ронин
16 июля 2024 г., 00:53
Не повезло в этот вечер тем, кто в ресторане «Принцесса Бари» решил скрасить один из своих вечеров так, как это обычно делают скучающие от жизни богатеи. Ресторан с пятью звездами «Мишлен» и панорамным видом на реку предлагал посетителям особую трехчасовую программу для гурманов, состоящую из пяти курсов, плавно переходящих из одного в другой.
Гастрономическое путешествие превратилось в трехчасовой кровавый ад. Битые тарелки под ногами, каждая из которых стоила не менее сотни баксов. Литры теплого сакэ, разлитые по полу, смешивающиеся с еще более теплой и свежей кровью — потоки золотистого алкоголя соединялись с темно-бордовыми реками и медленно стекали по направлению к выходу, что говорило о неровности пола, допущенной во время проектирования здания по ошибке. К выходу бежали и люди. У дверей их встречала банда головорезов в балаклавах и черных полуспортивных костюмах. Они любезно пропускали «мирных» вперед, давая возможность сбежать отсюда в ужасе, но каждого, кто причастен к «уличным» делам, они разворачивали и откидывали обратно, к центру зала, где их встречали либо голыми руками, либо разрезами серебристых катан, при каждом взмахе издававших характерный металлический звук.
Одну из стен ресторана занимал огромный — от пола до потолка — портрет красивой молодой принцессы, выложенный тысячами кусков редкого витражного стекла. Теперь героиня сказок вся была испачкана брызгами крови, которые лениво стекали вниз — и в этом даже была своя красота. Светлые деревянные столы, сделанные из дорогостоящего трехсотлетнего кипариса, побагровели так, что их вряд ли теперь можно будет отмыть, даже если на пару суток опустить в бассейн с хлоркой и отбеливателем. На одном из таких столов плашмя лежал человек, уже не способный оказывать сопротивление, и один за одним получал хлесткие удары — еще пара таких, и он отключится, а затем захлебнется своей собственной кровью. Такой исход ждал большинство из тех, кто еще пытался отбиваться.
— Понравилось угощение, кусок дерьма? — Хосок одной рукой крепко держал жертву за ворот пиджака, а другой наносил один за одним методичные свинцовые удары прямо по лицу. — Говорил же тебе, что пора идти к мамочке, а ты все не слушал, — костяшки прилетают в височную область, и глаза человека закрываются, по-видимому, навсегда, — сейчас бы слушал сказочки, лежа в теплой кроватке, а ты все не слушал. Но похоже, что моя колыбельная пришлась тебе по вкусу? Убаюкивает вполне неплохо.
Хосок довольно смотрит на результаты трудов и отходит на шаг назад, просовывая окровавленную руку себе в карман. Он пока не ощущает боли, но знает, что она придет потом, когда его организм перестанет вырабатывать кортизол, дофамин и адреналин с такой бешеной скоростью. Он выуживает сигарету и умело поджигает ее бензиновой зажигалкой, параллельно буднично крича через все помещение:
— Чимин, у меня всё.
В ответ на это слышится резкий треск и шебуршание, свидетельствующие о процессе противоборства. Из коридора, ведущего к уборным комнатам, появляется Чимин, стальной хваткой держащий за волосы одного из тех, кого они считали ублюдками. Парень волочился по полу, оказывая сопротивление, и издавал характерный крик, не имевший смысла, поскольку такая мелодия заводила ярость Чимина еще больше.
Было видно, что он рыщет глазами по всему залу, пуляя молнии из глаз туда и сюда, и взгляд этот отчетливо выражал мысль, крутившуюся у него в голове: «Что бы еще такого придумать?» Хосок с любопытством стал наблюдать, и его сухие губы, зажавшие тлеющую сигарету, растянулись в широкой ядовитой улыбке.
Чимин схватил с пола половину разбитой бутылки, в которой еще недавно плескалось просекко, и с грохотом швырнул бедолагу об барную стойку. Характерный хруст, который издало его тело, не указывал на положительный исход. Тот пытался упираться, однако одной рукой Чимин схватил своего пациента за горло, а второй со всей дури всадил «розочку» прямо в лицо и резко провернул по часовой стрелке.
Вопль, разнесшийся по помещению, был оглушительным настолько, что, казалось, вот-вот от него лопнут панорамные окна, а Хосок невольно чуть поморщил лицо, произнося тихое, но восхищенное «оу». Совсем скоро несчастный безвольно упал на скользкий каменный пол, онемевшими конечностями задевая стулья и беспомощно отбрасывая их в разные стороны.
— Решил пооригинальничать в конце? — Хосок.
— Финал всегда должен быть красивым, — непринужденно говорит Чимин, закидывая назад голову, чтобы смахнуть упавшую на лицо челку яркого угольного цвета, и кивает в сторону руки Хосока. Тот без слов достал пачку сигарет и протянул товарищу.
Чимин вытащил сигарету, благодарно кивнул и удовлетворенно распластался на тряпичном диване в центре зала, широко раскинув руки и ноги и возведя лицо к потолку с закрытыми от усталости глазами. Хосок последовал за ним, вместе с тем коротким жестом отдавая приказ своим парням покинуть помещение.
— Бойцы у северных нынче никакущие, надо сказать. Только завидят лезвие — сразу страх щенячий в глазах. Крови стали бояться. Словно толпа беспомощных детишек. Так и хочется им соску в горло запихнуть, — говорит Хосок, доставая еще одну сигарету.
— Они никогда не отличались интеллектом, — отвечает Чимин. — А мне всё брыкающиеся попались. Заебался им руки заламывать, — он обводит пространство внимательным взглядом. — Точно всё?
Хосок задерживает взгляд на одном хиленьком парнише, оставшемся без ног, который вместо вопля издавал уже предсмертный агонический хрип, и, как раздавленный колесом дождевой червь, предпринимал попытки куда-то ползти.
— Псам скажем дочистить тут всё. А нам пора. Чонгук где?
Как только этот вопрос вылетел из его уст, помещение вновь пронзил невыносимый, нечеловеческий не то крик, не то рёв — от этого звука и одному, и второму пришлось чуть зажмуриться.
— Заканчивает, — констатирует Чимин. Хосок усмехается.
Спустя минуту крики затихают. Еще через минуту из коридора, ведущего в один из закрытых залов, предназначенных для приема вип-гостей, вышел Чонгук. Руки его — от кончиков пальцев до самого основания плеч — были полностью красными. Он пытался отдышаться, и лицо его выражало явное недовольство.
— Несговорчивая тварь, — он подходит к столу. Взгляд задерживается на бокале, на дне которого еще плескался алкоголь. — Все ногти пришлось выдрать, сука, — он разжимает кулак и опускает вырванный с мясом человеческий глаз прямо в бокал. Своеобразный коктейль вместо мартини с оливкой. — Подарок, — заявляет Чонгук.
— Какая мерзость, — Чимин морщится, невольно наблюдая за круглым белком, плавающим в белом вине.
— Эта мразь не оставила мне выбора, — отвечает Чонгук и устало плюхается на третий из диванов, которые окружали центральный стол. — В следующий раз ты будешь этим заниматься, — говорит, обращаясь к Чимину, и тянет руку в карман брюк, чтобы достать сигарету. Белая бумага пропитывается красным — но вкус табака, смешанный со вкусом крови, кажется привычным. — Зато теперь мы знаем, где эти уроды построили себе новый штаб.
— Ну и где же? — спрашивает Хосок.
— Прямо рядом с дворцом в центре города. В следующий раз будем убивать с видом на сад и думать о династии Чосон, мать твою.
После бойни Чонгук всегда был спесивым, злым и острым на язык, что шло вразрез с его обычными спокойствием и хладнокровностью, которыми он распоряжался в обычное время. Во время боя же в нем просыпалась особая звериная сущность — ярость в его глазах питалась страхом, который источался из глаз его врагов. А особая жестокость применялась им не так часто, но довольно точечно. Если Чонгук поставил себе цель заставить противника страдать, заставить каждой клеткой прочувствовать дьявольскую боль, то не стоило сомневаться в том, что он это сделает, и ни один мускул на его сосредоточенном лице не дрогнет.
Это несоответствие между складом характера и манерой поведения всегда казалось Чимину сексуальным. Ему нравилось рассматривать Чонгука сразу после драки: губы приоткрыты в попытке восстановить дыхание, брови чуть сведены к центру от напряжения, в глазах все еще дотлевает яркий огонь безумия. Это сочетание куража, усталости, злости и сосредоточенности делало его образ привлекательным, поэтому Чимину нравилось за этим наблюдать. Исподтишка. Аккуратно. Только наблюдать, не позволяя никаким другим мыслям зарождаться в его беспокойной голове, поскольку он хорошо знал это слово — «нельзя».
Образ альфы Чонгука был полностью противоположным образу альфы Хосока. Тот был хладнокровным и безмятежным всегда, в какой бы ситуации он ни находился и чем бы ни были заняты его руки. Он мог вырывать человеку глотку собственными ногтями, громко материться, шипеть, но глаза его сохраняли бесстрастность и в момент боя, и сразу после, когда его тело расслаблялось, а походка становилась размеренной и протяжной — такой, будто он прогуливается по лазурному песку где-то рядом с океаном, а не обходит еще остывающие трупы врагов.
В роли лидера клана омега Чимин совсем недолго чувствовал себя неуютно. Недоверие к самому себе и очень глубоко скрытая неуверенность пропали достаточно быстро, стоило только пару раз показать окружающим, где их место и что им дозволено говорить.
Надо сказать, что вопрос о принадлежности главы клана к противоположному полу на общем собрании встал только один раз: в тот самый день, когда Чимина титуловали и он вместе с высшими членами администрации и старшими товарищами закатил празднование в честь своего назначения в одном ресторанчике на юго-востоке города, который они держали под своим контролем уже не первый год.
Тогда один из ублюдков (чье имя Чимин помнил до сих пор), ужравшись смесью виски, сакэ и и абсента, во время своего тоста, адресованного Чимину и остальным членам клана, позволил в своей речи сказать:
— Господа. Я бесконечно рад тому, что сегодня произошло настолько знаменательное, поистине историческое событие. Впервые, как вы знаете, в истории главой нашего великого клана стал омега. И это значит, господа, что теперь мы сможем наслаждаться не только силой и бесстрашием, но и красотой, которая ослепляет наши глаза!
Прошло ровно тридцать секунд с момента произнесения этих слов до того момента, когда голова Пак Хансоля стала беспорядочно кататься по серому кафельному полу, как сраный баскетбольный мяч.
Прямо на столе стоял Чимин с невозмутимым выражением лица, стальной хваткой держащий серебристую катану, которая всегда доносила мысль понятнее, чем какие-либо слова. В зале повисла напряженная тишина.
Чимин стал говорить, вместе с тем неторопливым движением вытирая лезвие катаны о белоснежную рубашку и просовывая ее обратно в ножны.
— Господа, — голос его был мягким и тонким, но спокойным и невозмутимым. — То, что я скажу сейчас, я скажу всего лишь один раз. Понять или не понять меня с первого раза — это выбор каждого из вас, — он окинул взглядом присутствующих. — Каждый из вас имеет право считать меня слишком юным для этой роли. Слишком неопытным для этой роли. Слишком слабым для этой роли. Каждый из вас имеет право критиковать мои действия. Оспаривать мои решения. Не соглашаться со мной, и я клянусь. Я клянусь прямо сейчас: ни одна тема не будет для вас под запретом. Ни одна тема, кроме той, которая была поднята этим господином прямо сейчас.
Он замолчал и стал медленно окидывать взглядом каждого, с наслаждением наблюдая испуг и недоумение в их глазах.
Через минуту он продолжил:
— Все ли вы меня услышали? — он произнес достаточно громко, продолжая разглядывать лица присутствующих и собирать короткие одобрительные кивки. — Славно. Есть ли у кого-то возражения, которые он хотел бы озвучить прямо сейчас? — он проделал то же самое, но собирая теперь кивки отрицательные. — Замечательно. Я, в свою очередь, приношу извинения за некоторые доставленные неудобства. И призываю продолжить празднование, раз более мы не наблюдаем никаких препятствий.
Гости нарочито громко, с наигранным весельем продолжили торжество. Никто не посмел подойти и притронуться к телу убитого, и они только нервно и изредка поглядывали на его голову, продолжавшую валяться где-то на полу.
Чимин горделивой походкой возвратился к своему месту. По пути он успел поймать два выражения лица, каждое из которых привело его в состояние внутреннего восторга. Первое принадлежало Чонгуку — Чимин заметил застывшую ухмылку и блеск в глазах, и смесь эта говорила об одобрении.
Второе принадлежало Намджуну. Он смотрел с опаской, с недоверием, со злой обидой: «Так могут обижаться только альфы», — думал Чимин. Еще вчера Намджун занимал место одного из четырех глав клана «88 бешеных», пока молодой и дерзкий омега не вызвал его на бой. Занять руководящую должность не так сложно: достаточно вызвать одного из предыдущих руководителей, но есть одно «но». Победить одного из тех, кто уже добрался до вершины, представляется задачей невыполнимой для обычных людей.
Но Чимин никогда не был обычным, и ему было нечего терять. Он долго готовился к этому, и в тот знаменательный день на глазах у десятков собратьев он вызвал не Чонгука, или Сокджина, или Хосока, но он вызвал именно Намджуна — человека, который был выше и шире его раза в полтора. В самом этом акте было заключено выражение крайней степени наглости и даже бесцеремонности.
Это не был легкий бой. Он длился несколько мучительных часов, и за ним пристально наблюдали избранные члены клана, поскольку событие это в самом деле должно было стать историческим. Но Чимин позволил себе упасть сначала на колени, а затем на спину только после того, как Намджун упал навзничь, сраженный одним последним точечным ударом, которому Чимин обучился, много лет подряд занимаясь ушу.
Теперь Чимин смотрел на Намджуна сверху вниз, кушая ненависть из его глаз и облизывая губы после вкусного ужина. И имел на это право. Он выбил себе это место честно, и никто не смел оспорить его положение.
Чимин сильно хотел стать похожим на тех альф, которые сплошь и рядом окружали его. Он всегда красил волосы в черный. Он всегда принимал препараты, подавляющие запах. Он не хотел привлекать к себе неприятное для него внимание. Он не хотел, чтобы люди позволяли себе смотреть на него косо. Он знал про себя, что убьет каждого, кто посмотрит на него хоть как-нибудь не так, но он принял решение не провоцировать специально. В этом был его акт протеста. Или проявление тайной неуверенности в себе — такого мнения придерживался Хосок, о чем никогда, естественно, не говорил вслух.
Это событие произошло ровно один год назад. Ну а сейчас:
— Мне пора ехать, — говорит Хосок и встает с дивана; перешагивая тела, он направляется к выходу.
— Точно не хочешь взять нас с собой? — говорит Чимин вслед.
— Надо будет сделать все по-тихому, так что вы мне не нужны.
— «По-тихому» одному убрать порядка тридцати охранников? Чтобы вызволить брата из тюрьмы. Это так в твоем стиле, Хосок, — произносит Чонгук.
Они обменялись ухмылками.
***
***
Чтобы расправиться с охраной, выудить ключи и открыть камеру, у Хосока ушло не более часа. Полицейских Хосок не убивал, но любезно вырубил их, подарив возможность после пробуждения изрядно побегать в ахуе от того, что они, вооруженные по горло, смогли допустить побег из тюрьмы того преступника, чей побег допускать было совсем нельзя. Четыре года назад Сокджину назначили срок в смешные сорок лет заключения строгого режима — за все те статьи, которые удалось натянуть на это дело, или за ту информацию, которую кто-то про него слил. Клан же принял решение сократить срок до изящных четырех лет, договорившись по прошествии этого времени завязать с заигрыванием с федеральной полицией. Копы для них сродни мусору, однако во всем нужно знать меру. Хосок что-то довольно весело насвистывал себе под нос, пока разбирался с замудреной замочной скважиной и орудовал тяжелой связкой ключей, которую с легкостью отбил у зазевавшегося охранника. — А ты с годами стал запаздывать, я погляжу, — протянул Сокджин, смотря на часы, висевшие на стене камеры. Он растянулся на тюремной койке в ленивой позе, подложив руки себе под голову. — И тебе добрый вечер, — ответил Хосок. Сокджин с ухмылкой на лице стал разглядывать уже запекшиеся пятна крови на рубашке своего названного брата, которая скрывалась под кожаной курткой. — Западные? — спрашивает он. — Северные, — чуть улыбаясь, отвечает Хосок. Они никуда не торопятся, покидая территорию тюрьмы, будто совершают непринужденную прогулку, а не побег, о котором точно потом расскажут в новостях. Выйдя за тяжелое ограждение, ворота которого Хосок открыл с помощью той же связки ключей, Сокджин поднял глаза к небу и глубоко вдохнул свежий воздух. — Соскучился по свободе, хочешь сказать? — спрашивает Хосок, обращая внимание на поведение друга. — Что-то в этом есть, — рассуждает Сокджин почти философски. — Это похоже на пост. Когда самостоятельно чего-то себя лишаешь, очень приятно потом это ощутить на вкус. Пока они перекидываются парой фраз, они опираются на капот мерседеса Хосока и закуривают. — На, это подарок тебе, — говорит Хосок и протягивает Сокджину связку ключей от тюремных замков. Сокджин ухмыляется. — Оставлю себе в качестве сувенира, — сделав глубокую затяжку, он вслед за этим спрашивает: — Даже немного обидно, что ты пришел один. Неужели Намджун и Чонгук не успели соскучиться по мне? — Я сам решил прийти в одиночку, — Хосок докуривает и бросает сигарету на асфальт, после чего начинает двигаться к двери автомобиля, — чтобы не делать лишнего шума. Кстати, Намджуна больше нет. Сокджин следом садится в салон. Хосок заводит двигатель. — Неужели смерть смогла догнать старого демона? И как это было? Хосок поворачивает руль и, грубо пересекая двойную сплошную, выезжает на шоссе, за минуту разгоняясь до удовлетворительных ста сорока километров в час. — Да жив он, — отвечает. — Если бы подох, мы бы прислали тебе памятную открытку, — усмехаются. — Но он теперь понижен до старшего. Уже год как. — И вы решили не рассказывать мне об этом? Я лишился брата, а вы не сообщили мне? Довольно грубо с вашей стороны. — Сам же хотел «взять паузу» и отдохнуть от дел, вот тебя никто и не тревожил по пустякам, — Хосок смотрит лукаво. — Ну и как тебе санаторий? — Вполне неплохо. Знаешь, я чувствую, как будто перезагрузился. Прогулки на свежем воздухе. Чтение. Телевизор по вечерам. Бассейн по воскресеньям, — Сокджин поднимает указательный палец и вздергивает бровь. Хосок усмехается в ответ. — Только вот руки стали чесаться, — он оглаживает костяшки запястий, — Но ты мне расскажи лучше, что с Намджуном произошло? — Держись крепче, — Хосок поворачивает голову. — Помнишь парнишку Чонгука, которого он под свое крыло взял? — Какого? — Сокджин смотрит на него с любопытством. — Вспоминай. — Да ну-у-у, — Джин поморщился и засмеялся так, как будто Хосок хочет наебать его совсем уж по-детски. — Тот самый, про которого мы еще Чонгуку говорили, мол, нахуя ты с ним возишься? Хосок кивнул и стал смотреть на дорогу. — Быть не может, — Сокджин говорит голосом, выражающим недоверие, и тихо смеется. — Я не верю. — А я тебе говорю. Я тоже был уверен, что Чонгук его таскал за собой в качестве развлекаловки и что планы у него были совсем другие, а нет. Чонгук его всему научил. Вырастил. А тот пришел и вызвал Намджуна. Все честно было. Я сам видел от начала до конца. — Поразительно, — Сокджин стал задумчиво смотреть на дорогу. — Он же еще и омега… — Не стоит недооценивать. Хочу тебе сказать, что парниша у Чонгука получился просто бешеный, и весь год у меня не возникало к нему никаких вопросов. Он, правда, в гневе становится неуправляемым, так что за ним приглядывать нужно. Но во всем остальном… — У меня нет предубеждений относительно того, что омеги могут быть хорошими воинами, — отвечает Сокджин, — но вот Чонгук… — Они не пара, — отрезал Хосок и посмотрел на Сокджина. — В самом начале мы даже обсуждали с ним это. Чонгук сам предложил ввести табу. Никаких отношений. Все строго. Сокджин усмехнулся и с нотой издевки в голосе спросил: — И у них ничего не было? — Такие подробности я вынюхивать не стал, — спокойно отвечает Хосок. — Хочешь, спроси сам. Мне, если честно, глубоко поебать. Пока это не влияет на наши общие дела. Так я для себя решил. Чонгук всегда умел держать себя в руках. А Чимин пока еще слишком сильно переживает по поводу того, что о нем думают окружающие. Волосы красит. Беспокоится. — Правильно делает, — Сокджин приоткрывает окно и высовывает наружу руку, ловя потоки идущего навстречу воздуха. — Его можно понять. Хосок рассказывает Сокджину еще несколько новостей, которые случились за эти четыре года. Джин быстро оказался введенным в курс дел. Расширение влияния к северу и центру. Стычки с федералами. Ничего нового по своей сути. Сокджин почувствовал, что будто и не уходил вовсе. Но все эти разговоры заставили его почувствовать приток адреналина — уж очень не терпелось вернуться к делам. Какое-то время стали ехать молча. Хосок крепко держал руль одной рукой, стуча пальцами по черной коже. Лоб его был слегка нахмурен. Сокджин хорошо знал это его выражение лица. Он понимал, что Хосоку еще что-то нужно ему рассказать, но тот выжидает. Или не находит слов. Сокджин не давит, ждет столько, сколько нужно. Напряжение в воздухе растет все значительнее, но это заметно только им двоим. Они уже въехали в город, когда Хосоку пришлось встать на длинном светофоре продолжительностью в сто шестьдесят секунд. В салоне повисла тишина, и они безмолвно наблюдали за беспечно идущими пешеходами. — Я не взял Чонгука и Чимина с собой, потому что кое-что нужно обсудить один на один. Хосок произносит это, не смотря Сокджину в глаза. — Я так и понял, — Сокджин втягивает носом воздух. — Ну? — Он жив. Слова эти прошибли голову Сокджина так, как будто это был выстрел. Пуля эта застряла прямо в мозгах, заставляя их раскаляться до нечеловеческой температуры. Люди, за которыми он наблюдал, стали расплываться перед глазами, взгляд расфокусировался. Он почти перестал дышать. — Что ты, твою мать, такое сказал? — говорит Джин шепотом. — Это правда. Он здесь. — Да мы же его собственными руками похоронили, Хосок, черт возьми, что ты несешь… — Я сам пока ни хрена не понимаю, Джин, если честно, но парней в это втягивать не надо, это слишком личные дела. — И ты все еще не убил его? — Я… наблюдаю. — Наблюдаешь? — голос Джина стал низким и нервным. Он почти что шипел. — Мне действительно интересно, что он задумал. Что такого происходит в его голове. Какой у него план. Его появление было вызывающим. Настолько, что стало интересно. Несколько минут они едут в гробовой тишине, каждый размышляет о чем-то своем. Обдумав, что собирается сказать, Джин произносит: — Знаешь, Хосок, я всегда был с тобой честен, поэтому и сейчас я с тобой честен. Не по поводу Чонгука мне стоит переживать и того, как он умеет держать себя в руках, а по поводу того, как умеешь это делать ты. — Я знаю, о чем ты думаешь, Джин, — Хосок произносит это ровным и спокойным тоном голоса. — И ты имеешь на это право. Но я лишь напомню тебе, что такие решения ты не будешь принимать в одиночку. Вот на это ты права не имеешь.***
***
В особняке, в котором жили четыре лидера клана, все было готово к возвращению одного из. Четыре флигеля объединялись центральным первым этажом, служившим штабом. Когда Хосок и Сокджин заезжают за высокие ворота на площадь у дома, они видят выстроившихся в длинные ровные шеренги своих бойцов, которые жаждали поприветствовать вернувшегося домой лидера. Каждый одет в выглаженный костюм, а на головах черные балаклавы. Джин не может сдержать улыбки, наблюдая за красивым зрелищем, организованным в его честь. — Подготовились, ублюдки, — произносит он. — Ну а как еще, — ухмыляется Хосок. Сокджин неторопливо проходит мимо клановцев, направляясь к дому, собирая выученные приветственные жесты и с удовлетворением наблюдая за тем, как каждый выражает знак преданности. На крыльце особняка стоит Чонгук, потягивая сигарету и с интересом рассматривая названного брата, которого не видел уже несколько лет. — Ты вырос, — Сокджин подходит вплотную и ловит теплую улыбку Чонгука, в ответ даря свою. — Совсем серьезный. Аж гордость распирает. — Рад видеть, — Чонгук отбрасывает сигарету и притягивает Сокджина одной рукой. Когда короткое объятие прервалось, он сказал: — Я соскучился. — Ну только без нежностей, терпеть их не могу, — Чонгук, ухмыльнувшись, послушно отошел на полшага назад. — Чимин? — спрашивает Сокджин, переводя взгляд на парня, что стоял позади Чонгука. — С возвращением, — коротко отвечает Чимин и протягивает руку. Сокджин приветливо пожимает ее. — Мне тут уже все про тебя рассказали, — говорит он, кивая в сторону Хосока. — Дел наворотил, говорят, — Чимин коротко улыбается, не позволяя себе опустить глаза вниз. — Ну хорошо, Чимин, значит, теперь мы братья с тобой. У того немного отлегло от сердца. Он знал про скорое возвращение Сокджина, но он не знал, какой реакции ожидать. Чимин внутренне готовился отстаивать свои права, поскольку проявление жесткости и хладнокровности этого человека наблюдал своими глазами. Но в равноправном общении один на один он оказался гораздо добродушнее, чем Чимин мог представить. Или только хотел казаться добродушным. Это покажет время. — Сегодня есть повод праздновать, не так ли? — говорит Хосок. — У нас там гость внутри, — говорит Чонгук. — Приехал прямо к твоему возвращению. Хочет, видимо, поздравить. Не знаю, правда, захочешь ли ты с ним разговаривать, но он ждет в гостиной, — обращается к Сокджину. — Тот, о ком я думаю? — спрашивает Джин. — Ну а кто же еще в такую рань. Они же у нас люди деловые, у них рабочий день с десяти до шести. — Джин, иди к себе, тебе вряд ли сейчас хочется иметь с ним разговор, — говорит Хосок. — С чего это? — спрашивает тот. — С удовольствием посмотрю своими глазами на капитана. Вот по нему я очень даже соскучился.***
***
Членов полиции, которые сотрудничали с группировками, члены клана считали блатными. Такие полицейские действовали скрытно. Подобный тип сотрудничества был выгодным с обеих сторон. Кланы могли действовать свободно в рамках своих целей, имея «крышу» в лице федералов, сама же полиция благодаря этому держала вопрос о преступных группировках под относительным контролем и удовлетворяла собственные корыстные интересы. Всё устраивало всех до тех пор, пока два мира — преступный и гражданский — не сталкивались. Но в тот момент, когда преступники нарушали условные правила, например, допускали смерти горожан, или перекрывали дорожное движение, или подрывали здания, или еще чего похуже, вот тогда им приходилось иметь разговор с поставленными лицами. Клан был знаком с Юнги уже много лет. И Сокджину, и Чонгуку, и Хосоку нравилась в этом полицейском одна черта, которой обычно нет у гражданских. Это отсутствие страха в глазах. Капитан Мин сам заезжал к ним в особняк, как в гости к каким-то друзьям, заходил в их дом, чтобы перетереть о чем-нибудь, хотя прекрасно знал, что дом этот вдоль и поперек напичкан вооруженными бойцами, и один неровный взгляд или движение, и через его тело можно будет сливать макароны. Юнги навещал их, когда клан где-нибудь «следил». Тогда он приходил, имел долгий разговор, даже отчитывал, а потом начинал договариваться. Обычно они приходили к какому-нибудь оптимальному компромиссу и расходились. Юнги мирился с большинством противоправных вещей, потому что он знал, что иная стратегия предполагает ни много ни мало, а развязывание гражданской войны. Работать в полиции — это всегда где-то наступать себе на горло. И только сам полицейский может выбирать, в какой именно момент. Так думал Юнги. Сегодня был особенный день — все четыре лидера решили обрадовать своим присутствием капитана полиции, который ожидал их в гостиной. — Твою мать, ну что вы за ублюдки такие, — сказал Юнги, когда увидел разгуливающего как ни в чем не бывало Сокджина. Полицейский устало вздохнул и потер глаза. — Чего заныл, знал же, что слишком долго мы ждать не будем, — протягивает Хосок, садясь напротив него и закидывая ногу на ногу. — Как я хотел увидеть именно этот взгляд, — говорит Сокджин с выражением истинного наслаждения на лице. Юнги, сидя напротив членов клана, раскинул ноги и сложил руки в замок рядом со своим лицом. Он чувствовал нараставшую внутри агрессию. Чонгук, наблюдая за ним, разлил виски по стаканам и поставил один из них рядом с полицейским. — Промочи горло, — почти что заботливо. Юнги сжег его взглядом в ответ, от чего Чонгук только улыбнулся. — Времени у меня мало с вами разговаривать, так что буду говорить по делу. — Сегодня без нотаций, капитан? — произносит Чимин почти что сладким голосом, который использовал только для того, чтобы поиздеваться над кем-нибудь. — Вы эту мясорубку в ресторане устроили зря, — Юнги переводит отстраненный взгляд на Чимина, который смотрит на него с ухмылкой. — Вас по новостям крутят. — А мы становимся знаменитыми? — Сокджин окидывает взглядом присутствующих. — Так вот, — грубо и резко отрезает Юнги, подавляя какие-либо намеки на смех. — Самое главное, что вы трех мирных в больничку упекли. А так у нас с вами дело не пойдет. Давайте сегодня, — он подчеркивает это с особой яростью в голосе, — обойдемся без утомительных разговоров, и я сразу скажу, какую цену вы за эти два, — одним пальцем он показывает на Сокджина, — инцидента будете платить. — Внимательно слушаем, — говорит Чонгук, лениво растягиваясь на диване. — Два месяца, — режет воздух словами Юнги. — Два месяца. Чтобы я вас, чертей, не видел и не слышал. Хоть один шорох ваш на улицах, и нам с вами снова придется разговаривать по-другому. — Может, нам тебя еще всем по очереди в зад поцеловать, капитан? — с издевкой в голосе протягивает Хосок. — Если надо будет, поцелуете, — холодно отвечает Юнги. Лидеры коротко переглядываются, и Чонгук произносит: — А что, если… — По рукам, — внезапно его обрывает Сокджин. Он одаривает полицейского притворной улыбкой, изображающей наигранное дружелюбие. Остальные впечатывают в него ледяной взгляд. — Мы согласны. Два месяца тишины. Всё понятно. Ну, выпьешь с нами, поздравишь меня? Или тебя проводить сразу? — Сам дойду, — Юнги встает с дивана, подбирая одной рукой свою куртку, лежавшую рядом. — Я провожу, — успевает вставить Чимин. — И смотрите, чтобы без дурости, — Юнги обводит указательным пальцем каждого. — Договор есть договор. — Ну и что это было, мм? — протягивает Хосок, когда Юнги в компании Чимина покидает особняк. — С каких пор это пор ты стал таким сговорчивым? — спрашивает Чонгук. — Да ладно вам, — Сокджин отмахивается, как будто речь шла о чем-то совсем будничном. — Вы тут у себя на свободе совсем потеряли ощущение времени, — он взял стакан с виски, пересел на диван и как-то задумчиво выставил указательный палец в воздух. — Два месяца — это ерунда. Нет у нас в планах ничего такого, что нужно срочно решить именно в эти два месяца. Иногда нужно уметь останавливаться. Уж я могу вас этому научить. — А как же..? — спрашивает Хосок. — Есть у меня кое-какой другой план на этот счет, — говорит Чонгук. Хосок и Сокджин смотрят на него. Чонгук всегда умел соображать прямо на ходу. — Вы когда-нибудь катались на лыжах? — спрашивает невзначай. Чимин предпочитал присутствовать на всех разговорах с полицейским не просто потому, что хотел узнавать обо всем лично. Но дело в том, что, однажды заметив этого человека на территории особняка, Чимин ощутил вспыхнувший внутри себя интерес. Чимин более никогда не мог отказать себе в удовольствии перекинуться с капитаном парой-тройкой едких фраз. Юнги был человеком острым на язык, и всякий раз, когда Чимин проигрывал в вербальной схватке, он бесился и обещал себе одержать победу во время следующей встречи. Чимин ненавидел проигрывать. — Какие планы, капитан? — непринужденно спрашивает Чимин, как бы совершая милую прогулку с копом по двору своего особняка и вовсе не замечая то обстоятельство, что тут и там снуют его вооруженные бойцы, а Юнги заметно зол и неприветлив. — Смотрю, костюмчик себе новый прикупил. Одет не в форму. Да у тебя свидание, что ли? А как же семья, дети? — Не надейся, ягодка, я тебя с собой не возьму, — отвечает Юнги равнодушно. В эту же секунду он оказывается припечатанным к двери собственного автомобиля. Он слышит звук возведенных в мгновение десятков пушек, прицелы которых направлены прямо на него. Он знает, что один незначительный жест Чимина, и они превратят его тело в решето. Чимин крепко держит его за ворот рубашки, этой же рукой упираясь ему в горло. — Разговаривать научись, прежде чем ехать сюда, — шикает он, злостно заглядывая тому в глаза. От одного этого обращения полицейского к нему кровь в жилах закипела от прилива ярости. — Вы так вспыльчивы, господин Пак. Вам это не мешает в работе? — Юнги обращается к нему с равнодушием в голосе, а телом не оказывает сопротивления. Он легко позволяет Чимину играть в эту игру, которая так ему нравится. — Ну убьешь ты меня сейчас, какой тебе от этого прок? — Хотя бы такой, что я получу от этого бешеное удовольствие, — глаза Чимина горят яростью, а улыбка выражает язвительность. — Рубашку помнешь, будет досадно, — Юнги переводит взгляд вниз, на кулак Чимина, держащий его железной хваткой. — Я гладил, старался. Чимин смеется в ответ и убирает руку. Слышно, как патрулирующие по двору бойцы опускают оружие. — Хочешь, найму тебе прачку? Зарплаты не хватает на услуги домработницы? — Да нет, спасибо, — непринужденно отвечает Юнги, расправляя воротник. Он открывает дверь автомобиля. — Знаешь, это очень даже успокаивает. Стирка, глажка. Что-то вроде медитации. Тебе стоит как-нибудь попробовать, — он садится внутрь и заводит двигатель. Чимин многозначительно ухмыляется, провожая взглядом серебристый «фольксваген» полицейского. Внутри него горит раздражение, но вместе с тем и какие-то другие ощущения, которые он сам пока что не может разобрать.***
***
Несмотря на поистине грандиозное застолье, организованное в честь возвращения лидера из тюрьмы, Чонгук просыпается рано. Члены клана дебоширили до утра. Все приближенные нажрались вусмерть и наверняка валяются где-нибудь сейчас в попытке отоспаться и прийти в себя. Но Чонгук не был одним из таких. Он мог выпить, но никогда не напивался в стельку. Мог веселиться до утра, но это не означало, что на следующее утро он не проснется вовремя, чтобы отправиться на тренировку. Чонгук был из тех, кто считал физическую и психологическую устойчивость важными качествами настоящего бойца. Самурая. Он хорошо умел контролировать свое тело и состояние духа. Приняв душ, он спустился на кухню. Там он обнаружил Чимина, вид которого был потрепанным. Он запивал горсть таблеток водой, когда Чонгук стал варить себе кофе. Чимин ушел вчера раньше, но видок у него был такой, словно он не спал совсем. Таблетки, которыми он себя пичкал, должны были привести его в состояние бодрости довольно быстро. Но Чонгук подобные методы не одобрял. Он считал, что бойцу важно научиться управлять своим телом без помощи допинга. Но разных видов такого «допинга» в их окружении было чересчур много, и многие из них гарантировали слишком соблазнительные эффекты, так что он мог понять, почему от этого бывает трудно отказаться. — Выглядишь неважно, — Чонгук смотрит на Чимина и отпивает глоток эспрессо. — Зачем поднялся в такую рань? — Была бы моя воля, не просыпался бы вовсе, — Чимин шмыгает носом. По его лицу очевидно, что у него очень болит голова. — Мне нужно в поле. У новичков сегодня отборочный. «Полем» они называли большую тренировочную площадку, которая располагалась недалеко от особняка. Там дрались новобранцы — люди, которые собирались становиться членами клана. Надо сказать, что доходить до финала удавалось единицам. Среди новобранцев были люди разных возрастов, и по разным причинам каждый из них оказывался здесь. Кто-то приходил сам. Кому-то такая честь доставалась по наследству. Как, например, Чонгуку, который оказался завербованным в возрасте настолько юном, что уже и не помнил, что такое жизнь вне преступного мира. Однако, будь твой отец или мать хоть старшими руководителями, да даже если и самими лидерами, все равно ты обязан проходить ту же процедуру, которую проходят абсолютно все. Спартанские условия. Изнурительные тренировки, жизнь в лагере, сон в палатке и отборочные турниры, выживали и побеждали на которых только сильнейшие. Процессами вербовки и тренировок занимались отдельные, специально для этого поставленные люди. Год назад руководителем тренировочного лагеря стал Намджун. Тем не менее Чимин не пропускал ни один из отборочных турниров. Он подавал этот энтузиазм в отношении новичков под соусом любопытства, скрывая от окружающих факт того, что в глубине души он панически боялся предательства, поэтому предпочитал контролировать всё, что может контролировать. В это утро Чонгук решил присоединиться к Чимину. Наблюдать за схватками новичков — дело увлекательное, хотя большую часть тех, кого Чонгуку удавалось увидеть, он считал бесполезными. У него были внутренние критерии, недоступные для остальных, по которым он распознавал потенциально хорошего бойца, причем это никогда не зависело ни от пола человека, ни от веса, ни от телосложения, ни от чего-либо еще. Что-то, понятное только Чонгуку, позволяло ему понять совершенно отчетливо: этому суждено быть воином, а этот ни на что не годится. Про большинство из тех, кого он видел, он говорил, что те «развалятся» при первом настоящем деле. И зачастую оказывался прав. На тренировочном поле, напоминающем обыкновенное футбольное, множество молодых людей, ждущих своей очереди. Слышен голос тренера, отдающего приказы о начале и конце схватки. Каждого из них ожидает поединок один на один. Чимин и Чонгук занимают места на трибунах рядом с Намджуном, внимательно контролирующим процесс. — Давненько ты не заходил, Чонгук, — произносит он. — Есть что интересное? — Здесь все очевидно, — отвечает Намджун и вздыхает, продолжая наблюдать за схваткой, которая разворачивается перед глазами. Боролись два альфы разного телосложения: один из них был значительно крупнее и мускулистее второго. Тот, что помельче, выглядел сильно запыхавшимся и уставшим. Было понятно, что еще немного и кости его будут переломаны к чертям. Еще пара минут, и второй падает навзничь, опрокинутый с помощью крепкого захвата через плечо. Несчастный издает мучительный крик боли и начинает извиваться по земле, как змея. Тренер произносит команду, означающую конец боя, и пострадавшего оттаскивают к краю площадки, в то время как победитель заметно для окружающих начинает наслаждаться вкусом победы. Тренер без промедлений объявляет следующих соперников, призывая их выйти к центру площадки. — А вот тут уже интереснее, — говорит Намджун. Два черноволосых человека встают друг напротив друга. Как соперники они вполне подходят друг другу: весовая категория у них одинаковая, правда, один из них заметно старше второго. По объявлению тренера начинается драка. — Тот, что помоложе, — произносит Намджун, обращаясь к Чонгуку. — Понаблюдай за ним. Что-то в нем есть. Чонгук и без слов Намджуна обратил внимание на этого альфу сразу. Взгляд острый, свидетельствующий об активном мыслительном процессе. Интеллектуальный подход к бою. Второй начинает нападать мгновенно, пока юноша успешно блокирует каждый из ударов, выжидает, напряженно анализирует. Чонгуку становится интересно, что он станет делать дальше. — Парень действительно любопытный, — говорит Чимин. — Тренируется совсем недавно, хотя в бою ведет себя так, будто занимается этим всю жизнь. — Пришел сам, — добавляет Намджун. — Назвал себя «ронином». — Ронином, — Чонгук повторил, усмехаясь. Слова эти разожгли интерес еще больше. Чонгук заостряет внимание на этом напряженном выражении лица молодого парня, в котором считывался не страх, а молниеносное изучение поведения противника. И отточенные движения, которыми тот не разбрасывается беспорядочно, как это по ошибке делают многие, а предпочитает приберечь одно для хорошего прицельного удара по стратегической точке на теле соперника. — Что он практикует? — спрашивает Чонгук, продолжая пристально наблюдать за происходящим. Тот, что постарше, уже успел пропустить пару ослепляющих ударов, нанесенных не кулаком, а боковой частью запястья. — Да все по чуть-чуть, — отвечает Намджун. — И ушу. И джиу-джитсу. Тайский бокс. Айкидо. Дзюдо. Он как будто понахватался всего и понемногу. Где-то. Использует в боях пока не очень умело, но довольно эффективно. Подтверждение этим словам видно: противник пропускает оглушительный удар в район челюсти, отчего его голова с хрустом запрокидывается назад. Соперник в мгновение теряет координацию и падает на спину. Он предпринимает попытку подняться, но молодой наседает сверху и начинает применять по отношению к нему удушающий захват. Оригинальное и спорное решение, ведь правил в таких боях нет. Через несколько мгновений лежащий, задыхаясь, с усилием приподнимает руку — жест, означающий, что он сдается. Молодой одерживает победу, и сразу после возгласа тренера отпускает шею бедолаги, встает, вытягивает руки перед собой и отходит к краю площадки. Его лицо не выражает эмоций. Взгляд направлен в землю. — Хм, — задумчиво произносит Чонгук, совсем коротко улыбаясь. — Интересный? — спрашивает Чимин, смотря на Чонгука. — Он взялся из ниоткуда. Когда его спрашивали о целях, он сказал, что пришел, чтобы научиться. Научиться драться. — Было не совсем так, — поправляет его Намджун, пропуская встречное раздраженное выражение лица мимо себя. — Парнишка сказал, что у него есть свои цели, в которых ему может помочь клан. Он сказал, что будет сохранять преданность клану, если клан сможет дать ему то, что он хочет. А хочет он научиться драться. — Какая наглость, — отвечает Чонгук, но голос его звучит заинтересованно. С минуту наблюдает. Не за новой схваткой, развернувшейся на поле, а за молодым парнем у края площадки, который продолжает стоять неподвижно, а выражение лица сохраняет каменное, непроницаемое. — Биби, — Чонгук обращается к одной из руководительниц процесса, и коротким жестом подзывает к себе. Черноволосая девушка оборачивается и в мгновение подбегает к лидеру. В знак почтения она складывает руки перед собой и слегка наклоняется вперед, ожидая услышать приказ. — Приведи того парня на соседнее поле, — пальцем он указывает на победителя. Девушка коротко кивает и тут же убегает. Чонгук встает и начинает спускаться с трибун. Намджун и Чимин провожают его пытливым взглядом. Когда Чонгук доходит до соседней площадки, на которой нет посторонних, юноша ждет его, все так же держа руки перед собой со все тем же непроницаемым выражением лица. Новобранец не боится смотреть лидеру в глаза. Чонгук встает напротив него и с минуту разглядывает с ног до головы, как бы пытаясь что-то в нем прочитать. — Говорят, ты пришел, чтобы научиться драться? — Чонгук задает вопрос. Парень коротко отвечает: — Да. — Ты думаешь, мы что-то вроде благотворительного центра, который детей боксу обучает за просто так? — Чонгук задает второй вопрос чуть более спесиво. — Нет. — Тогда зачем тебе клан? — Я думаю, что я могу быть полезен. Чонгук громко усмехается. — Полезен? — Чонгук начинает медленно обходить его. Парень не двигается. — Ты же понимаешь, что, попав сюда, ты просто так отсюда не уйдешь? Ты понимаешь, что быть частью клана — это не просто быть наемным убийцей, но давать клятву, исполнять обещания, демонстрировать верность?.. При любом другом раскладе тебя ожидает совсем другой исход. — Я знаю. Я не боюсь смерти. Эти слова заставили Чонгука остановиться. — Смотри на меня, — говорит он вдруг чересчур строго и твердо. Парень послушно поднимает глаза. — Сейчас я прикажу тебе на меня нападать, — Чонгук выпрямляется и складывает руки за спиной. — Если сможешь попасть по мне хотя бы один раз, тогда я возьму тебя в ученики. Все понятно? Новобранец послушно кивает. — Начинай. Молодой боец, слегка обдумав стратегию, предпринимает попытку совершить череду ударов, каждый из которых пролетает мимо. Чонгуку пока что даже не приходится убирать руки из-за спины. В процессе он успевает прицельно понаблюдать за его выражением лица: в глазах неопытного альфы быстро засверкал характерный блеск, а зубы обнажились в свирепом оскале. Чонгук коротко ухмыляется. Через пару мгновений ему все-таки приходится вытянуть руки: обведенный с одной стороны попыткой нанести удар, он не успевает достаточно быстро увернуться, поскольку с другой стороны его встречает вторая рука противника, из-за чего собственную руку приходится выставить для блокирования. Еще несколько минут требуется Чонгуку, чтобы проверить все то, что он хочет проверить в этом парне, и тогда он решает, что пора заканчивать. Когда новобранец замахивается правой рукой, Чонгук искусно хватает его прямо за запястье и резко выкручивает, отчего рука несчастного издает характерный хруст, и тот беспомощно падает. Чонгук оказывается над ним сверху, приседая на одно колено, чтобы пристально наблюдать за его лицом. Парень издает звук, похожий на хрип, а из его глаз бесконтрольно брызнули капли. — Адски больно, правда? — говорит Чонгук. Тот беспорядочно кивает, активно намекая на то, что все понял, выражая свое непременное желание закончить это поскорее, но Чонгук и не думает разжимать его перевернутую неестественным образом руку, крепко держа ее у него над спиной. — Тебе придется научиться терпеть и такую боль. И уметь сохранять концентрацию, пока испытываешь такую боль, — Чонгук говорит это, наблюдая за тем, как лицо парня корчится в страшных муках. — Кивай, если слышишь меня. Новобранец исступленно кивает. На его висках проступил пот. Капли слез бесконтрольно вытекают из уголков глаз. Он со всей силой поджимает губы. Из гортани вырывается еле слышное мычание. — Хочешь, чтобы я поскорее отпустил твою руку? Хочешь, чтобы это поскорее закончилось? — говорит Чонгук нарочито медленно, как будто издеваясь специально. Ноздри парня широко раздувались в попытке дышать ровно, а зубы сжимались до скрипа. — Уже считаешь меня садистом? Парень с усилием воли делает вдох и отрицательно качает головой. Делает это как можно более нарочито, чтобы его позиция была ясна. Каждый мускул на лице несчастного был напряжен, а тело покрылось судорогами. Чонгук знает, насколько ему сейчас больно. Когда Чонгук ощутил на себе этот прием впервые, он вопил так, как будто ему отрезали конечность деревянной пилой. К этой боли невозможно привыкнуть. Он вынужденно восхищается тем, как этот новичок умеет держаться во время такой пытки. Чонгук довольно усмехается. В этом парне действительно что-то есть. Намджун и Чимин правы. Всматриваясь в мокрое, корчащееся от боли лицо еще немного, Чонгук задает свой последний вопрос, заглядывая тому в глаза: — Зовут тебя как? Парень разжимает губы в попытке произнести звук. Но издает нечто, похожее на болезненный немой хрип: — Тэ… хён… Произносит медленно, мучительно, по слогам. — Тэ, — Чонгук повторяет первый слог, пробуя имя на вкус, и разжимает хватку, — хён, — наблюдает за тем, как он падает всем телом на землю в резком облегчении, исступленно хватается за свое запястье, почти что посиневшее, и усиленно пытается отдышаться. Чонгук поднимается на ноги и смотрит на него сверху вниз. — Ты умеешь держать лицо, но чрезмерная самоуверенность и напускное высокомерие — твои враги. Борись с ними, если хочешь чего-то добиться. Ты пока ни на что не годишься, Тэхён, силенок маловато, так что продолжай тренироваться день и ночь, и, может быть, что-то из тебя получится, — Тэхён пока еще не осознает, что последние слова Чонгука — очень серьезная похвала для новобранца. — Приходи в себя и возвращайся на поле. Чонгук не смотрит на него, когда разворачивается, чтобы покинуть поле. Зато на него смотрит Тэхён. Он продолжает держать себя за ноющее от боли запястье и пытаться отдышаться, провожая глазами Чонгука — лидера клана «88 бешеных».
Примечания:
Единственный хлеб автора — ваши отзывы.
Пожалуйста, оставляйте комментарии
