Я приеду без повода

      Они познакомились в Питере. В Питере было совсем не по-Питерски жаркое лето и духота узких улиц, затхлость желтых — гнойных — стен, которые почему-то впивались в сознание чем-то блевотным, но при том совсем родным.       Андрей приехал покорять столицу русской культуры. Обычно «покоряют» Москву, но Андрей был уверен в своей исключительности и Москва была ему не интересна.       Город перестал его вдохновлять. Андрей, как и многие на самом деле, верил во всю эту ерунду про «художник должен быть голодным». Он изо всех сил бился головой о кирпичную стену со словом «ИССКУСТВО» огромными буквами. Именно так, с ошибкой, ведь у Андрея нет ничего правильного.       Это самое «исскуство» Андрей уже изо всех сил ненавидел, ненавидел все, что звали словом культура. Он чувствовал, что задыхается, что его внутренняя муза сдохла и неприятно воняет — или от алкоголя начали разлагаться внутренности — и что он не может ничего с этим поделать. Он задыхался в Краснодаре и убежал от этого в Питер. Куда бежать теперь он не знал и просто глотал сухими губами отвратительно горячий воздух.       Андрей раз за разом бегал по улицам, преимущественно ночным — ибо жара — но так даже лучше не правда ли? Касался кончиками пальцев надписей на стенах и бил-бил-бил себя по щекам, умоляя создать хоть что-то стоящее. А потом пил-пил-пил в любом из Питерских баров, потому что стоящее упорно не создавалось. Отвратнее только то, что не создавалось вообще ничего.       Он-то думал, что у него хоть что-то выгорит, но работал баристой в кофейне, коих по городу миллион, два через два, а все деньги сливал на алкоголь и сомнительные вещества.       Питер оказался не городом культуры. Городом дешевых наркотиков и зассаных подвальных баров.              Вся его напускная чопорность стала казаться Андрею пошлостью. И никакой эротичностью совсем не веяло, веяло скорее грязным сексом в подворотнях. Андрей разочаровался. В первую очередь в себе.       Федю он встретил самым трудным летом на третий год жизни в Питере. Он совсем не походил ни на коренных жителей, ни на стандартных приезжих, обычно пугливо-внимательных, торопливых и неуверенных. Федор смотрел на все прямо, словно был вырезан из камня. Андрей вряд ли бы точно ответил, что именно выдавало в нем эту силу, потому что на самом-то деле этот Федор был совсем еще малолеткой, со смешным хвостиком на затылке.       Нет, не смешным. Красивым       Оказалось, что Федя на год старше Андрея. Оказалось, что он вот-совсем-недавно-буквально-месяц-назад переехал из холодного Иркутска.       Оказалось, что он тоже уникальный. Только это решил не Федор, а сам Андрей.       С Федором было интересно все. С ним интересно пить вкусные коктейли с зарплаты. С ним хорошо наливать в пластиковые стаканчики отвертку и пить на скамейке детской площадки у Андрея во дворе. С ним спокойно сидеть на пристани и смотреть на воду.       Не заметно, но стремительно Федор влился в жизнь так плотно, что никого кроме словно бы уже не существовало. От него веяло прохладой Сибири и тяжестью тайги. Даже пахло от него чем-то неуловимо лесным, ненавязчивым. Чем-то хвойным. Пахло силой.       Силу эту выражали темные глаза, что смотрели на мир уверенно, без страха. Или может быть ровная спина, или широкие плечи. Федя был не похож на Андрея, он был не похож ни на одного человека, которого Андрей встречал бы в жизни раньше. Он был уникальным.       Федя писал музыку, много музыки, он работал казалось в любую свободную секунду. Даже когда они с Андреем гуляли порой по вечернему городу — что, к слову, разжал каменную хватку на его горле — Федя порой останавливался, глубоко вдыхал чуть влажный воздух и начинал наговаривать в диктофон телефона всплывающую в голове мелодию. Потом такие превращались в биты, или что еще более ценно в песни, которые оседали у Андрея в плейлисте и голове.       Андрей тоже наконец-то начал писать, заражаясь от Федора его горячностью, но в тайне боясь обворовать в Федоре этот нескончаемый энтузиазм. Почему-то привыкший заботиться только о себе Андрей не мог воспринимать Федора как ресурс.       Федор был кем-то большим. Большим, чем просто Федор из Питера. И Андрей рядом с ним становился кем-то большим, чем Андрей из Питера. Андрей для Феди был просто Андреем, без условностей и оговорок и почему-то это казалось великой ценностью. Андрей хватался за эту соломинку, за последнюю соломинку и последнюю надежду.       Федя иногда смотрел долго и внимательно. Тяжело. В таком его взгляде было все, и вопросы и ответы на них же и отцовское осуждение и… Любовь.       Федя был воплощением этого слова. Каждой клеткой тела. Он дышал ей, этой самой любовью. Никогда ранее не было у Андрея никого похожего, и даже мать, чья нежность сопровождала его детство не могла сравниться с Федором.       Холодный с виду — настолько, что даже самыми жаркими, душными днями приносил с собой прохладу — он любил все. И это самое «все» любило его в ответ.       Федор любил Питерское небо, что серело по любой причине. Любил дворы-колодцы, от которых у Андрея с первых дней сосало под ложечкой. Любил зеленую траву и таскал Андрея в парки. Любил бесконечные высоченные храмы и заново влюбил в них Андрея.       Любил дожди, что квасили улочки.       Любил котов с этих сырых улиц, гладил каждого, не брезгуя, и кормил кормом из Пятерочки.       Андрей смотрел на него, смотрел и не понимал, как это возможно.       Федя, у которого жизнь никогда не была легкой или даже просто счастливой, ярко смеялся на Андреевские шутки, на чихающих собак и перелетных птиц. Смеялся, смеялся без конца, рассказывал истории из жизни и смеялся. Смеялся от радости, проходя мимо уличных музыкантов, потому как его захлестывало эмоциями, и Андрей смеялся с ним вместе. Не смеяться было нельзя, смотря как Федор теряет на миг свою серьезность, свою внушительность, какую скалы копят тысячелетиями.       Андрей с ним улыбался искренне, не как раньше язвительно и зло. Ему не хотелось с ним пререкаться, из вредности отстаивать свою сомнительную правоту.       Федю хотелось обнять.       Но он, наверное, не понял бы.       Смущенный и почему-то напуганный, Андрей принес Феде свой текст. Вернее, включил один из тысячи битов, что оседали в их переписке в телеге и краснея и запинаясь зачитал свой текст. Федя улыбался, снова смеялся искренне и хлопал по спине.       Андрей под теплотой кофейных глаз плавился, как мороженное, которое ел полчаса назад и боялся смотреть в глаза. Собственный текст начал казаться слишком наивным, лишком сопливым, слишком подростковым. Слишком-не-Федоровским.       Но Феде нравилось.       Он еще чаще по возможности вытаскивал их в парки, и Андрей играл ему на гитаре, перебирая пальцами струны. Федя слушал, слушал внимательно и пил холодный морс из термоса.       Однажды они лежали на расправленном продавленном диване на Андреевской съемной хате. Андрей тихо рассказывал о работе. О кондере, что давно сломан, о дешевом кофе, который невозможно пить, о том, что из меню убрали все напитки с алкоголем и Андрея это печалит.       О людях. Людях, которых слишком много и при том нет рядо. О людях, которых Андрей ненавидит. Ненавидит и еще больше боится. О людях, которые опасны. Видит Бог, он не хотел бы грузить Федора подобным вздором и надеялся списать все на пьяный бред. Только Федя не отмахнулся, напротив сел и внимательно слушал.       — Ты самый темный человек, что я когда-либо встречал.       Обида кольнула в груди и, по-видимому отразилась на лице.       — Кто напугал тебя так сильно, что ты теперь ненавидишь все, что тебя окружает?       Андрей долго молчал, рассматривая трещины на потолке. Жалость к себе кислотой выжигала дыру в груди. Предательские слезы выступили на глазах. Слова Федора, теплота в его голосе, слишком болезненные вопросы. Все это было Андрею с-л-и-ш-к-о-м.       — Андрей? За что ты ненавидишь весь мир?       Еще пару месяцев назад это был бы справедливый вопрос и Андрей бы может даже ответил на него. Но теперь…       — Не весь. Я не ненавижу… Тебя?       — Ты ненавидишь себя. Себя ты боишься. И себе пытаешься сделать больно.       Еще никто не говорил Андрею об этом. И Андрей старался себе этого не говорить. Знал, конечно, но старался не думать. Слишком больно было в это верить. Слишком правдиво.       Еще пару месяцев назад Андрей бы отмахнулся и, конечно же, никогда не стал бы никому ничего доказывать. Но Феде отчаянно хотелось объяснить, что у него есть причины так думать.       — Можно я покажу тебе?       Чувствуя себя запредельно глупо, потому что Федор может и отказаться и тогда хрупкие надежды облетят осенней листовой им под ноги.       Но Федя кивнул и позволил схватить себя за руку и увести на крышу. Не спросил ничего, даже откуда у Андрея ключ, но выразительно приподнял брови.       Андрей в Питере уже три года и крыша стала его вторым домом. Они садятся на заваленный сигаретными бычками пол, и Андрей закуривает. Курит и молит, собираясь мыслями. Его трясет, и он все никак не может заговорить, чувствуя, как слова встают барьером сковывая горло.       — Видишь тот дом? Где сгорела крыша. Его подожгли какие-то долбоебы, потому что… Потому что. Просто кинули в открытое окно бутылку с зажигательной смесью. Им было смешно и нечем заняться, а в итоге погибли люди. Девочка маленькая задохнулась угарным газом… А мои соседи снизу — типичные алкоголики. И у них трое детей. Отец бьет мать, мать бьет детей. И все по кругу.       Андрей замолчал, дыша словно пробежал марафон, слова давались слишком тяжело, слишком сложно было давить их из себя, и они не передавали и сотой доли того, что он чувствует, но Федор по-прежнему слушал внимательно и следил за Андреем.       — Ты прав, наверное. Больше всего я ненавижу себя, но все они… Почему они так жестоки? Их я тоже ненавижу, понимаешь? Нет, наверняка не понимаешь, ты слишком их любишь, но… Посмотри!       Андрей торопливо выдернул футболку, что до этого была заправлена в джинсы и приподнял, оголяя живот. Кожа покрылась мурашками от ветра. А еще от внимательных глаз, что тут же устремили свое внимание на широкий уродливый шрам.       Андрея пробило током, когда холодные пальцы коснулись горячей кожи, ласково обрисовывая контур белесой полосы. Андрей этот шрам — как и все, которые носил — ненавидел.       — Это… Меня пырнули ножом. Реалии подворотен, ничего… Выдающегося. Я, наверное, жалею, что тогда выжил. Я хотел бы умереть, знаешь? Хотел бы, например, заснуть и не проснуться, просто закрыть глаза. Я часто прихожу сюда и каждый раз думаю, что не хочу больше так. И каждый раз почему-то останавливаюсь.       Он помолчал несколько секунд, все еще ощущая ладони на своем животе, впрочем, не имея ничего против.       — Не знаю зачем гружу тебя этим. Не стоило…       — Я… Рад, что ты поделился, Андрей.       Снова противные, предательские слезы и Андрей отводит глаза, не желая смотреть на Федора.       — Расскажи мне, Андрей. Расскажи мне, почему жизнь тебе так противна.       — Потому что это больно. А еще потому что я чертовски устал. Я… Иногда у меня просто нет сил встать с кровати. Нет сил умыться, чистить зубы. Нет сил смотреть на себя в зеркало. Нет сил ни на что. И тогда мысли, мысли со всех сторон. О проебаных шансах, о собственной ненужности. Наверняка ты не знаком с этим чувством, Федор, но нет ничего более омерзительного, чем собственная бесполезность. Когда закрываешь глаза и понимаешь… Что если ты сдохнешь, если все же сделаешь шаг в пропасть, если решишься, то ничего не изменится. Совсем ничего.       — От чего же, Андрей?       — Потому что я нахуй никому не сдался. Потому что плачут по уникальным, таким как ты. А забитые циники как я сдыхают неизвестными и быстро испаряются, словно бы их не было. У меня был друг, такой, о каком бы только мечтать. Он был похож на тебя, я дорожил им. Но не смог спасти, не удержал, не уберег. И вот о нем можно скорбеть, можно плакать. Необходимо помнить, я помню. А от меня никакой пользы, Федор. Я лишь оболочка.       Федор в порыве обнял его, и Андрей уткнулся в плечо, вдыхая уже родной запах хвои и Сибирского холода. Его трясло, мысли сбивались в торопливые кучи, он заикался и часто-часто облизывал губы.       — Я устал себя ненавидеть. Устал жить эту жизнь. Я просто… Просто хочу, чтобы это кончилось. Хочу, потому что мне страшно смотреть по сторонам, потому что страшно от того, насколько мир огромен и насколько я мал. Мал и ничего не значу. Федор, как ты с этим справляешься? Откуда в тебе столько терпимости к злости? Как хватает сил не делать другим больно? Как?       В конце все же не выдержал и разрыдался в Федино плечо. Слезы все катились и катились из глаз, он хлюпал носом и внутри разрасталась пустота. Когда наконец слезы закончились, Андрею он сам начал казаться выжатым лимоном. Он устал еще сильнее. Быть может счастье — это просто не про него? Ведь не могут все люди на земле быть счастливы.       — Андрей… — шепотом позвал Федор, заглядывая в зареванное лицо — Мне бы так хотелось тебе помочь. Если бы я только знал как, Андрей. Это неправда, ты нужен, очень нужен. Не бывает, чтобы человек совсем был не нужен, просто ты боишься увидеть.       — А если я ошибусь, Федор? Подумаю, что кому-то не все равно, а окажется, что это неправда. Не лучше ли никому не верить?       Оба замолчали, думая о своем. Андрей изредка поглядывал на задумчивого Федора, непривычно напряженного.       — Ты не прав. Ты нужен. Мне нужен, понимаешь? — Упрямо повторил он — И мне не плевать на тебя. Надеюсь, однажды ты поверишь.       Не подавая вида — привычка скрывать свои чувства с Андреем почти с рождения — они вернулись в квартиру. Но у Андрея сердце зашлось бешенным ритмом, стремясь вырваться из тела. Андрей засыпал спокойно, не помня, когда ушел Федор.       Случаются в жизни такие разговоры, после которых ты уже не можешь смотреть на собеседника как прежде.       Не сказать, что этот разговор изменил все. Федор все так же любил мир. Андрей все так же ненавидел. Но открылось что-то новое, такое, на что Андрей словно и был не способен. Андрей ненавидел мир, но любил Федора. Любил тихо, молча, но очень искренне.       Смеялся с ним, удивляясь, что все еще может это делать. С трудом, но вставал с постели, иногда даже заставляя себя прибираться. Иногда ел, иногда спал. Месяцы сменяли друг друга, но Андрей удивленно отметил для себя, что пережил зиму подозрительно легко. Легче, чем раньше. Даже немного пополнел к лету, уже не напоминал узника концлагеря. Федор этому почему-то радовался.       Однажды Федор серьезно попросил:              — Андрей, завязывай с наркотиками.       — Но почему, Федь? Неужели это важно?       — Важно. — коротко отрезал тот.       А потом, следующим жарким июнем, Федор уехал. Сказал, что не на всегда, но на долго. Уехал и словно бы увез с собой оставшуюся в Андрее любовь. Выключил свет.       Снова стало пусто и холодно. Снова гнойниковые стены душили и хотелось расшибить лоб о стену, где большими буквами написано «ИССКУСТВО».       Провожая Федю на поезд, Андрей обреченно подумал, что это конец. И стало до ужаса тошно, так тошно, что он бы лег под этот поезд.       Но Федор не забыл про него. Не забыл и писал-писал-писал. Андрей отвечал, и Федя звонил ему, смеялся в трубку. Смеялся тепло и радостно, и Андрей улыбался. А потом пил-пил-пил и засыпал, забываясь, чтобы утром с трудом подняться на нелюбимую работу и снова делать вид, что он жив.       Одному душным летом было хуже, чем в осеннюю слякоть, ведь тогда с ним был Федор и их встречи в маленькой квартире, или в скверах, или в парках и барах дарили больше тепла, чем яркое солнце.       Андрей смотрел на себя в зеркало, кривил тонкие губы в презрительной ухмылке и день за днем все реже улыбался. Не брал гитару, не кормил дворовых серых котов.       Потом перестал отвечать на звонки.       Только редко писал в телеге, а Федя казалось понимал, казалось чувствовал его тоску и словно в каждом предложении извинялся. За то, что уехал, за то, что бросил, за то, что оставил одного. И все равно писал, скидывал биты, скидывал песни и от них веяло летом, веяло теплом и той любовью, которую Федя увез с собой.       А потом стало настолько невыносимо, что Андрей почти каждый день поднимался на крышу, смотрел на редких птиц, вдыхал сырой воздух и… Хотел сделать шаг, каждый раз хотел, потому что дышать вновь было нечем. А потом вспоминал ласковые глаза и в страхе спускался обратно. И пил-пил-пил.       А после, удивляя самого себя, в середине августа Андрей слёзно попросил отпуск и аванс, собрал вещи в рюкзак — который остался почти пустым, почти не нужным, вмещая зарядку и пару сменных футболок, а еще тетрадь с текстами — и повесив гитару на плечо, он купил билет на ближайший поезд до Иркутска.       Было тревожно, страшно, что его и не ждет никто, ведь он даже не знает точно куда едет и как будет искать такого нужного ему человека. Страшно от своей решительности и еще страшнее от отчаяния в собственных глазах. Но горячий август проникал в легкие, а знакомый голос в голове умолял не сдаваться (как делал это тысячу раз в лицо в моменты слабости). Потому Андрей приехал на вокзал за час до отправления и сел на перроне, следя глазами за уползающими в никуда хвостатыми поездами, гадая увезет ли один из них в свою неизвестность, или Андрей все же станет немного счастливее.       Душный, забитый человеческими телами вагон, люди, что машут кому-то через стекло и вытирают крупные, капли со лба. Бегущие за поездом, от чего-то горько рыдающие, они оставались на станции, отрываясь точно листья от дерева-матери. А Андрей не чувствовал тоски по тому месту, что так долго звал домом. Может потому, что домом оно ему так и не стало и только сильнее топило его и так пробитый корабль. Он ехал с каким-то предвкушением. На кончиках пальцев ощущая какую-то особую магию. Закрывал глаза и выступали тихие слезы, но они не были горькими или больными, они были с ноткой восторга и сердце заходилось, охватывая его этим восторгом с ног до головы.       Андрей впивался взглядом в проносящиеся деревья, в темные хвойные леса и словно бы чувствовал этот знакомый уже до ужаса запах. И тепло, пропавшее было, вновь разливалось внутри.       С ним ехал мужчина, лет сорока, который почти всю дорогу спал и только на стоянках звонил своей жене и тысячу раз повторял, что любит ее и просил целовать их дочь. Наверное, еще год назад — до знакомства с Федором — Андрей бы пожелал этому мужчине разбить телефон о голову, но теперь радость за другого пролетала яркой вспышкой, на другом конце отвечали нежным лепетанием, пусть и слова было невозможно расслышать.       Два раза подсаживались женщины, но те проезжали самую малость и в скором времени выходили. Только под самый конец появился парень, чуть старше самого Андрея и с интересом гипнотизировал гитару.       — Играешь? — спросил незнакомец.       — Играю. — с какой-то нерешительностью ответил Андрей.       — Сыграешь мне что-нибудь? Меня, кстати, Максим зовут.       Меня-кстати-зовут-Максим спел с Андреем Цоя и почти восхищенно подпевал Оксимирона. Андрей всматривался в сумерки и с каким-то ранее незнакомым оттенком отчаяния пел: «кажись мы, как тяжелые травмы, несовместимы с жизнью», и удивлялся, откуда это в нем взялось.       Андрей пел Максиму еще много что, такое, какое Максим никогда не слышал и такое, какое Максим знал наизусть. А потом Максим спросил:       — К кому ты так отчаянно пытаешься вернуться? — Потом потупил взгляд, замялся и тихо прошептал — Мне просто так показалось… Так, наверное, поют только если очень по кому-то скучают. Может я не прав?       — К тому, с кем мне было счастливо и легко.       Больше они не говорили и Максим скоро вышел. А Андрей еще долго думал над тем, что он сказал. Слово-то какое… «Вернуться».       Иркутск встретил Андрея теплом, но не таким, какое было в Питере, а таким, которое дарил Федор. Наверное, он просто впитал его в себя, стал продуктом места, что его воспитало и Андрей был окрылен этой мыслью. Долго стоял, вдыхая терпкий запах железной дороги и пыли, что час назад прибил легкий короткий дождь. Дышал новьем, чем-то другим, отличным от него, мрачного и измученного. И все же решился набрать такой желанный номер.       — Здравствуй…       — Андрей? Привет, ну как ты? Как…       — Федор, Я… Я приехал в Иркутск, знаешь… Стою на станции и… Не знаю, правильно ли, может у тебя и времени нет, я-пойму-просто-сниму-квартиру-поэтому…       Слова превращались в бессвязный лепет, ведь он и сам не мог себе до конца объяснить, что делает в этом незнакомом ему городе. Но Федор прервал его коротким смехом.       — Ты в Иркутске? Ты правда приехал? Честно?       Андрей часто-часто закивал, но потом вспомнил, что собеседник не видит и быстро проговорил:       — Да-да, стою на станции и…       — Я приеду. Я рядом, подожди буквально пятнадцать минут.       Он снова рассмеялся.       — Надеюсь я не отвлекаю тебя и…       Не зная, что еще можно сказать, Андрей заглох и через несколько — бесконечных — секунд Федор сказал уже более спокойно и серьезно:       — Андрей… Я рад тебе. Я очень скучал.       Федя был весь в дородной пыли, загоревший, улыбчивый. Вокруг глаз собрались мелкие морщинки, что появляются от частого смеха. Он сначала остановился в нескольких шагах, а потом почти снес Андрея с ног, утыкаясь носом в шею. Горячее дыхание щекотало кожу, и Андрей до хруста ребер обнял его в ответ. Рюкзак свалился с плеча и повис на локте, но было все равно. Рядом был Федор. Федор, который его не забыл, который был рад ему, который был счастлив его видеть.       — Что за повод?       Андрей шумно втянул воздух, словно только сейчас появилась возможность дышать полной грудью, словно Федор был его кислородной маской.       — Я приехал без повода.       И снова этот смех. Яркий, искристый. Его не хватало.       Наконец вышли из вокзала и побрели в сторону зеленых крон деревьев. В сторону леса и, как оказалось, Фединого дома. Запах железной дороги сменился запахом сухой травы. А потом с неба начали падать тяжелые крупные капли дождя. Одежда, нагретая солнцем, впитывала воду, липла к коже, а Андрей на это лишь смеялся. Федор смеялся тоже и пританцовывая шел под охлаждающим дождем, не заботясь уже словно ни о чем. А потом резко развернулся, коснулся указательным пальцем шершавой — Андрей пару дней не брился — щеки и, пока Андрей соображал, что произошло, ущипнул его за нос. И с гоготом сорвался с места, стремительно удаляясь.       Андрей резко рванул за ним и уже через пару мгновений сжимал его в объятиях. Так они стояли посреди поляны с луговыми цветами. Дождь шлепал по листьям и земле. Андрей был счастлив. Впервые, за долгое время.       — Ты пахнешь как свобода. Как дым костра, как хвоя, как травяной чай, как… Как дом.       Федя остановился, посмотрел внимательно и ответил. Своим особым серьезным тоном. Тоном н-е-б-е-з-р-а-з-л-и-ч-и-я.       — Ты пахнешь как усталость. Как тревога и страх. Прости… Прости, что оставил тебя, Андрей. Я не думал, что тебе будет так плохо.       А ведь Андрей не успел ничего рассказать, не говорил, как было плохо одному, как снова трудно стало встать с кровати и как ему не хотелось жить.       Конечно, Федор был ни в чем не виноват. Андрей бы не посмел в чем-то его упрекнуть. И не хотел думать сейчас ни о чем, кроме того, что Федя рядом, что Федя дышит с ним одним воздухом. О том, что ему до ужаса хочется знать, чем Федор живет, как поют здешние птицы, какие отсюда красивые закаты.       И ведь на самом же деле ничего нового, те же дома, те же деревья. То же небо и такие ненавистные люди. Но дышалось легче. В принципе дышалось. Не затхлостью квартиры и страхом, а луговыми цветами и травой. Радостью. Не в городе дело, далеко не в стенах. Дело в Федоре, в котором уверенность древних скал и холод Сибири.       Может мысли от счастье не такие глупые, какими казались еще недавно. В конце концов, есть же психологи и антидепрессанты, есть что-то что сможет ему помочь. Чтобы этот короткий миг счастья, этот восторг сохранился в памяти. Федор, держащий в руках кусок лета. Жизнь без боли. Жизнь, а не то, что происходит с Андреем. Неужели чтобы осознать это, нужно было пройти через стольких людей. Чтобы найти своего нужно обойти кучу чужих.       Иногда необходимо приехать без повода. Пусть именно это и им станет.