88 бешеных

      Их поймали уже на границе.              Чонгук нашел нужных людей, и все, казалось, схвачено: они должны были сесть на судно вместе с беженцами, чтобы нелегальным образом добраться до Китая, однако в самый последний момент их схватили.              Это было ночью, в порту.              Они с Тэхеном готовились зайти на борт, когда Чонгук заметил, что их сопровождающие замешкались. А следом из ниоткуда появились люди в балаклавах, которые не сняли их по неизвестным причинам. Чонгуку показалось, что им, должно быть, стыдно посмотреть в глаза, либо же им, может быть, страшно, что он запомнит каждого.              Они знали, кто лидер. Однако у них был приказ, полученный от кого-то еще.              Чонгук без раздумий защищается: отбивает первый, второй удар, но совсем скоро нападающих становится слишком много. В темноте ночи черные силуэты сливаются в одну смутную кашу, и Чонгук даже может их посчитать. Он отбивается до последнего, рычит, вспоминает все приемы, выученные за жизнь, но его волю сгибают десятки ударов — под дых, по конечностям, по лицу; и вскоре его руки оказываются скованными.              Тэхен сопротивлялся меньше, в процессе нападения разглядывая только Чонгука, выкрикивая его имя в темноту. В череде ударов и жуткой неразберихи он слышит его голос, и одно только это избавляет от чувства гнетущей паники. Не за себя — за него.              Их грубо заталкивают в машину. Чонгук предполагает, что их везут либо во вражеское логово, либо куда-то далеко, чтобы расправиться без лишних свидетелей. Его глаза связаны, а руки заведены за спиной. Он стоит на коленях. Слыша аромат ветивера рядом с собой, он не чувствует страха. Из-за адреналина, разгоревшегося в драке, или еще из-за чего-то он испытывает внезапное спокойствие и совсем странное веселье, почти смеясь про себя и думая: «Суки…» Он не может не испытывать вместе с тем обреченность от вставленного в спину ножа, но, как бы это ни было парадоксально, из-за кажущегося абсурдным происходящего он ощущает, словно еще может победить. Пока не знает, как, пока сам полагает, что это бессмыслица, учитывая, что их двое, а тех легион, но… Запах, источающийся недалеко от него, заставляет испытывать необычайную веру. Веру в себя, веру в добро и веру в общий справедливый замысел мира.              Чонгук думает о том, что эту веру нужно вселить и в него. Нельзя позволить своему человеку чувствовать тоску, уязвленность, отчаяние, страх — ничего из этого. Беспокоясь только о нем, он незаметно для вооруженных людей, которые ехали вместе с ними, осторожно пододвигается ко второму узнику. Руками, которые были скованы у него за спиной, он дотягивается до того. Ему удается нащупать теплую кожу, и пальцами одной руки он переплетает свои с его. Прикосновение получается незначительным, совсем пустяковым из-за невозможности приблизиться ближе, однако и этого достаточно. Чонгук улыбается, когда чувствует, что Тэхен реагирует на касание, с силой сжимая свой мизинец и безымянный.              «Все хорошо, Чонгук», — думает он. «Только не вини себя. Даже если мы умрем вместе, я не буду ни о чем жалеть».

***

      

***

      Ливень.              Крупные капли с напором пытаются пробить крышу грузового автомобиля, который несся, кажется, несколько мучительных часов, а теперь замедлился.              Чонгук слышит, как дождь усиливается, когда автомобиль поворачивает несколько раз, а затем останавливается.              Он различает, что люди начинают копошиться. Путаница чьих-то низких голосов, долетающих с улицы. Он не сопротивляется, когда его грубо берут за локоть, заставляя выйти наружу. Не сопротивляется, когда выволакивают на асфальт.              Когда его начинают куда-то тащить, он сердито отталкивается локтем, горделивым выражением давая понять, что дойдет сам. Внутри него зияющая пустота, звенящее и струящееся отсутствие всяких эмоций, вместо которых рациональная холодность и отчужденность. Он не может осознать, что это, может быть, в самом деле конец.              Капли холодные, тяжелые. Иглы капель градом по телу, отчего тот быстро промокает насквозь, но злит только то обстоятельство, что ливень препятствует распространению необходимого запаха, ради которого он продолжает держаться на ногах и строго идти вперед.              Осознание беспомощности перед целым отрядом вооруженных бойцов, ощущение нахождения вблизи с целым рядом врагов и предателей — все это постепенно наращивает чувство сильного отвращения и злобы. Чонгук думает о том, что сознательно в этой жизни он никогда никого не обманывал, и теперь его мучает мысль, что, несмотря на это, несмотря на ничего не значащий, как оказалось, кодекс, он все равно окружил себя людьми, которые готовы идти по головам, которые готовы отказаться от него вот так быстро, по щелчку пальцев.              Низко. Он ощущает себя паршиво и гадко, оглядываясь на всю свою бренную преступную жизнь, когда идет вперед, в неизвестность, навстречу гибели. И продолжает думать о том, кто в его жизни стал единственным светлым пятном; о том, кого он в конечном итоге так сильно подставил — лжец и предатель, хотя так не хотел становиться таким.

***

      

***

      Чонгук не скрывает изумления, когда с его глаз срывают повязку. Он не просто удивлен — он ошарашен, когда обнаруживает себя в своем же клане, напротив своего собственного дома. Вот настолько? Этот вопрос застывает в голове, когда он пытается осознать их план.              Он коротко осматривается по сторонам и обнаруживает вокруг себя десятки людей в черных балаклавах с пустыми глазами, которые выражают демоническое ничего. Целый рой стеклянных глаз, смотрящих точно в цель, однако не свидетельствующих о наличии человеческих эмоций — Чонгук только теперь стал обращать на это внимание.              Он оказывается в центре, окруженный бездушными людьми, каждый из которых держит при себе оружие. Чонгук щурит взгляд от света и поднимает глаза вверх. Дождь почти угомонился, а свинцовое серое небо давит тяжестью на переносицу, и он опускает голову, начиная постепенно озираться по сторонам и сканировать обстановку.              — Этого сюда, — он слышит вдруг знакомый до боли голос, от которого теперь кровь в жилах стынет, и резко поворачивает голову в ту сторону. На крыльце, возвышаясь над толпой, стоит Сокджин. Чонгук замечает Тэхена, с которого тоже сняли повязку и которого потащили туда. И уже в этот момент Чонгук начинает испытывать ярость — такую, от которой температура в теле повышается не на шутку.              Ее словно вкачивают в него с помощью шприца, и она растекается по венам молниеносно, болезнетворным вирусом заражает внутренности, которые непроизвольно сжимаются от ее действия. Кровь превращается в пылающее месиво — щеки горят, а глаза вспыхивают таким блеском, от которого любой предмет может воспламениться. Чонгук начинает вести челюстью, сильно сжимая ее, и во рту ощущает металлический привкус.              А когда он видит Намджуна, который показывается из-за спины первого, эта ярость превращается уже в бешенство — неудержимое, чрезмерное, преувеличенное. Чонгук пытается охладить себя, продрогшего снаружи, но взрывающегося внутри, думая только о том, как важно не поддаться безрассудству и не вскочить на ноги в желании восстановить справедливый порядок вещей — бесполезно, бессмысленно, когда в тебя целятся люди. Люди, которые держат при себе то оружие, которое по праву собственности принадлежит тебе…              Чонгук видит, что взгляды тех, кого он считал своими, обращаются к тому, кто стоит на крыльце. Сокджин стоит с выпрямленной спиной, голова приподнята, и он убежденно не смотрит в глаза. Его вид театральный и наигранно-величественный, напыщенный и серьезный, и от этого Чонгуку хочется залиться смехом. Он начинает улыбаться одним уголком рта, с неподдельным интересом наблюдая за крысиным королем, который готовится что-то сказать.              Чонгук, однако, улавливает только отдельные слова его речи, отвлекаясь на слишком большое количество посторонних вещей.              «Мы все равны».              Грозный раскат грома где-то вдалеке, предвещающий приближение Страшного суда.              «...Процедура отстранения применяется к каждому из предателей, какое бы место он здесь ни занимал...»              Чонгук хищно скалится, ощущая на себе давление десятков, может быть, сотен глаз, которое с напором ложится на него, намереваясь сломать; но огонь правды, смешанный со злобой и обидой, не дает этому случиться.              «... Для каждого из нас клан превыше всего. Интересы клана всегда на первом месте. И предатель тот, кто предает общие интересы. Предателю может достаться только одна участь...»              Чонгук смотрит на каждого смело, одним только стальным взглядом и поджатыми губами демонстрируя, что он не сдастся так просто. Он разглядывает Намджуна, который держится в стороне от того, кто говорит, словно прячась за главным, выставляя себя фигурой второстепенной, как будто он не имеет к происходящему никакого отношения. Чонгук перебирает в голове все ругательства, которые знает, прожигая его взглядом — человека, который только притворялся своим, который всегда думал и думает только о себе. Видя, что он настойчиво не смотрит в ответ, Чонгук размышляет о том, что тот всего лишь трусит — и это вновь вызывает желание рассмеяться.              «...Перед вами человек, который ставил свои приоритеты выше приоритетов клана. Перед вами человек, который обманывал каждого из вас. Человек, который врал тем, кто верил ему. Перед вами человек, который предал кодекс. Человек, который преступил черту дозволенного в отношении с полицейскими. Человек, который прикрывал врага, находясь в сговоре и с ним, и с копами...»              Тревожный ветер завывает и дует в спину, заставляя тело невольно дрожать от холода, который Чонгук совсем, однако, не чувствует.              «...Перед вами человек, который выбрал омегу, а не клан. Человек, который сбежал к врагу, оставив клан перед лицом угрозы...»              Слова как ножи в спину, однако и боли Чонгук не чувствует. Ловя фразы, которые гнилые на вкус, Чонгук непроизвольно морщится и все-таки не сдерживает смех — рыхлый, вымученный. Эту несуразицу просто не удается проглотить; настолько дико и нелепо происходящее, что все это начинает казаться каким-то уродливым сном.              Чонгук переводит взгляд на Тэхена. Он стоит немного поодаль, его руки удерживают за спиной; видно, что он пытается, но не может унять дрожь, которая охватила его. Чонгук цепляется за его испуганный, встревоженный взгляд и расправляет мускулы на своем лице, делая его нарочито спокойным и расслабленным. «Все будет хорошо», — пытается всеми силами убедить.              На Джина, который продолжает говорить, Чонгук не смотрит — не хочет и не может. Это отвратительно: слишком много агрессии вызывает этот человек, который когда-то называл себя братом. Противно настолько, словно Чонгук обнаружил себя посреди помойной ямы. Так ощущаются все эти пустые и лживые слова, так ощущается несуразность всей этой ситуации, в которой он оказался по собственной доверчивости, по собственной глупости.              «И как много времени ты потратил на то, чтобы убедить их всех в этом?»              «...И если вы не с нами, вы против нас. Если вы сохраняете верность предателю, значит, вы и есть предатель. Всех предателей ждет только одна участь...»              «И они в самом деле готовы в это поверить?»              Чонгук в состоянии дереализации, когда перед ним выстраивается шеренга людей. Ни страха, ни злости уже нет — одна пустота внутри и колыщущаяся где-то на задворках тревога за человека, которого заставляют на это смотреть.              Боль от первого удара Чонгук не почувствовал. Это должно было вернуть к реальности, однако отодвинуло от нее еще больше. В ушах гул, а перед глазами начинает плыть от раздирающего чувства несправедливости: насколько нелепа та реальность, в которой все, кроме одного, отворачиваются от тебя, испугавшись за свою жизнь или же и впрямь поверив в ту чушь, которую они им внушили.              Чонгук сплевывает кровь на асфальт, когда через него проходит уже пятый, шестой или седьмой человек, каждый из которых на него не смотрит. Голое презрение и сильная враждебность вместо физической боли. На душе слишком скверно, отчего невозможно зациклиться на процессе избиения.              Дождь возобновился. Словно пытаясь смыть следы преступления, он начинает хлестать, размывая собой лужу крови, которая образовалась под ним.              Чонгук скрипит зубами, зажмуриваясь от нападения следующего безымянного человека. Его разум невольно отрезвляется, и он снова начинает ощущать себя. Всю боль — и физическую, и душевную; и панику, и безысходность. Не может быть такого, что это конец. Он не может подставить его.              Отчаянный крик в пустоту, перебиваемый только шумом дождя, принадлежащий единственному, кажется, человеку, который здесь сейчас за него, заставляет все внутренности скрутиться в единую струну и сжаться до предела, и ему больно. Чудовищно больно из-за того, что Тэхену приходится это видеть. Он не должен. Он просто не должен наблюдать весь этот ужас, и Чонгук вмиг начинает испытывать безумие жалости от того, что он не смог уберечь его от такой черноты.              Он задыхается от силы ощущений и сперва не замечает, что следующий человек замешкался. Чонгук неторопливо поднимает голову и начинает смотреть снизу вверх. Он вглядывается в очертания глаз и губ в прорезях черной маски и узнает Джехвана — своего водителя, с которым он работал бок о бок много лет подряд.              «Что же ты медлишь?» — проносится в голове у Чонгука не то желчное, не то прискорбное. «Нападай. Они же убьют тебя».              Тот словно прочитывает мысли своего лидера и внезапно поджимает брови. Чонгук различает, что в нем разворачивается какая-то активная внутренняя борьба, он не может решиться. Сокджин начинает нервничать — это его негодование Чонгук может почувствовать кожей, находясь даже вдалеке.              Молчание перебивается только стучащими о холодный асфальт каплями и сдавленными всхлипами, которые Чонгук слышит с расстояния и которые причиняют боль. «Ну же», — произносит он шепотом, едва двигая губами, убежденно всматриваясь в человека, чье лицо остается спрятанным.              И Чонгук видит, как тот закрывает глаза и начинает медленно качать головой.              И он слышит первый выстрел.              Птицы вскрикнули и разлетелись в стороны — темные деревья, укрывавшие их, ужаснулись и встрепенулись.              И он видит перед собой тело, из которого бежит бордовая кровь.              И он начинает терять сознание от ужаса, и он не может смотреть, как тело оттаскивают в сторону и как к нему подходит следующий человек, который начинает наносить удары более ожесточенные, более безжалостные, за каждым из которых страх самый мощный по силе — страх смерти, чей дух стал витать вокруг.              Как в тумане. В Чонгуке перемешивается все: и боль, и крики, и всхлипы откуда-то сбоку, и дождевые капли, и кровь, и отчаяние, и запах ветивера, и запах смерти, и толпа черных людей, и взгляды (и напуганные, и жестокие), и давление, и звуки выстрелов, и звуки перезаряжающихся автоматов, и передавленные мышцы, и ноющее, ноющее внутри, и чудовищная, адская тоска…              И внезапный прилив сил и адреналина, которыми он пока не понимает, как распорядиться, когда отказавшихся уже с десяток. И каждый из них пожертвовал собой, выбрав остаться преданным до последнего человеку, которому они все-таки доверяли, которому в этой преданности поклялись, когда вступали в ряды, и которого выбрали своим единственными лидером. И Чонгуку от этого плохо и тяжело, он испытывает вину за каждого, кто положил свою жизнь на алтарь бессмысленного и сатанинского действа, но вместе с тем что-то в нем распрямляется и оживает, и заставляет поверить, что это еще не конец.              Его тело немеет, и в глаза затекает собственная кровь, которой становится слишком много. Чонгук натужно борется со слабостью в покалеченных конечностях, думая о том, что его единственный шанс спасти их — не сдаваться; как можно дольше, до конца, сохраняя рассудок, не позволяя себе упасть без сил.              Ощущения спутанные, и реальность плывет перед глазами, и он слышит лишь отдаленно, как на территорию врываются посторонние люди.              «Твою мать!»              Чей-то крик, растворившийся в общем переполохе. В считанные минуты разворачивается катастрофичная суета. Звук мигалок становится назойливым и громким. Голова Чонгука болтается на плечах, и он усиленно морщится и напрягает все мышцы, отчаянно пытаясь разобрать, что происходит.              Шум подъезжащих полицейских машин, грохот перестрелок, галдеж ожесточенных схваток, чьи-то громкие слова и ругательства, приказы и настойчивые указания. Люди в масках, люди в балаклавах, люди в бронежилетах и люди в формах, люди с автоматами, люди с винтовками, люди с пистолетами. Люди воинственные и энергичные, люди напуганные и растерянные, враждебно настроенные люди и люди, убежденно следующие.              Жуткая неразбериха из людей и производимых ими звуков. Все становится слишком громким, нарочито кровавым и чересчур судьбоносным.

***

      

***

      Пользуясь моментом, огибая череду беспорядочных выстрелов, Чонгук поднимается на ноги, которые подкашиваются из-за нанесенных увечий. Его руки все еще связаны, а вокруг, буквально везде: слева и справа, сзади и спереди, снизу и сверху — летящие пули, кровь, обнаженные серебристые ножи и мечи, вопли, брань, борьба.              Он цепляется за глаза Тэхена, которого уже не удерживают — тела тех, кто заламывал ему руки, остались лежать позади, бездыханные и окровавленные. Чонгук и Тэхен сцепляются взглядами — и в этом контакте надежда. Слепая, голая и ранимая, пылающая ярким огнем, и они не готовы разорвать эту электрическую связь, накалившуюся между ними на расстоянии.              Чонгук видит, как тот пытается сделать шаг навстречу, когда он, минуя все препятствия в виде нападавших не то на него, не то на ворвавшихся на территорию людей, пытается добраться.              — Черт! — Сокджин громко ругается и хватает за руку младшего брата, преграждая ему путь, и вместе с тем отдает приказ: — Закончи с ним!              Обращенное к Намджуну, который все это время — от начала процедуры отстранения и до приезда толпы вооруженных полицейских — наблюдал за всем почти безучастно, оставаясь стоять в стороне.              Намджун достает пистолет и снимает его с предохранителя, и Чонгук даже не успевает осознать, насколько жизнь сейчас на волоске, поскольку все его тревоги только в того, кого удерживает рука врага.              — Намджун! Ну же!              — Руки вверх, — произносит громко, различимо и внезапно направляет дуло в сторону не того.              Сокджин останавливается и замирает как вкопанный. Его глаза округляются и начинают выражать отчетливый бездумный ужас.              Все внимание Чонгука оказывается обращенным к этой сцене, и он сам, цепенея, застывает в немом восторженном шоке.              Он замечает, как губы Сокджина тихонько шевелятся, словно пытаются выдавить из себя что-то, но не могут. Чонгук видит, как тот отпускает запястье Тэхена, и видит, как его человека сразу же начинают уводить люди в форме. Тот сопротивляется, поворачивает голову в его сторону, сжимает лицо, но Чонгук, напротив, расслабляется и оживает.              И осознавая, что его человек теперь в безопасности, он начинает несдержанно улыбаться, глубоко и ровно дышать и вновь переводит взгляд на двух людей, которые продолжают стоять друг напротив друга.              — Руки вверх, — повторяет настойчивее тот, кто держит пистолет заряженным и нацеленным прямо в.              — Что за хуйня… — срывается еле слышное с губ, и…              — Ты арестован.              Чонгук внутренне ликует, когда видит смесь недоумения, злобы и ступора на лице врага. Сокджин тяжело дышит, не может найти слов и пошевелиться из-за того, что на него направлено оружие.

***

      

***

      Когда Чонгука берут под руки, он не оказывает сопротивления. Краем глаза он замечает людей в форме. Опускает голову и видит перед собой груду остывающих тел — и своих, и чужих. Дождь омывает их, кровь превращается в реки, которые растекаются по земле в ровном направлении.              — Его в ту машину, — Чонгук слышит новый, но ужасно знакомый голос человека, который ходит вокруг и раздает приказы.              Распознавая в нем Юнги, который и руководил, по всей видимости, этой зачисткой, Чонгук послушно плетется с теми двумя полицейскими, которые сомкнули наручники у него за спиной.              Осознавая, что произошло, Чонгук ощущает, будто у него под лопатками выросли крылья. Запах крови забивается в ноздри. Он начинает суммировать и анализировать все, что увидел. Поднимает взгляд, продолжая чувствовать чужую хватку на своих руках. Вдавливаясь глазами в грязновато-серое небо, он зажмуривается и начинает несдержанно и громко смеяться. Кровь вытекает из уголка рта, кровь на висках и руках, руки лишены возможности двигаться, каждый шаг контролируется, волосы и одежда промокли насквозь — но Чонгук улыбается хищно, довольно и во все тридцать два.              Он продолжает смеяться, как одержимый, когда плетется в сторону указанной полицейской машины. Ни сожаления, ни страха — одно только спокойствие от факта, что его человек остался жив, что его человека увели подальше от этого ужаса. Самое главное. Единственное, что имеет значение.              Напоследок Чонгук окидывает взглядом груду тел, раскиданных тут и там. Много жертв и с той, и с другой стороны — об этом событии наверняка расскажут в новостях. Короткая нота сожаления за тех, кто отдал сегодня свою жизнь, искрится внутри, и Чонгук успевает задуматься о том, какой чернотой была окутана его жизнь, из какого количества бессмысленной жестокости она состояла, когда он смотрит на последствия. И он позволяет себе почувствовать облегчение, понимая, что это конец. Этой его жизни пришел конец.              Чонгук чувствует себя самым свободным в мире человеком, когда его, арестованного и закованного в наручники, уводят под руки и сажают специализированный автомобиль, предназначенный для перевозки заключенных.              «Все будет хорошо, Тэхен».              Лицо расслабленное и безмятежное, выражающее странную радость. Чонгук в последний раз засматривается на успокоившееся, кажется, небо и думает о том, что готов поверить в Бога. Немного, совсем чуть-чуть. Однако если существует справедливость, такая непозволительная и спорная в предлагаемых обстоятельствах, то, может быть, мир устроен гораздо сложнее и хитрее, чем Чонгук предполагал.