88 бешеных

      Замочная скважина тюремной камеры проворачивается, заставляя обратить на себя внимание.              Чонгук сидит, сложа руки на коленях. В таком положении он провел уже несколько часов, в течение которых много и усиленно думал.              Заслышав звук, он повернул голову и с улыбкой встретил человека, который зашел к нему.              Человек закрывает за собой дверь и многозначительно смотрит на узника в ответ.              Так они стоят друг напротив друга в течение пары минут. Каждый, кажется, хочет что-то сказать, но не решается первым.              — Так и продолжишь пялиться?              Чонгук все-таки произносит, а Юнги усмехается и проходит внутрь камеры, чтобы сесть напротив. Он осматривает Чонгука с интересом и с некоторым простым и участливым беспокойством.              — Как самочувствие?              — Неплохо на удивление.              Юнги прикрывает глаза и коротко кивает.              — Это хорошо. Прости, что долго, — полицейский вздыхает. — Много хлопот, сам понимаешь.              Чонгук хмыкает.              — Надеюсь, ты пришел с рассказом.              — Любопытство распирает?              — Мне нужны подробности.              — Намджун служит генералом полиции, — Юнги начинает с самого резонансного и громоподобного. Этот факт как слон в посудной лавке — но Чонгук уже и сам успел догадаться. У него было много времени, чтобы проанализировать ту сцену, свидетелем которой он стал, и свести увиденное к единому знаменателю.              Чонгук тяжело вздыхает и смотрит на Юнги пытливо.              — Ты не знал об этом. Я не мог тебе об этом рассказать. Можешь догадаться, почему, — Юнги несколько раз задумчиво кивает. — Да, он много лет подряд вел двойную жизнь. Понятия не имею, знал ли об этом твой отец. Лучше тебе спросить об этом самого Намджуна. Если ты, конечно, захочешь с ним видеться после всего, что случилось.              — Я тебя не виню в том, что ты скрывал. Все в порядке, — Чонгук кивает в ответ.              — Еще б ты меня в чем-то винил, — они почти тепло усмехаются друг другу. — У меня не было причин беспокоиться об этом факте, пока ситуация не заставила действовать. Когда Намджун стал угрозой для Чимина, тогда все изменилось для меня. Мы оба следили друг за другом. Когда Чимин попал в аварию, я обвинил в случившемся его и стал вынюхивать теперь уже каждый его шаг. Так мне удалось записать тот телефонный разговор, который ты, я полагаю, услышал. Когда я выяснил, что Намджун и Сокджин в сговоре и что первоочередно в опасности Чимин и ты, я сделал шаг. Я пришел в больницу и передал Чимину информацию: я хотел, чтобы он сделал выбор. Хотел, чтобы он сам принял решение отказаться от прежней жизни. И Чимин поступил правильно, сбежав ко мне. Я хотел сначала спасти его, а потом мы бы уже вместе придумали, как можно помочь тебе.              — И что произошло потом? — Чонгук проявляет нетерпеливость.              — А потом случилось нечто, чего я не ожидал и чего не мог предполагать. Я был уверен в одном-единственном мотиве Намджуна: он ненавидел Чимина, хотел вернуть свои позиции, из-за чего вступил в сговор с Сокджином, который должен был помочь расправиться сначала с ним, а потом бы они взялись и за тебя. Я думал, что цель Намджуна и Сокджина — захватить клан и возглавить его. Однако… — Юнги вздыхает, отводит взгляд в сторону и щурится, активно о чем-то думая. — Знаешь, Намджун переиграл нас всех, вообще всех. Он оказался гораздо хитрее и меня, и тебя, и Сокджина, и нас вместе взятых.              — Что ты имеешь в виду?              — То, что его та понятная всем мотивация — это была всего лишь пыль в глаза, чтобы отвлечь внимание от того, что он реально затеял. Он притворялся, играл роль вот этого обиженного мальчика, который хочет свое место, но это была лишь фикция — от начала и до конца.              — И чего он на самом деле хотел?              — Он хотел разрушить клан изнутри, — Юнги произносит и направляет отрешенный взгляд в точку в пространстве.              Повисает недолгая тишина.              — Вот тебе и борьба с преступными группировками. Развернутая кампания, цель которой — пробраться в криминальное логово и запустить процесс его пусть и неспешной, но самоликвидации. По сути, мы все стали шестеренками в его сложном, запутанном механизме, который он изобрел и держал под своим контролем. Он зашел дальше, чем кто-либо из тех полицейских, которых я знаю. Он зашел дальше, чем я когда-либо смог бы себе позволить. И ему это удалось, черт возьми. Сейчас, думая обо всем этом, я действительно могу сказать, что он, получается… гребаный гений.              Последние слова Юнги произносит, повышая тон голоса и обращаясь взглядом к Чонгуку.              — Я не до конца понимаю, — он коротко качает головой.              — После того, как Чимин принял решение уйти из клана, Намджун сам связался со мной и рассказал мне о деталях своего плана, — Юнги шмыгает носом и опирается ладонями о тюремную скамью. — Он встретился со мной и сообщил, что пришло время посвятить меня в его дела. Он сказал, что вынашивал идеи о том, как сможет реализовать свою задумку, очень долго, и сейчас, из-за всего того, что у вас стало происходить друг между другом, это, наконец, начало представляться возможным. Он сказал, что я могу помочь ему в реализации задуманного. Тогда я сказал ему, что у меня есть свои условия. Два условия.              — Чимин и... я?              Юнги кивает.              — Я сейчас расплачусь, — говорит Чонгук с откровенной иронией в голосе, но Юнги смотрит на него по-доброму в ответ и произносит:              — Сученыш… — беззлобно усмехается. — Еще и смеешься надо мной после всего того, что я для тебя сделал.              — Не драматизируй, — мягко отвечает Чонгук. — Ты знаешь, что я просто шучу. Как и то, что я благодарен. Но с чего ты решил, что я буду готов отказаться от клана?              — Я не решил, — Юнги пожимает плечами. — Я лишь надеялся. И — слава богам — ты оказался благоразумен. В конце концов, выбор у тебя был невелик. Но, Чонгук, если ты сейчас скажешь мне, что после всего захочешь вернуться к делам, то, прости, но я тебя отсюда не выпущу.              — Не волнуйся, — спокойно отвечает Чонгук, что вызывает интерес в глазах Юнги, который, приподнимая бровь, начинает вглядываться пристально. — Все в прошлом, — Чонгук улыбается лаконично и невозмутимо прикрывает веки.              — Я удивлен, — признается Юнги.              — Я тоже, — Чонгук ухмыляется. — Но… слишком многое изменилось.              — Объяснишь? — Юнги наклоняет голову.              — Можно сказать, что… — Чонгук вздыхает, обдумывая свои слова. — Со мной произошло то же самое, что произошло и с Чимином.              Юнги несколько раз кивает, выдерживая паузу.              — Это все из-за Тэхена? — делает вывод.              — Да, — отвечает Чонгук.              — Да уж, — теперь Юнги позволяет себе иронизировать над ситуацией. — Слабо представляю тебя в роли добропорядочного гражданина и семьянина, однако на это, признаюсь, любопытно было бы посмотреть.              Чонгук салютует ему:              — Клянусь, сэр, что буду стараться соблюдать даже правила дорожного движения. Ничего не обещаю, но… буду стараться, — хитро улыбается.              На лице Юнги застывает ухмылка. Он встает и вынимает из кармана документы. Протягивает Чонгуку поддельный паспорт со словами:              — Ну. Ты так и собираешься продолжать сидеть здесь? Я не настаиваю, но мне кажется, что тебя ждут.              За секунду мурашки во всем теле:              — Тэхен здесь? — не скрывает смятения и сильного внезапного волнения.              — На улице, — протягивает Юнги. — Иди уже давай, — он коротко усмехнулся, увидев то, как Чонгук, ошарашенный и встревоженный, заторопился к выходу.              Он задерживается в проеме.              С минуту размышляя, он вдруг спрашивает, поворачивая голову через плечо:              — Юнги…              — Что еще?              — Почему..?              В спертом камерном воздухе повисает разряженное молчание.              Они вглядываются оба, выискивая ответы в напряженных глазах друг друга.              — Почему отпускаю тебя? — произносит Юнги, щуря взгляд.              Видит кивок и сперва сосредоточенно о чем-то думает, не торопясь дать ответ.              — Знаешь, Чонгук… Ты как-то в сердцах выпалил, помнишь… «Ты возомнил себя моим другом?» Я почему-то потом много раз прокручивал в голове эти твои слова. Ты тогда был довольно груб со мной, и я понимаю, почему, не злюсь, но… Знаешь, я готов сказать, что так и есть.              Он видит сдавленную, немного смущенную улыбку Чонгука. Тот произносит:              — И все же…              — Я даю тебе шанс, давай так. Ты всегда казался мне неплохим парнем, который просто-напросто свернул не туда. Однако мне постоянно думалось, что в глубине души ты отнюдь не жестокий человек. Это странно, но что-то такое я по отношению к тебе чувствовал. Это проявилось и тогда, когда ты начал догадываться о том, что у нас с Чимином происходит. И даже тогда, когда узнал наверняка. Ты мог расправиться из-за этого и со мной, и с ним гораздо более жестко, но ты не стал этого делать, по сути, закрыв на все глаза. И я думаю, что дело даже не в Тэхене. По какой-то причине я так считаю. Даже если бы ты его не встретил и даже если бы я не пошел тогда на сделку с «рысями», чтобы те отпустили его, ты бы все равно этого не сделал, невзирая на правила, о которых все были в курсе. Я почему-то в это верю. Просто потому, что ты не такой человек. Хотя и пытался казаться другим. Но сейчас я словно вижу настоящую версию тебя. И это здорово.              Юнги кашляет, останавливая речь, и встает, чтобы направиться к выходу. Оказывается в шаговой доступности от Чонгука, который смотрит на него пытливо, настойчиво.              Он коротко поджимает губы и вдруг притягивает к себе для объятия. Оно получается недолгим, но неожиданно теплым. Юнги приглушенно усмехается, отстраняясь, а Чонгук говорит последнее:              — Спасибо. Друг…

***

      

***

      Чонгук выбегает на улицу в спешке, оставляя здание полицейского участка позади себя. Он нервно оглядывается по сторонам, улавливая ноты тонкого запаха, который начинает сбивать его с ног.              — Задушишь, — смеется Чонгук, подхватывая под лопатками, когда человек, настигший его, со всей силой прижимает к себе и утыкается в плечо.              — Не пущу, — и шутливым, и самым серьезным тоном голоса шепчет Тэхен, который в самом деле не готов отпускать, не готов потерять еще раз, не готов расставаться больше ни на минуту.              Чонгук в ответ закрывает глаза, втягивает холодный уличный воздух, смешанный с ветивером, и расплывается в широкой, самой довольной и безмятежной улыбке.              Тэхен продолжает жаться как можно ближе, водя руками по любимой шее, плечам и спине, и вдруг не может сдержать слез. Словно стесняясь, он прячет голову, продолжая бесконечно скрупулезно и основательно впитывать тепло родного человека, который жив и здоров, который так беззаботно стоит сейчас напротив него.              Чонгук, чувствуя его дрожь, гладит рукой по пшеничным волосам. Слыша сдавленные и совсем тихие всхлипы, он чувствует себя самым беспечным человеком в мире: он это счастье никому не отдаст; если надо будет бороться за него, он станет, но в этой идее для него нет ничего страшного или досадного. Он, наконец, расслаблен и спокоен донельзя, отчего вышептывает самое ласковое, заботливое и размеренное:              — Все позади… Теперь все хорошо…                                          Минут через десять Тэхен приходит в себя и теперь судорожно смеется, удерживая Чонгука взглядом. Тот растекается и плывет, видя все еще блестящие глаза, раскрасневшиеся, с мокрыми длинными ресницами. Улыбается, продолжая не верить тому, что в самом деле может смотреть на него так, как и тому, что он смотрит в ответ. Без запретов. Без последствий. Без тайн. Без сожалений и боли.              Удивительно.              — Ну, — обрывает его мысли Тэхен, заставляя вернуться к реальности. — И какой сейчас план?              Чонгук вздыхает и пожимает плечами. Легко; так, словно это самый благополучный и будничный день в его жизни.              — Если честно, — отвечает он, одаривая мягкой улыбкой, — ужасно хочется курить.              Тэхен усмехается и тянется к карману куртки, чтобы достать оттуда сигареты и протянуть ему.              — Я скурил полпачки, пока ждал тебя, — ухмыляется. — И не делай такое выражение лица, — произносит нагло, видя выгнутую в изумлении бровь. — Попробуй тут не закури…              Самый теплый смех и самая исступленная, взрывающаяся яркими искрами нежность. Когда пальцы сплетаются с пальцами. Когда весь мир где-то там, в стороне, и есть только эта холодная ночь, рука в руке и священная тишина, окутывающая своими безмятежностью и бесконечным равновесием.       

***

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

***

      Чонгук встретился с Юнги через две недели. В эти дни Тэхен и Чонгук готовились к переезду — оставаться в стране бессмысленно и слишком рискованно.              Юнги сам позвонил ему и попросил выйти на улицу, чтобы «кое-что передать».              Чонгук слегка удивился, когда спустился из номера небольшого двухэтажного мотеля и увидел полицейского с коробкой в руках.              — Что это? — спрашивает, опуская взгляд.              — Подарок тебе. И можешь позвать Тэхена? Для него у меня тоже есть свой.              Чонгук озадачен сильно. Он послушно набирает номер своего человека, параллельно принимая коробку из рук Юнги. Тот видит его вскинутые брови и объясняет:              — Мы проводили обыск в особняке. Я забрал некоторые из твоих вещей, подумал, они тебе нужны. Если нет, выкинешь их сам.                                          Юнги с интересом оглядывает молодого парня со светлыми волосами, который спустился, получив звонок от Чонгука, и держится теперь позади него, смотря на полицейского с едва прикрываемым недоверием.              Он кидает ему связку ключей, которую тот ловко ловит на лету.              — Что это? — Тэхен не понимает, и Чонгук тоже. Юнги кивает в сторону и говорит:              — Моя машина вон там. Ищи на заднем сидении.              Тэхен продолжает смотреть то на него, то на ключи, которые держит в руке, со скепсисом, однако направляется к указанному месту, бросив напоследок растерянный взгляд в сторону Чонгука.              Чонгук немеет, и его тело охватывает какой-то слабый, но вполне отчетливый ужас, когда он слышит несдержанный крик своего человека, который в метрах восьмидесяти от него открывает заднюю дверь серебристого автомобиля и внезапно падает на колени:              — О Господи!!!              Чонгук поджимает брови и губы, не скрывая от себя изумления и страха из-за наблюдаемой им картины. Тэхен, застигнутый врасплох, начинает вспыльчиво и безудержно плакать, и его всхлипы слышны даже издалека. Он дрожащими руками тянет к себе ребенка, который выпрыгивает из машины и самостоятельно кидается обнимать своего родителя, по которому, вероятно, скучал так же сильно, как и тот по нему.              Чонгук в смятении. В их с Тэхеном мирную жизнь врывается третий человек, еще такой маленький и ни в чем не повинный, но все же. Чонгук примет, конечно, смирится с этим обстоятельством просто потому, что это так важно для него. Слишком значимо. Видя, как его человек плачет и не может выпустить черноволосого мальчика из крепких объятий, Чонгук думает о том, что не может не разделить то счастье, которое сейчас, в моменте, испытывает его родной человек. Чонгук испытывает эмоции неоднородные, неразборчивые, но понимает, что им всем просто нужно немного времени.              Юнги с любопытством посматривает то на Чонгука, то на Тэхена с ребенком в руках и неторопливо закуривает. Происходящее кажется ему сложным и потому занимательным.              — Вы нашли Хосока? — отстраненно и тихо спрашивает Чонгук, продолжая наблюдать за по-настоящему душераздирающим воссоединением родителя и сына.              — Нет, — быстро и невозмутимо отвечает Юнги, затягиваясь дымом.              Чонгук поворачивает к нему голову резко, пораженный, и приоткрывает рот от недоумения. Юнги смотрит в ответ флегматично и проясняет:              — Он пришел сам.              — Сам? — Чонгук ошарашен не на шутку.              — Да, — Юнги пожал плечами. — Пришел, сдался с поличным. Ему сказали о возможности смягчения приговора в случае, если он будет сотрудничать со следствием, однако… он сообщил, что хочет пожизненное и смягчение приговора ему не требуется. Отдал ребенка. Попросил передать его Тэхену, если это будет возможно.              Чонгук не скрывает шока, который ясно замечает и Юнги. Чонгук задумчиво поджимает нижнюю губу. Видит, как Юнги поворачивает голову обратно, в сторону Тэхена и Кино, и начинает смотреть туда же. Картина плачущего навзрыд взрослого, неспособного подавить приступ чересчур сильных эмоций, и тянущегося к нему малыша, лепечущего тому что-то неразборчивое, кажется слишком трогательной. Юнги позволяет себе спросить:              — И что это за история?              Чонгук шумно выдыхает и отвечает:              — Расскажу как-нибудь потом.              Юнги кивает. Они с Чонгуком были из тех, кто понимает друг друга с помощью набора очень простых слов.              — И куда вы теперь? — вновь краткое, но исчерпывающее.              — В Японию, — погруженный в свои мысли, негромко тянет Чонгук. — К морю.

***

      

***

      Чонгук, оставаясь наедине с собой — Тэхен был занят Кино в соседней комнате — ставит коробку, переданную Юнги, на стол и спешно открывает ее.              Сразу же мягко ухмыляется: первым делом обнаруживает стопки наличных денег, которые полицейский, вероятно, нашел в той комнате, в которой Чонгук все эти годы жил. Думает о том, что человек, которого он совершенно точно теперь считает своим другом, проявил беспокойство и заботу, сделав этот, казалось бы, совсем незначительный жест. Это кажется милым.              Чонгук начинает перебирать личные вещи, среди которых сперва не обнаруживает ничего интересного. Он забирает себе только металлический антикварный портсигар, который ему просто нравился, пару дорогих наручных часов, перочинный нож и несколько любимых книг. Все остальное он посчитал хламом, теперь ему ненужным, и готовился выбросить, однако, когда он поднял предметы со стола, из стопки каких-то бумаг выпала старая, изрядно потрепанная фотография.              Чонгук невольно задерживает на ней взгляд. Медленно поднимает и начинает рассматривать.              На черно-белом снимке семья. Крепкий, хорошо сложенный мужчина. Сдержанно улыбается, но в глазах знакомая сталь, которая непроизвольно вызывает тремор. Рядом с ним женщина с длинными волнистыми волосами, чью редкую красоту сложно описать. Молодая, улыбающаяся широко и безмятежно. Она держит на руках ребенка с пухлыми щеками и круглыми оленьими глазами, которому, кажется, не больше двух или трех лет. Чонгук осторожно усмехается, распознавая в смешном карапузе самого себя.              «Папа…», — Чонгук проводит подушечкой большого пальца по лицу мужчины, который смотрит на него с фотографии. «Я восхищался тобой, когда был маленьким. Я мечтал быть на тебя похожим. Во мне детские обиды из-за того, как ты жестоко обращался со мной, когда воспитывал. Но я терпел боль, которую ты мне причинял, злился, но рос и продолжал мечтать стать таким же, как ты. Но когда ты говорил мне, что видишь во мне свое продолжение, я чувствовал себя самым гордым человеком в мире. Потом я долго и упорно ненавидел тебя, пап… Я с удовольствием сказал бы тебе это в лицо. Сейчас ты кажешься мне сломанным человеком, потерянным человеком, слабым человеком, а не сильным, властным и авторитетным, каким казался, когда я был младше. Я больше не сержусь на тебя, пап. Не моя это прерогатива — судить тебя. Я отпускаю эту обиду и злость на тебя. Но больше всего мне хотелось бы тебе сказать, что… я рад. Я чудовищно, я бесконечно рад тому, что я не похож на тебя. Я не ты. Я не стал тобой. Ты бы, возможно, не понял этого, если бы сейчас стоял напротив меня, ты бы рассердился, впал в ярость, ты бы обязательно сказал мне что-нибудь неприятное и оставляющее шрамы на сердце, но я улыбаюсь, папа, думая об этом. Как же я счастлив от того, что я не ты».              Чонгук вздыхает, последний раз задерживая взгляд на холодных глазах своего родителя. И плавно, совсем неторопливо двигает палец и начинает гладить по волосам женщину, которая смотрит со снимка и даже через него умудряется передать свою любовь:              «Мама. Мама… мне жаль, что я разочаровал тебя. Ты, наверное, смотрела за мной оттуда, свысока, и расстраивалась, и, может быть, даже горько плакала, наблюдая за тем, какие ошибки я совершаю. Мама, мне очень, очень жаль. Я поступал как плохой человек, которым ты никогда меня не растила. Но, мама, я клянусь: я изменился. И я еще буду меняться. Я обещаю тебе. Я стану благородным и честным, как ты и просила. Я не злюсь на тебя из-за того, что ты меня оставила. Я знаю, что у тебя не было выбора и что тебе тоже было очень непросто. Не волнуйся: я знаю, что ты все равно меня любила. Мама, когда ты сейчас смотришь на меня, ответь: ты рада за меня? Я верю, что ты рада. Не переживай теперь обо мне. У меня все будет хорошо. Я больше не стану убивать и причинять людям боль — ты этого для меня не хотела, и я теперь тоже этого не хочу. И я хочу сказать тебе… спасибо. Спасибо, мама. Если бы в моей жизни не было тебя, я бы так и погряз во тьме. Твой образ смог вывести меня к свету, мама. И еще я хочу сказать тебе… Я отпускаю тебя. Много лет, очень много лет подряд я не мог тебя похоронить. Мне все казалось, что ты где-то там, живая. Сейчас придешь ко мне и обнимешь, как ты делала это раньше. Когда я понял, что тебя все же больше нет, я очень сильно горевал, мам, я не мог с этим смириться, я не мог это принять. Я был слишком сильно к тебе привязан. Но дети должны взрослеть и отрываться от своих родителей, поэтому, мама, я сообщаю тебе, что теперь я внутренне к этому готов. Надеюсь, тебе хорошо в другой жизни или на небесах — где бы ты ни была. Я готов тебя отпустить… Теперь у меня есть человек, который обнимает меня так же, как делала это ты. Ты рада за меня, правда? Я знаю, что ты рада. Прощай. Мама…»              Чонгук в последний раз проводит пальцем по силуэту женщины и откладывает фотографию в сторону — без печали. Без скорби и сожаления. Прикрывает веки и вытирает с щеки слезу. Делает глубокий вдох. Вместе с воздухом внутри расправляется облегчение и невыносимое в своей легкости чувство истинной, самой настоящей              свободы.

***

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

***

      Саппоро, Япония       Три месяца спустя              Чонгук исполнил мечту Тэхена, о которой тот однажды ему рассказал. Чонгук купил дом возле моря. Ему нравилось в этом месте. Местный климат, архитектура и темперамент казались ему умиротворенными, лишенными резкости — именно такими, как он и хотел.              Оказалось, что Тэхен отлично знает японский, что было неудивительно. Чонгук знал язык посредственно, однако его уровня хватало для повседневной жизни. Впрочем, его мало беспокоили подобные мелочи.              Они пристроили Кино в школу при посольстве, а Тэхен устроился на работу в другую, став воспитателем начальных классов на полставки лишь потому, что сам этого захотел. Чонгук занимался устройством их дел, мелочами, связанными с документами, и думал, что в ближайшем будущем, наверное, займется легальным предпринимательством, однако торопиться не было никакой нужды.              Больше всего Чонгук в их новой приземленной жизни любил вечера, которые плавно перетекали в ночи: время, когда они оставались друг с другом наедине.              Чонгук сидел на берегу холодного и непомерно огромного моря, чья опера шумных волн, их безудержная игра казалась исцеляющей. Он сильно влюбился в этот пейзаж. Сидел, поджав ноги и обняв себя за колени, и подолгу наблюдал за тем, как соленые волны сначала вздыхали, набирали силу, а потом подпрыгивали и раз за разом разбивались о поверхность воды, источая пену, — красиво, мощно, терапевтично.              Он ждал, когда Тэхен придет к нему: в это время он укладывал Кино спать. Чонгук еще не был готов принимать активное участие в воспитании ребенка, к чему тот относился с глубоким пониманием и полным отсутствием осуждения. Чонгук сидел так, выжидал приближения теплого и ласкового, каждый день ощущая на себе эту магию трансформации: вот ты сперва один, в этом волшебном тотальном одиночестве перед лицом водной глади, а затем тебя обвивают со спины мягкие родные руки и ты ощущаешь себя самым удивительным образом сопричастным и растворенным. Это чудо.              И сейчас, когда Чонгук чувствует, как нежная, словно облако, рука обнимает его за шею, а затем согревающее тело подсаживается рядом, чтобы уткнуться вместе в темно-синий пейзаж, он не может не начать улыбаться. От этого равновесия. От этого согласия. От этой нежности. От распирающей во всех внутренностях, слизистых, мышцах, венах, артериях и нервах, самой неподдельной и самой искренней.              — О чем думаешь? — голос Тэхена вязкий и сладкий, будто сироп.              — Я хочу кое-что сделать, — Чонгук произносит и тянется к карману джинсов.              — М? — заинтересованно тянет Тэхен, выгибая дугой брови и поворачивая к нему лицо.              Чонгук вынимает кулон. Круглый, маленький и серебристый, с двумя знакомыми восьмерками, выгравированными на нем. Без промедления он совершает поступок. Зажимает его в кулаке, поднимает руку и, замахиваясь, делает бросок, чтобы тот отлетел далеко: жадный океан тут же проглатывает ничего не значащий сам по себе предмет, который теперь не дорог даже как память.              Тэхен провожает падение взглядом и коротко улыбается. Обхватывает пальцы своими и укладывает руку Чонгука на коленях, чтобы выразить поддержку.              — Почему сейчас? — спрашивает он.              — Сегодня мне звонил Юнги, — объясняет Чонгук. — Следствие закончилось. Приговоры вынесены. Все позади. Теперь точно все позади, — он произносит неспеша и по окончании фраз переплетается взглядом с Тэхеном. Его лицо спокойное и безмятежное, украшенное красивой сдержанной улыбкой, но в темных глазах таится и не может до конца спрятаться какая-то странная невыразимая печаль.              — Хочешь отпраздновать? — он выдавливает из себя усмешку.              Чонгук в ответ поджимает губы и пожимает плечами. Он и не думал об этом. Нет… Наверное, не хочется.              Чонгук продолжает смотреть настойчиво в глаза своего человека, чьи эмоции он научился распознавать точно и безошибочно. Эмоции, которые тот от него учился больше не укрывать.              — Мне кажется, ты хочешь что-то сказать, — предполагает Чонгук.              Тэхен вздыхает, выпрямляет спину и начинает смотреть в толщу воды, опуская туда свои сомнения и страхи.              — Возможно, тебе это не очень понравится, — он подкладывает ладони под свои ноги, убирая тем самым руки от Чонгука, что ему откровенно не нравится: хочется, чтобы тот всегда держал его пальцы в своих.              — Это неважно, — заботливо произносит Чонгук. — Я в любом случае приму.              Тэхен возвращает взгляд, и теперь его глаза выражают мокрую благодарность. Он делает несколько вдохов и выдохов, собираясь с силами прежде, чем сказать:              — Я хочу слетать обратно на пару дней.              Чонгук сперва не понимает. А потом резкое осознание окатывает лавиной, и он невольно морщится:              — Хочешь навестить? — тихое.              — Хочу поговорить, — подтверждает Тэхен. — Это важно для меня. Хочу расставить все точки. Чтобы смело и без чувства незавершенности идти дальше. Вместе с тобой, — он медленно и глубоко кивает, без страха заглядывая в самую глубину глаз.              Чонгук сводит брови к центру лба и, выждав паузу, обдумав, кивает в ответ.              — С кем из них?              — С Хосоком, — шепчет Тэхен. — Брату мне нечего сказать, — он неуверенно ведет лопатками, поджимаясь всем телом.              От этой робости и задумчивой растерянности Чонгук намеренно хочет его избавить. Не хочет, чтобы тот когда-либо чувствовал себя боязливо рядом с ним. Убежденно берет за руку, притягивая ее к себе и пряча в куртке. Хочет согреть и физически, и вербально:              — Я поеду с тобой.              — Это необязательно…              — Не хочу оставлять тебя одного. Хочу быть рядом с тобой, когда тебе будет трудно.              Тэхен испытывает приступ трогательной чувствительности. Он укладывает свою голову ему на плечо и зарывается носом в кожу на шее, передавая через прикосновение всю свою благодарность, всю привязанность и всю верность.       

***

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

***

      Тэхен делает глубокий вдох и выдох, активно приподнимая и опуская плечи. Внутренний мандраж вихрится воронкой внутри желудка, и ощущается это подкатывающей к горлу тошнотой, которую он давит изо всех сил, упорно проглатывая слюну.              Он садится на металлический стул и предприимчиво напоминает себе о том, что тот уже ничего не сделает ему, поскольку между ними плотное тюремное стекло.              В эту секунду Тэхен ощущает, как волосы встают дыбом и дышать становится труднее, словно воздух стал тягучим и липким, едва способным пробираться сквозь дыхательные пути. Оказаться один на один с этим человеком оказалось сложнее, чем Тэхен предполагал. Он думал, что готов к этому моменту, однако сейчас чувствует, что к этому невозможно на самом деле подготовиться.              Завидев появление человека в оранжевой робе, которого под руку сопровождает сотрудник, Тэхен непроизвольно сжимает все мышцы в теле. А когда видит на лице короткий проблеск ухмылки, он инстинктивно задерживает дыхание.              Хосок садится напротив, опуская плечи в позе сдавшегося человека, который всем видом показывает, что не настроен на борьбу. Его осторожная улыбка и проникновенный взгляд, который выражает эмоции исключительно нежные, вызывают не то панику, ставшую уже рефлекторной, не то сочувствие.              Тэхен, наконец, делает вдох, собираясь с силами, и осматривает зачем-то высокое стекло, разделяющее их. Набираясь смелости, он берет в руку металлическую трубку с проводом и прикладывает к уху.              Хосок делает то же. Видя растерянность на истрепанном, однако здорово порозовевшем и посвежевшем любимом лице, он говорит сам, решая первым снять эту пелену напряжения, витающую в воздухе:              — Привет, — тихо, сохраняя улыбку на лице, пытаясь напористо заглянуть в темные глаза, которые тот прячет под размашистыми ресницами.              Тэхен делает усилие, чтобы поднять голову и посмотреть в глаза. Они кажутся ему расслабленными, неожиданно добрыми — такими он их словно не видел никогда или, по крайней мере, не помнит — и в чем-то убежденными.              Тэхен смотрит в его лицо дольше, и он начинает чувствовать, как к горлу подкатывает ком, а глаза наливаются влагой, мгновенно становясь мокрыми.              — Я пришел сказать, — Тэхен закашливается, поскольку гортань больно сдавливает спазмом, и вновь прячет взгляд, слишком ранимый и обнаженный из-за подступивших слез; взгляд, который не хочется показывать, чтобы не выдать себя и свою слабость, — спасибо.              Решается.              Сказав это слово, снова встречается глазами лишь на секунду и тут же отворачивает голову, болезненно дергаясь телом, поскольку навалившиеся неподъемным валуном чувства не так просто преодолеть.              Хосок, услышав это, глубоко и многозначительно вздыхает, начиная улыбаться еще шире. В данную секунду он чувствует себя благословленным — бог спустился к нему, словно пришел на очную ставку, чтобы объявить, что отпускает ему его грехи.              Это кажется непозволительной роскошью, от которой, однако, бабочки оживают в животе и начинают разлетаться, трепыхаясь хрупкими крыльями.              Но непозволительно.              Хосок внутренне вопит от благодарности к этому одновременно ослаблевшему и вместе с тем самому сильному и решительному человеку, хочет броситься на колени перед ним и склонить голову, но не может. Вместо этого собирает внутри себя остатки жалости по разбитым кускам и выдает:              — Ты в порядке сейчас? — знак упорной заботы.              Он видит, как Тэхен приподнимает плечи, вздыхая, и кивает, одаривая тревожным взглядом лишь на секунду.              Губы Хосока подрагивают, но он упорно сохраняет каменную улыбку на лице, чтобы сказать дальше:              — Я рад. Но тебе не за что говорить мне спасибо.              В это честное признание он вкладывает множество смысла, решая, что это единственный способ сейчас, чтобы освободить, наконец, себя и его.              Он ясно замечает, как Тэхен из-за этого застывает и неосторожно, совсем медленно поднимает голову. И в его глазах он видит растерянность, недоверие, осуждение, которые Хосок смиренно жует, принимая эту недоброжелательность как ту участь, которую он истинно заслужил. Проглатывает, не поперхнувшись, обрекая себя на мучения, с которыми он принял решение остаться наедине в тюремной камере до конца пожизненного срока.              — Кино не наш ребенок, — поджимает губы, стараясь продолжать держать уголки приподнятыми и не терять лицо. — Я снова обманул тебя, понадеявшись, что это может сработать. Прости, если сможешь. Если не сейчас, то когда-нибудь. О большем я тебя не попрошу.              Его голос звучит спокойно, негромко и твердо. Он неуклонно продолжает всматриваться в лицо своего мучающегося человека, которого ужасно хочется пожалеть.              Хосок наблюдает за тем, как Тэхен терзается, ерзая на стуле и не находя себе места, не находя возможности сохранять дыхание стабильным, и мускулы на его лице беспорядочно дергаются из-за охвативших вьюгой сильных чувств. Это его крест — думает Хосок. Крест — быть человеком, который способен чувствовать так много, который обречен постоянно бороться один на один с этими эмоциями, каждая из которых могущественна, сильна и безжалостна по отдельности.              — Твоего ребенка убил не я. Его убил Сонхван. В ту ночь. Он испугался. За это, как и за все прочее, он поплатился. Это правда. Сейчас я не вру. Клянусь, — Хосок на секунду прикрывает глаза и покорно кивает. — Кино я нашел примерно полгода спустя. Я был на задании, в ходе которого погибли его родители. Он был еще младенцем, и у меня сердце разорвалось тогда в клочья от боли, поскольку он напомнил мне нашего с тобой сына, которого я не уберег. И по этой причине я забрал его с собой, чтобы усыновить. Все было так. Я поступил с тобой жестоко. В очередной раз. Я жестокий человек. И мне ужасно жаль. Если ты сможешь в это поверить… Если нет, я не стану тебя осуждать. Не имею права.              Тэхен в бессилии зажмуривает глаза, и тело прошибает сильной дрожью, как ознобом. Пытаясь защитить самого себя от кнута боли, он начинает давить слезы внутрь, в качестве самообороны, защитного механизма не позволяя эмоциям разорваться внутри.              Его ребенок мертв.              И однажды он уже хоронил его, и в эту секунду ему приходится делать это заново.              Его ребенок мертв.              Успевший только родиться, он тут же окончил свой путь на земле из-за всех этих чудовищных обстоятельств, от которых Тэхен его так и не спас. Страшно. Невыносимо. Нестерпимо. Больно. Тэхен продолжает держать глаза закрытыми, пытается дышать — сдавленно и по чуть-чуть, а голову начинает вести. Это полоумие безнадежного и беспомощного родителя, который сталкивается с таким горем утраты, которому нет и не может быть равных. Это последняя стадия скорби, которой любая другая уступит по силе. Это до рвоты мучительно. Это почти невозможно пережить.              Хосок с сожалением смотрит на некогда своего человека, который переживает сейчас смерть своего ребенка во второй раз. Видит, как он захлопывает глаза, жмет их так же, как сжимает собственное сердце, как душится, как давится.              — Тебе больно, — говорит он как можно более ласково, что в Тэхене отдается резким вздрогом и извилистой судорогой. — Я выбрал себе такую участь потому, что понял, что не готов тебя более ранить. Ты ненавидишь меня — ненавидь. Я смирюсь с этим. Я это заслужил. Теперь я это понимаю.              Внезапно для него самого Тэхен начинает мотать головой, а его крупные слезы стекают по коже щек, образуя неровные соленые дорожки с яркими белесыми очертаниями.              — Нет… — возражает он. — Я больше не буду тебя ненавидеть.              У меня на это нет сил.              Хосок в ответ замирает и округляет глаза. Он как будто не понимает…              — Я тебя никогда не любил, — Тэхен самыми жестокими в мире словами прибивает Хосока гвоздями к кресту. Но он эту боль принимает. Выпивает, как горький яд. Он морщит лицо в нелепой попытке жалости к самому себе, однако спешно начинает сжимать его, не позволяя считать себя жертвой. Жертва здесь только человек напротив: ранимый и искренний, сломленный и жадно тянущийся к добру. — Но я хотел иметь с тобой семью.              И сразу за вербальным убийством Тэхен дарит воскресение своими честными и дающимися ему явно с большим трудом словами. И Хосок поражается, словно пугаясь: как ему это удается?              — Пока ты сам все не разрушил, — по слогам, твердо и убежденно произносит Тэхен, набирая воздуха в грудь и набираясь смелости, чтобы глаза в глаза.              Хосок видит, как красивое, очень красивое лицо кривится от силы переживаний, видит искристые радужки, обрамленные чащей густых ресниц, за которыми дремучее и глубокое, но настоящее и осмысленное.              — Теперь у меня будет семья не с тобой, — Тэхен коротко качает головой. Вздыхает не от сожаления, а от силы выдержки. Всматривается в некогда нравившееся, некогда ненавидимое, а сейчас вполне безразличное лицо человека, который с подчинением впитывает его слова. — Но я отпускаю тебя, Хосок. В моей душе нет места для тебя, — кивает, продолжая всматриваться в самые ямы глаз. — Ни для любви к тебе, — смотрит на дернувшуюся безвольно бровь. — Ни для ненависти к тебе, — смотрит на приоткрытый рот, из которого вываливается сплющенный выдох. — Я прощаюсь с тобой. Надеюсь, навсегда. Надеюсь, мы закончили. Надеюсь, ты больше никогда меня не побеспокоишь.              Голос Тэхена горький и сокрушенный, словно сдавленный чем-то. Но крепкий, почти что суровый. Выносящий строгий и необратимый приговор, под которым тот внутренне подписывается сам.              — Никогда, — подтверждает Хосок, вкладывая в слово всю твердость и позволяя себе лишь беспокойно поджать губы, чтобы из них не вырвалось более ничего лишнего. — Будь счастлив. Я очень тебя об этом прошу, — щемящее и несдержанное.              — Прощай, — произносит Тэхен медленно и внятно.              Они смотрят друг на друга слишком, слишком многозначительно еще секунд тридцать, передавая что-то самое последнее, но уже невербальное.              Слыша внутри себя торжественное, хоть и чрезмерно нервное, трагично-чувствительное звучание финала, Тэхен, наконец, поднимается на ноги, откладывает трубку и направляется в сторону выхода.              Он позволяет себе остановиться только в самый последний момент, возле самого дверного проема. Замирает полубоком и, опираясь рукой о стену, сперва поднимает голову, а затем на несколько секунд поворачивает, даря свой самый последний взгляд, в котором теперь уже ни тоски, ни ненависти.              «И все-таки я безумно тебя люблю», — думает Хосок, передавая это убеждение магнетически, полетом атомов, которые точно долетают ему в спину. Улыбается широко, искренне и безмятежно, чувствуя странный и не вполне пока привычный для самого себя внутренний покой.

***

      

***

      А в другом здании федеральной тюрьмы происходит диалог, отличный по своей атмосфере и сути.              Сокджин смотрит на Чонгука смело, нагло; он скрещивает руки на груди и расслабленно наблюдает за тем, как тот садится напротив и начинает смотреть так же смело, без грамма снисходительности. Берет трубку и подносит к уху. И первое, что спрашивает, звучит монотонно и железно:              — И это стоило того? — Чонгук усмехается. Он ощущает эту горчинку у себя на языке, которой не позволяет разрастись до горечи.              Сокджин усмехается в ответ.              — Стоило, — легко пожимает плечами. — Надо было хотя бы попробовать.              — И ради чего? — безучастно произносит Чонгук, слегка покачивая головой.              — Это серьезный вопрос, требующий серьезного ответа, ты же понимаешь, — Сокджин отводит взгляд не от смущения, а от задумчивости и слегка ведет телом. — Я не мог тебя не недолюбливать, — возвращает взгляд, — к сожалению. Я внутренне конкурировал с тобой еще тогда, когда мы были детьми. И всегда злился от того, что эта борьба была для тебя не такой значимой, как для меня. Сейчас я понимаю, почему: у тебя были свои демоны, своя война с ними, и я занимал чрезмерно маленькое место в твоей системе координат. И это раздражало, Чонгук. Это был незакрытый гештальт: я хотел стать первым для твоего отца, и это было возможным только в случае, если бы я наследовал его дело, а не ты.              — Ты сейчас серьезно? — говорит Чонгук, чуть ли не смеясь.              — Вполне.              — И внутренняя ревность и жажда власти оказались для тебя на первом месте? — Чонгук выгибает бровь. — Важнее, чем семья? Важнее, чем наши с тобой братские отношения, построенные на взаимовыручке и бескорыстии? С моей стороны так точно…              Сокджин коротко и фривольно улыбается.              — Я просто другой человек, Чонгук. И я всегда был другим. Ты меришь людей по себе — это классическая детская ошибка мировосприятия. Я совсем другого сорта. Я плохой человек. Я гнилой человек, — он выделяет это, произнося слова безоценочно и даже безразлично. — И я отлично это про себя знаю.              — Но ты никогда не был человеком бесчувственным, — Чонгук произносит спокойно и переставляет ноги.              — Пусть так, — ухмыляется Сокджин. Его защита очевидна Чонгуку, и он наблюдает за его выражением лица со снисходительным интересом. — Не меняет сути дела.              — Ты знал про Намджуна?              — Конечно, я знал, — Джин цинично поджимает и плечи, и губы. — Давно знал, как ты можешь предположить. Я покрывал его еще тогда, когда Донджэ был жив. У нас с ним были не выплаченные друг другу долги. Но я вынес горький урок, должен признать.              — Крысам не поладить с крысами.              — Да, очень философски, Чонгук, — иронично протягивает тот. — Можешь наслаждаться своей победой, я совсем не против. Я был в сговоре не только с ним, но и с Фумико, и с Яныном. Ты был бы не жилец, если бы не принял единственное правильное решение. Ты молодец, что решил заручиться поддержкой Духана. Молодец, что в конечном итоге решил бросить дела. И я советую тебе уехать подальше, потому что за меня есть кому отомстить, — наливает глаза кажущейся Чонгуку бессмысленной и нелепой угрозой.              — В твоих советах я не нуждаюсь, — улыбаясь, говорит Чонгук. — Я тоже не первый день живу на свете.              — Это хорошо, — вздыхая, произносит Джин. — Ну, тогда разойдемся на этом.              — Тебе не стыдно? — внезапно спрашивает Чонгук, почти что перебивая.              — Стыдно? — Сокджин начинает тихо смеяться. — Я не знаю, что это за чувство. Оно существует для таких ранимых людей, как ты и мой брат. Но точно не для меня.              — Понятно, — произносит тот. — Ну, надеюсь, ты тут не сдохнешь от скуки, — он собирается уже подниматься, но Джин останавливает его:              — Зря потешаешься. В тюрьме может быть очень даже весело, — подначивает он. — Но я все-таки скажу тебе напоследок спасибо.              Это заставляет Чонгука опуститься обратно на стул. Нескрываемое любопытство проблескивает на серьезном лице.              — За то, что заботишься о моем брате, — неожиданно мягко начинает говорить Джин, что вводит Чонгука в состояние легкого ступора. — Наверное, он — единственный человек, о ком мне хотелось позаботиться. Я пытался это в себе искоренить, и я часто его подставлял, и его жизнь оказывалась на волоске из-за меня. Однако в глубине души я никогда для него этого не хотел, и на самом деле я худо-бедно, но беспокоился о нем. И сейчас я испытываю облегчение из-за того, что он действительно в надежных руках, — он смотрит Чонгуку в глаза. — Я знаю точно, что он в надежных руках. За это спасибо.              — Пожалуйста, — сухо произносит Чонгук. Одаривая Сокджина улыбкой высокомерной и натянутой, он получает такую же в ответ и, кивая, встает с места.              Странным образом они все друг про друга понимают. Чонгук чувствует, что ему больше ничего не хочется ему сказать, и больше ему и нечего сказать. Обиды, разочарования, злобы уже нет — Чонгук испытывает самое легкое в мире равнодушие к этому человеку, в которого он всегда верил больше, чем тот верил сам в себя.       

***

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

***

      Полтора года спустя              — Фу… Ну какая же это все-таки гадость, — Чонгук театрально морщится. Он пробует бобы натто, которым в очередной раз дает попытку, но каждый раз только сильнее убеждается в их отвратительности. Склизкие и вязкие, они вызывают желание только выплюнуть их и хорошенько прополоскать рот. Что он тут же и делает, открывая бутылку воды и оссушая ее практически залпом.              Они сидят на трибуне. Тэхен заливисто смеется и отнимает у него свою любимую закуску детства, принимаясь уплетать увлеченно. А Чонгук смотрит на него с истинным непониманием, вскидывая брови и качая головой. Он просто не может поверить в то, что его любимый человек способен получать искреннее удовольствие от чего-то настолько мерзкого: он продолжал изучать детали характера и маленькие привычки Тэхена, но он не был готов к тому, что может столкнуться с чем-то настолько пугающим и отталкивающим, что было скрыто в недрах его личности. Как, например, пристрастие к бобам натто.              Мирная жизнь приняла Чонгука и Тэхена в свои теплые объятия, и они быстро свыклись с новым образом жизни, который теперь ни на что бы не променяли.              Чонгук не сразу привык к ребенку. Он не смог скрыть проблесков радости и облегчения, когда Тэхен рассказал о том, что Кино не их с Хосоком сын. Тэхен увидел это отчетливо, однако абсолютно убежденно Чонгука не осуждал и ни в коем случае не хотел на него давить. Тэхен видел вместе с тем, что Чонгук пытается, правда пытается. Он работает над собой, над своей отстраненностью, над своими смущением и недоверием, с которыми невольно сталкивается, когда находится рядом с Кино.              Жажду насилия, к которой маленький Кино относился почти влюбленно, которая была взрощена в нем так прочно, Тэхен трансформировал в ту форму, которую посчитал наиболее безопасной и безобидной. Он отдал усыновленного ребенка на уроки фехтования и карате. В каждом из видов спорта воодушевленный на борьбу мальчик демонстрировал значительные успехи.              Сегодня Тэхен предложил Чонгуку пойти с ним на соревнования: Кино прошел в финал в своей возрастной лиге. Зная, что для Тэхена это важно, в чем бы он, конечно, сам не признался, Чонгук согласился: он готов был каждый раз преодолевать собственные смешанные ощущения, лишь бы его человеку было приятно.              — Начинается, — говорит Тэхен и указывает пальцем на место действия, куда выходит маленький человек, которого тот уже давно считает своим родным сыном. Всю свою нереализованную родительскую любовь он передал Кино, ощущая его как благословение, как подарок свыше.              И Чонгук с неожиданным интересом начинает наблюдать за повзрослевшим черноволосым мальчуганом в белом кимоно, на лице которого уже недетские стойкость и упорство. Чонгуку это выражение кажется знакомым и оттого безумно занимательным. Он начинает сдержанно улыбаться, наблюдая за происходящим на арене детского спортивного центра. А Тэхен, замечая этот взгляд, начинает исподтишка, очень осторожно поглядывать за Чонгуком, не сдерживая собственной улыбки.              Когда Кино встает в правильную стойку, Чонгук устраивается поудобнее и прицеливается требовательными, оценивающими глазами.              И когда объявляют начало боя, Чонгук вжимается ладонями в сидение, начиная наблюдать за происходящим очень пристально.              И каждый раз, когда Кино делает такой прием, который Чонгуку кажется грамотным и техничным, он поджимает губы в довольной полуулыбке и рефлекторно кивает в знаке немого учительского одобрения.              Тэхен уже не может не чувствовать, что у него болят щеки от того, как сильно он давит улыбку. Он смотрит то на развернувшуюся на арене борьбу, то на Чонгука: и то, и то кажется ему увлекательным в одинаковой степени. Тэхен ни с чем не перепутает этот безудержный блеск в строгих, но справедливых глазах своего человека, который не признается в этом, но который совершенно точно удовлетворен мастерством и проворностью его малыша. Их малыша.              Тэхен морщит нос, испытывая приступ самой неподдельной нежности: происходящее сейчас кажется таким драгоценным, таким тонким и щепетильным, что этот момент хочется остановить, зафиксировать, трансформировать в осязаемый объект, чтобы впоследствии сдувать с него пылинки и бережно хранить в каком-нибудь надежном сейфе, лишь бы не разбить и не повредить это хрупкое, но самое ценное.              И когда Кино одерживает победу, уверенно отправляя противника в нокаут, зал взрывается, и вместе с ним взрывается и сам Чонгук. Он возбужденно и безудержно вскакивает с места, поднимая вверх руки со сжатыми кулаками, и его открытый рот и сверкающие глаза свидетельствуют о высокой степени внезапно охватившей гордости. От этого Тэхену хочется и засмеяться, и заплакать — все одновременно, и он не понимает, какая эмоция сейчас в нем является лидирующей. Одно он понимает ясно: все из них чрезмерно, невыносимо положительные, что ощущается как самая большая в мире награда.

***

      

***

      И Чонгук правда прикладывал усилия, чтобы начать считать Кино частью своей семьи. Это ему удавалось: медленно, постепенно. И он искренне благодарил Тэхена за то, что тот благосклонно относится к его темпу, не настаивает, не критикует и ни к чему не принуждает, принимая то, как Чонгуку непросто дается новая роль — роль родителя, которая, может быть, самая непростая из всех.              Чонгук не мог сказать, что он испытывает к Кино неприязнь или отторжение: напротив, ребенок казался ему вполне милым и очаровательным в своей детской наивности. Он испытывал к нему другую сложную эмоцию — это испуг. Чонгук его словно побаивался, каждый раз не понимая, как реагировать на его поведение, на его обращения и как правильно следует отвечать в той или иной ситуации.              Тэхен был ласков и постоянно говорил: «Не думай об этом. Просто будь собой. Ты боишься навредить ему, но этого не случится, потому что у тебя нет злых намерений и ты хороший человек. Будь собой. Он будет любить тебя таким, какой ты есть».              В Чонгука эти слова вселяли силы. Нужно сказать, и Кино, хоть он и был еще маленьким, потребовалось время, чтобы начать воспринимать Чонгука как своего. Конечно, он его знал и раньше, вследствие чего привык обращаться как к дяде. Но он испытывал диссонанс, детский и вполне безобидный, когда оказался с Чонгуком под одной крышей. Ребенок проявлял интерес и любопытство по отношению к нему, однако несколько побаивался и сам, был осторожен, руководствуясь ребяческой интуицией, и держался на некотором расстоянии.              Но сам же в один день слишком быстро и слишком внезапно его преодолел, застав тем самым Чонгука, который был в несколько раз старше него, в абсолютный расплох.              В этот день Тэхена задержали на работе. И ему пришлось попросить Чонгука забрать Кино со школы.              Конечно, забота о ребенке была прерогативой Тэхена, к чему он относился с наслаждением. Он и не хотел беспокоить Чонгука, боясь лишний раз доставить ему неудобства. Однако Чонгук уже принял для себя, что каждое слово Тэхена — неколебимый закон, который он, будучи теперь добропорядочным и ответственным гражданином, стойко и убежденно исполнял.              Чонгук приходит к зданию школы впервые и сразу же пугается. Орава кричащих тут и там детей — слишком непривычная для слуха мелодия, и ему нужно время, чтобы невольно привыкнуть к ней.              Дети из начальных классов гуляли на продленке под присмотром воспитателей, и их поочередно забирали родители, возвращавшиеся с работы. Чонгук начал усмехаться, размышляя о том, что раньше он никогда даже не задумывался, что есть вот этот потусторонний безмятежный мир, в котором люди живут вот так. Работают на каких-то работах, рожают детей, отвозят их каждый день в школу и каждый день с этой школы забирают. Дома готовят ужин, делают вместе уроки, укладывают спать. И так по кругу. И сейчас такой образ жизни не кажется Чонгуку смешным и несуразным, он кажется ему… красивым. Красивым в своей стабильности и святой простоте.              Он проходит в сторону указанной одним из педагогов детской площадки, на которой тут и там веселятся дети в возрасте от шести до десяти или одиннадцати лет. Он садится на скамейку, обнаружив Кино: тот был увлечен игрой с друзьями и не сразу заметил появление своего приемного родителя. И Чонгук усмехнулся, наблюдая за этой бандой, и задумался о том, что и не предполагал, какой Кино уже большой и самостоятельный, способный строить крепкие дружеские отношения с окружающими его сверстниками. И Чонгуку кажется, что это здорово.              Он наблюдает за ним смиренно, молча, не торопясь отвлекать того от игры. Спешить им некуда: пускай еще повеселится. Детство пройдет очень быстро, они и оглянутся не успеют… поэтому Чонгук мерно растворяется в каждой минуте, не желая ускорять время по собственной воле.              И дальше происходит то, чего Чонгук ожидать не мог.              Один из озорных пацанов, один из друзей Кино, принимается увлеченно качаться на качелях, разгоняясь до высокой скорости так, чтобы подлетать как можно более высоко. И ребенок поворачивает голову в сторону своего отца, который так же, как и Чонгук, стоял поодаль и наблюдал за игрой сына.              Как вдруг ничего не подозревающий непоседа начинает смеяться и одновременно визжать своим веселым и шебутным тоном голоса громко, призывая обратить на себя все внимание:              — Папа! Папа! Смотри, как я умею! Папа, ты смотришь?!              И Чонгук непроизвольно начинает поглядывать на мужчину, который вмиг просиял: его лицо с широкой улыбкой демонстрирует одобрение и умиление, которые испытываешь, когда видишь счастье своего чада:              — Да, сыночек. Да, я смотрю.              И в моменте Чонгук ощущает странноватый ступор. Он поджимается всем телом, наблюдая за этой картиной, и инстинктивно закрывается от нападения непонятных ему самому чувств.              И цепенеет еще хлеще, когда вдруг замечает Кино.              Тот стоит с вытянутыми вдоль туловища руками, и Чонгук ясно улавливает, как ребенок что-то очень отчетливо начинает сканировать. Как переводит взгляд то на пытающегося поставить рекорд друга, то на его родителя, который изображает слишком откровенную радость, и ловко анализирует то, что видит.              От этого у Чонгука мгновенный озноб в теле, и он пугается.              И дальше, когда он смотрит за тем, как Кино садится на свободную качель, страх только усиливается, и Чонгук не может найти себе места, ощущая себя потерянным подростком, не понимающим, как повести себя правильно.              И Кино начинает раскачиваться, и он сам проявляет детскую, оттого простодушную и открытую неуверенность, с опаской ловя взгляд Чонгука, с которым прожил вместе уже полтора года, но которого все так и не решался назвать.              — Папа! Смотри! Папа! — голос становится более громким и упорным по мере того, как Кино разгоняется, наращивая скорость, и Чонгук не может уже, не имеет права проигнорировать его настойчивость.              И он вскакивает на ноги как ошпаренный. Распахнутыми глазами смотрит на ребенка, который продолжает пытаться до него достучаться, пытается привлечь к себе внимание. И Чонгук рискует, запихивая орущий внутри страх куда-то подальше:              — Да, Кино. Я смотрю!              И мгновенно он чувствует, как все заломы и неровности на коже расправляются, а дышать становится как-то свободнее. И еще мгновение спустя он чувствует, как вместе с кровью разносится по телу что-то вяжущее, густое и очень-очень теплое, которое пока что Чонгук никак не может назвать, но это так приятно.              И он не может сдержать улыбку.              И не может не взять в свою руку другую руку, когда пришло время идти домой. И эта оттепель, когда крошечная ладонь в большой, и мягкость беспечного взгляда, и лепечущий о чем-то своем, о наивно-детском, тонкий голос заставляет испытывать нечто, для чего, как думает Чонгук, у него нет описания.                                          И Тэхен, обладающий от природы чуткостью и сверхтонкой интуицией, сразу заметит точечную перемену, случившуюся между ними. Между двумя мужчинами, которых он так сильно любил. Эта весна между ними, это сменившееся напряжение, ранее витавшее воздухе, сменившееся на светлое и ничем не затуманенное — все это совершенно ему очевидно, когда эти двое возвращаются домой. И Тэхен только улыбается сдержанно, и он пока что не кинется спрашивать, зная, что Чонгук сам расскажет ему, что произошло, когда они останутся наедине. К тому же его глаза, которые такой щенячьей преданностью блестят и смотрят то на него, то на ребенка, говорят больше, чем любые слова, которые порой излишни.

***

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

***

      Чимин тоже не был человеком, который первый день живет на свете. И он так же, как и Чонгук, понимал, что оставаться в стране непозволительно, поскольку опасно.              Чонгук узнал от Юнги, что Чимин теперь путешествует. Узнавая мир, он узнавал и самого себя. И этот процесс исследования оказался более долгим и более волнительным, чем он сам мог представить.              А Юнги покорно следовал за ним, поддерживая его во всех стремлениях. Более того, работа в государственной структуре, которая казалась исключительно прогнившей, безнадежной и черной, осточертела настолько, что Юнги и сам был не прочь отвлечься. Вероятно, и чтобы поразмыслить о том, что они станут делать дальше. Может быть, все бросить, все выложить на стол и все начать сначала? Эта мысль казалась и привлекательно-сладкой, и тревожно-горькой, и Юнги не торопился принимать решение. Время перестало измеряться секундами, и они все наслаждались этой новой густотой и плавной текучестью времени, которые стали ощущать.              Они встретились уже в Италии.              Красивый ресторан на берегу моря. От давления розовато-алого заката и от выпитого сверх нормы средиземноморского белого вина млеешь, ближе к вечеру становясь похожим на раскрасневшееся и раздобревшее тягучее месиво.              Юнги и Чонгук сидят за столом, на террасе, напротив друг друга и в лишенном какой-либо неловкости размеренном молчании наблюдают за ярким золотым песком, прогревшимся солнцем, омываемом теперь теплой водой лазурного цвета с белоснежной каемкой пены, напоминающей парное молоко.              На берегу Тэхен, сияющий от счастья и улыбающийся так выразительно, что его обнаженные зубы словно искрятся под светом заходящих лучей. Он возится с Кино, которого очень забавляет, когда его голые щиколотки сначала обдает теплой волной, а затем песок под ним начинает вязнуть и расплываться, поддеваемый вечной инфантильной игрой голубой глади.              Кино, помимо этого, нравится собирать ракушки; и, как ему ни объясняй, он продолжает верить в то, что в одной из таких он обязательно найдет жемчужину.              Чонгук смотрит за тем, как тот подбирает очередную, и думает, что нужно бы где-нибудь купить жемчужину и в другой день разыграть представление, чтобы ребенок их продолжил верить в чудеса, которые совершенно точно иногда случаются.              Неподалеку от Тэхена с Кино и Чимин, чья обласканная солнцем кожа кажется побронзовевшей на этом закате и чьи волосы пушатся от соли, когда согревающий бриз развевает их.              — Ты ничего не хочешь мне рассказать? — Юнги прерывает тишину, отвлекая Чонгука от наблюдения, и тот медленно, почти нехотя поворачивает к нему голову.              — Ты о чем? — легковесно и безмятежно.              — О вашей семье, — Юнги бесцеремонно смотрит в глаза.              — В каком смысле? — Чонгук улыбается лукаво.              — Тэхен весь вечер не притрагивается к вину, — Юнги кивает в сторону человека, который держит за руку ребенка и продолжает вместе с ним выискивать сокровища по всему берегу. — Не оголяется даже на пляже. Его запах изменился. Он часто ходит в уборную, и что-то мне подсказывает, что дело не в количестве потребляемой жидкости.              Чонгук начинает бесшумно смеяться.              — Твоим способностям в дедукции все так же нет равных, — прикрывает рот, растягивая его в длинной покорной улыбке. — Это правда, — он пожимает плечами, словно смущаясь. — Третий месяц… Говорят, будет девочка.              Юнги начинает улыбаться в ответ так же широко и давит добротой взгляда, а его лицо покрывается испариной самой искренней радости.              — Девочка, — он кивает утвердительно несколько раз. — Девочка… — произносит ласково, простосердечно. — Здорово. Это очень здорово. Мои поздравления.              — Спасибо, — Чонгук застенчиво усмехается.              — Я правда очень рад за тебя, — говорит более серьезно и очень проникновенно.              Чонгук глубоко вздыхает — не от тяжести, а от самой безумной легкости, от которой крышу сносит и перед глазами плывет.              — Что насчет тебя? — Чонгук тоже решает проявить пытливость и теперь уже сам плавит друга внимательным взглядом.              — Что именно? — Юнги слегка наклоняет голову и неспешно закуривает.              — Ты не думал об этом?              — Я только за, — Юнги затягивается и щурит взгляд. — Только вот кое-кто, мне кажется, к этой мысли еще не готов…              Юнги поворачивает голову, коротко кивая в сторону берега, и Чонгук повторяет за ним. Он начинает смотреть на Чимина. Тот стоял поодаль и, скрестив руки на груди, со скромной улыбкой на лице наблюдал за родителем и сыном, что весело проводили время в компании друг друга.              И Чонгук вмиг понимает, о чем говорит Юнги. Представить Чимина в роли родителя удивительно и странно. Однако сейчас эта идея не кажется такой уж нелепой и абсурдной, как если бы озвучить ее еще пару лет тому назад. Чонгук впадает в глубокую задумчивость, начиная размышлять о том, что в самом деле это правильно — не торопиться, а продолжать прислушиваться к себе.                                          — Раз мы остались втроем, — Чимин подлетает резко и опускается рядом с Юнги, попадая в объятие вытянутой руки. — Я давно хотел спросить вас вот о чем.              Он смотрит то на Юнги, то на Чонгука. Последний вздыхает, начиная прокручивать в голове ответы на те вопросы, которые, как он думал, тот сейчас задаст. Эти вопросы должны быть связаны с их прошлым, с деталями их истории; Чонгуку кажется, что Чимин непременно сейчас вспомнит про тот клуб, про ту сделку, захочет расспросить о чем-то таком. Чонгук внутренне напрягается, но смиряется: он не станет сопротивляться, однако возвращаться к прошлому, в сущности, уже сильно не хочется. Сейчас оно осталось одним только размытым отпечатком в памяти, потерявшим свою силу, и та жизнь кажется потусторонней, забытой и слишком далекой от их нынешней, настоящей и значимой.              — А как вы двое познакомились?              Чонгук и Юнги быстро переглядываются и одновременно начинают смеяться. Они оба оказались застигнутыми врасплох этим вопросом, настолько неожиданным и настолько непредсказуемым.              — Вот черт… — Юнги беззлобно скалится.              — Давненько я об этом не вспоминал…              И они продолжают смеяться, смотря друг на друга, а Чимин удивленно вскидывает брови и спрашивает:              — В чем дело?              — Мы с Чонгуком, можно сказать, ввязались в драку, когда были подростками… Раскидали обидчиков, после чего друг другу и представились.              — Ну-ну, — Чонгук начинает его откровенно поддразнивать, вскидывая подбородок кверху.              — В смысле? — Чимин явно озадачен, когда видит многозначительные взгляды друзей, которые немым образом что-то друг с другом в данный момент обсуждают.              — Пытаешься набить себе цену? — Чонгук широко улыбается: это кажется ему милым, и ему нравится издеваться над Юнги. Но он переводит взгляд на Чимина и продолжает: — Я расскажу тебе, как это было с моей стороны. После клуба я шел по району один. Сколько нам тогда было? — быстро переводит взгляд на Юнги.              — Лет по четырнадцать, может быть… — он ухмыляется и отводит глаза.              — Сперва я даже не обратил внимание на замес, который происходил неподалеку. Я хотел было пройти мимо, но случайно заметил, что целая компания мудаков избивает одного. В общем, в ту ночь Юнги вступился за какого-то бедолагу, за что получил пиздюлей. Я хорошо помню, как закатил глаза и подумал: «Сука, да за что мне все это?» — Чонгук смеется, ловя смущенный, но теплый взгляд друга. — И мне пришлось впрячься, потому что я понял, что в одиночку этому дебилу несдобровать.              — То есть Чонгук спас тебе жизнь? — Чимин с нотой ехидства смотрит на своего человека, который прикрывает ладонью расплывающееся лицо.              — Ну не преувеличивай, — давя сконфуженность от воспоминаний, произносит Юнги. — Я его не просил мне помогать. Я бы и сам справился…              Поджимает губы, стараясь спрятать улыбку, и подносит кулак ко рту.              — Да, — Чонгук продолжает усмехаться, с большим довольством наблюдая за реакциями друга. — Да, Юнги, — кивает. — Так бы и было.       

***

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

***

      Тэхену нравился дождь.              Когда тысячи капель разом падают, не удержавшись, с самого неба и не разбиваются — их жадно проглатывает земля, умытая этим ливнем и голодная до влаги.              Тэхен стоит у распахнутого окна и растворяется в струящейся серенаде, а свежесть, которая тянется с улицы, ведет голову и кружит ее в пьяном, но сладостном убаюкивающем танце.              Он держится руками за живот и медленно покачивается, поддаваясь влиянию этой природной песни, всматриваясь в черноту ночи, в которой только редкие проблески серебрящихся дождевых капель.              Он дома, в спальне. Разожжен камин, и огонь нервно поддергивается от непослушного ветра, который залетает в комнату и треплет раздраженные языки пламени, не стыдясь своего безрассудства и шаловливости.              От ритмичной колыбельной ливня Тэхен хлопает глазами, испытывая сильную сонливость, но он не разрешит себе лечь в кровать, пока не дождется Чонгука: тот в соседней комнате, укладывает Кино спать.              С недавних пор это стало исключительно его обязанностью, на чем твердо и истерично настаивал и сам Кино, слишком полюбивший сказки Чонгука, который тот умел сочинять прямо на ходу. Тэхен и не смел спорить, полностью покорившись маленькому тирану и с гордостью сложив свои полномочия рассказчика, чтобы передать их тому, у кого к этому был явный врожденный талант.              — Как ты себя чувствуешь? — он слышит самый обволакивающий голос и слепо тянет к себе руки, которые обвивают его сзади.              Тэхен откидывает голову на плечо, чувствуя, как Чонгук невесомо ведет кончиком носа по коже шеи, и начинает легко раскачиваться — их тела сцепляются в воздушном влюбленном полутанце.              — Уже лучше, — шепчет он. — Сегодня меня тошнило, кажется, меньше десяти раз. Это успех, — усмехается.              Чонгук прикрывает веки, чувствуя неимоверное облегчение. В последнее время все тревоги были связаны исключительно с его состоянием.              — Это хорошо… Врач сказал мне, что это скоро пройдет. К концу первого триместра это обычно проходит.              Тэхен не сдерживается.              — Эй, — улыбается Чонгук. — Почему ты смеешься? — а руки крепче на талии, теснее к себе.              — Мне кажется забавным то, что ты общаешься с моим врачом чаще, чем я.              Тэхен закусывает губу, пытаясь взять себя в руки.              А Чонгук, и не успев обидеться, сразу же прощает ему любую колкость, когда вдыхает любимый запах, от которого все так же теряет самообладание, когда водит по мягкой, напитанной безмятежностью коже, когда чувствует, как чужие длинные пальцы энергично хватают и притягивают к себе, требуя не разжимать объятие.              — Хочу, чтобы чувствовал себя хорошо… Когда в твоем море шторм, я буду тем, кто разгоняет тучи, — палец к пальцу, каждый из которых обнимает соседний. — Я буду тем, кто прольется дождем, когда в твоем доме пожар, — носом зарывается в пшеничные волосы, от которых вместе с ветивером пахнет ветром и чистотой. — И если на тебя обрушится лавина, я стану огнем и растоплю снег, — губами об поверхность шеи, покрывающейся мурашками.              — И когда я буду блевать, ты станешь тем, кто подержит мне волосы, — Тэхен, не справившись с собой, начинает смеяться, а Чонгук расплывается, утыкаясь лбом в спину:              — Ну что ты за человек такой?              Тэхен поворачивается, чтобы лицом к лицу, и обвивает шею руками:              — Ты стал таким сентиментальным. Не хочешь начать писать книги?              Продолжает измываться, а Чонгук принимает этот удар, греясь об улыбку:              — Думаешь, у меня получится?              — Ну, один читатель — это тоже аудитория, — цинично и наигранно выгибает бровь, ласково усмехаясь, после чего бросается извиняться за свою непозволительную насмешку.              Когда Тэхен целует, у Чонгука земля уходит из-под ног, а перед глазами рассыпаются звезды, мгновенно взрываясь и прогорая до остатка.              Тэхен своей властью вдоволь упивается. Широко улыбается, когда отстраняется на секунду — исключительно для того, чтобы посмотреть в это лицо с зажмуренными глазами, растерянное, застывшее в ожидании продолжения и бесконечно голодное до.       А в мыслях: «Да я ради тебя горы свернуть готов».              И снова целует, вздыхает, тянется руками, чтобы обвить крепче, чтобы притянуть к себе ближе.              «Вот так прямо взять самую высокую из них, с корнем вырвать, отбросить куда-нибудь подальше, чтобы не мешалась тебе на пути».              И зарывается пальцами в шелковые смоляные волосы.              — Люблю, — одним только вышептанным в самые губы словом извиняется за любую преступную шутку, за любую ироничную фразу, каждая из которых произнесена исключительно из чувства самой глубокой и самой безрассудной привязанности.              — Люблю бесконечно, — голос Чонгука неразборчивый, уже совсем похожий на пьяный от чувств бред, — люблю во веки веков…              И непроизнесенным, но прочувствованным «аминь» Тэхен врезается в губы, чтобы так, через поцелуй — всю преданность. Всю искренность. Всю жертвенность. Самоотдачу.              Всю нежность.              Нежность, которая в голове вместо мыслей. Единственная, кто владеет значением, кто сбивает с толку своим смыслом — безграничным, огромным, восторженным.       Нежность, которая вместо воздуха в легких. Легкие, самоуверенно расширившееся и упирающиеся теперь в самые ребра.              Нежность, которой бьется занывшее сердце.              Сердце, обалдевшее от счастья.