Эхо станет голосом

      Тэхён ёжится от морозного воздуха, с лёгкостью пробирающегося под верхнюю одежду, но упорно продолжает стоять на месте, выпуская дым из лёгких после очередной затяжки. Холода накрыли слишком резко, словно погода потеряла всякое вдохновение, ударяясь в истерику: то проливным дождём, что начинался и заканчивался одинакого резко, не совсем естественно, то завывающим ветром, что запросто заставлял деревья кланяться до земли.       Ким хмуриться не потому, что уже минуту как держит во рту потухшую от сырости сигарету. Маленький человек, который ещё даже не родился, занимает все его мысли: устраивает бунт в итак неспокойном последний месяц сознании альфы.       «Если решил, что имеешь право врываться в чью-то жизнь и что-то в ней менять, то имей смелость и принимать последствия, а иначе не пытайся строить из себя героя», — слова Намджуна крутятся в голове, словно зацикленная пластинка, с каждым разом звучат всё громче, раздражают, особенно сильно царапая стенки мозга на некоторых словах.       «Юнги теперь твой омега и именно ты был инициатором этого, ты привёл его к себе домой, даже не спросив, поэтому тебе придётся взять на себя ответственность за него и за его ребёнка, хочешь ты этого или нет», — как будто было время спрашивать.       Какого чёрта вообще он толкает такие речи об ответственности, когда сам шесть лет назад был в таком же положении? Наверняка же не уточнял хочет ли омега пойти с ним.       Вот только Тэхён Юнги украл, когда Намджуну Джина отдали за ненадобностью. Чтож, разница есть. Интересно, это правда был подарок или Чонгук всё же потребовал что-то взамен? Чужие слабости он нутром чувствует, всегда знает куда надавить побольнее и возможности показать свою силу ещё ни разу не упускал.       — Дьявол, — усмехается, вспоминая прозвище, одними губами произнесённое омегой, пока он в бреду ворочался. Что речь шла о Чонгуке, сомнений не возникает.       Окурок выкидывает, приминая подошвой ботинка лишь по привычке, ведь сейчас в этом нет никакой необходимости: тушить нечего, сигарета промокла насквозь и, даже будь она сухой, скинута всё равно в лужу под ногами.       Его омега. Его ответственность. Ребёнок. К последнему пункту местоимение приписывать не хочется абсолютно. Тэхёну тридцать пять, но к ребёнку он, кажется, совсем не готов, даже к своему, тем более — к чужому, тем более — к отродью Чонгука.       Доходит до машины, матерится, потому что замёрзшие пальцы отказываются слушать, и только с третей попытки отключает сигнализацию. Не успевает забраться в тепло, почувствовав как кто-то пару раз дёргает его за штанину.       — Дядя, купите зонтик, не промокните! — улыбается мальчишка, жмуря глазки от бьющих по лицу капель. Сам ребёнок в тоненькой и, конечно же, абсолютно промокшей куртке, без зонтика.       Тэхёну этот зонт не нужен, всё равно уже промок, да и стоит рядом с собственной машиной: внутри нет ни дождя, ни ветра. Но он утвердительно кивает.       Мальчик приводит мужчину в маленький скромный магазинчик за углом. Там, за прилавком, устало сгорбив спину, сидит взрослый омега. Ребёнок широко улыбается, когда тот обращает на них внимание.       — Я покупателя привёл! — объявляет гордо.       Оказывается, что они — сын и папа. У родителя нет денег на нормальное жильё, поэтому небольшая коморка в помещении, где он работает, раньше служащая складом, является теперь их местом для сна.       Всё это выясняется за чашкой горячего чая — увидев, что они промокли насквозь, омега не мог успокоиться и убедил посетителя остаться ненадолго в помещении, чтобы погреться и хоть немного просохнуть, а то заболеет же.       Имеем ли мы право осуждать тех, кто, будучи уверенным, что всё равно проиграет, решил не тратить силы на борьбу и просто плыть по течению?       Тэхён не знает. Эта маленькая семья, с которой он познакомился... Они усердно работают и радуются просто тому, что есть крыша над головой. Не пытаются добиться справедливости, хотя вполне могли бы заявить на мужчину, что оставил их одних без средств к существованию.       Говорят же, что выше головы не прыгнешь. Каждое человеческое усилие имеет свой предел, а борьба с бренностью собственного тела невероятно изматывает.       Своего родного папу Тэхён уже не помнит и сказать почему тот его оставил не может, как и то, каким он человеком был. Намджун на вопросы только фыркает, а у отца спрашивать решимости не хватает. Со временем это перестало волновать так сильно. Ну оставил и оставил. Наверное, у него были на то свои причины. Хотя бы то, что Намджун старше, а значит, когда Тэхён родился, у отца уже был муж — Сомин.       Сомин всегда пытался заботиться о Тэхёне как о родном и дарить любовь, но, как бы ни старался, не мог скрыть в своём взгляде боль. Дети, возможно, не всегда понимают причины, но зато всегда всё чувствуют.       — Никакой он тебе не папа, — однажды Намджун разозлился, когда Тэхён спросил у него где папа. За пару дней до этого мальчик пообещал себе, что сделает всё, чтобы старший на него не злился, поэтому стал повторять за братом — обращаться к омеге по имени.              Отдалиться от человека всегда легче, чем потом эти отношения восстановить. Сомин чувствовал как Тэхён тянется за Намджуном и не мог не расстраиваться: возможно, не появись Тэхёна, Намджун бы так не отдалился, но он появился, а в скором времени именно в этом альфочке Сомин нашёл утешение. Теперь он снова был один. Виноватый.       Намджун с твёрдой уверенностью ответит «да». Если не можешь выйграть, значит просто не достаточно сильно хочешь. Нужно — зубами выгрызать победу эту несчастную будешь, но своего добьёшься, ведь, когда желание есть, возможности, если не найти, то создать можно.       Намджун это чувство, горечью в лёгких осевшее, помнит с детства. Помнит все слёзы папы, которые тот старательно пытался скрыть, из-за отцовских похождений на сторону. Помнит закипающую внутри злость не только на отца, за его поступки, но и на папу, ведь тот всегда прощал. Улыбался, заверял, что всё в порядке. Ведь они этот момент обсуждали, когда заключали брак — картинку для общества и ради наследника.       Любовь — чувство бесконечно жалкое, как бы его не превозносили. Его папа в отца влюбился и даже не пытался отрицать, но заявлять об этом тоже не спешил, своими руками в себе любовь взращивал по утрам и ночами, этими же руками, губил и себя истязал. Отец, как ни странно, папу тоже любил, но, то ли недостаточно сильно, чтобы оставить свою тягу к омегам, то ли не как супруга, а может вообще из уважения или в благодарность за наследника.       Когда Намджуну было семь, у него официально появился младший брат: четырехлетний светловолосый альфочка с квадратной улыбкой, у которого первую неделю вызывало восторг абсолютно всё, что он видел. В ту ночь папа плакал особенно горько, а Намджун был уверен, что может испытывать к новому члену семьи только ненависть.       Противное чувство в детской груди выбрало другую цель. На следующий день Намджун с лёгкой раздраженностью, но без злости, отвечал на все три тысячи вопросов маленького Тэхёна, а разговаривать с папой отказывался. В конце-концов его папа сам выбрал даже не пытаться отстоять свои права на супруга, не сказал ни слова против, когда отец привёл чужого ребёнка и сообщил, что это его сын, брат Намджуна и что теперь он живёт в этом доме и является полноценным членом семьи.       Папа Тэхёна никогда к сыну не приходил, но Намджуну довелось встретится с ним не единожды. Радости встречи ни разу не вызвали. Кан Джинён — взрослый омега, который побывал в постели ни одного богатого альфы и осознанно, ради собственного благополучия, отказался от ребёнка сразу после того, как родил.       Ким Манхи — отец Тэхёна и Намджуна и глава «семьи» Ким — малыша поселил в отдельной квартире, оставив на попечение нянечке. Старшего, тогда четырёхлетнего, познакомил с ребёнком, когда тому ещё не исполнился год, заодно возложив на детские плечи новую порцию ответственности.       Намджун тогда, засыпая рядом с детской кроваткой, потому что дома снова плакал папа и возвращаться туда не хотелось, дал обещание, что в обиду малыша никому не даст, защищать будет всегда-всегда. Не позволит никому грязными руками до его сердца дотянуться.       Чонгук самодовольно усмехнётся, сказав, что для многих это единственный верный выбор. Каждому королю нужны слуги, а на одного победителя приходятся сотни проигравших. Он например, всегда знал, что имеет большую власть и победа будет за ним. Его отец был таким же, а вот папа нет. Плыть по течению, подчиняться желаниям и воле более сильного — хорошая стратегия для омеги.       Чонгук ответственности никогда ни за кого не нёс, даже за свои слова, поэтому Намджуна в данном вопросе никогда не поймёт, как, в прочем, и во многих других. Намджун однажды пошутил, что из всех вещей, которые могли бы объединить, их связывают лишь две: бизнес и наркотики. Довольно забавно, потому что эти две связующие против кучи разделяющих, казалось бы, уже много лет не позволяют им разойтись и пойти разными дорогами.       В целом, эти два элемента можно объеденить в один, потому что, если легальный бизнес Намджуна связан с автомобилями, то нелегальный — с наркотиками, как и у Чонгука, а сотрудничать в данном вопросе очень выгодно. Хотя бы из-за уменьшения количества врагов, которые могут перекрыть пути для поставок порошка.       В мире Намджуна и Чонгука с наркотиками, так или иначе, связан каждый: ты либо их поставляешь или распространяешь, если нужны деньги, либо употребляешь, если деньги есть. Можно ещё совмещать, что отцы двух вышеупомянутых альф и делали, и к чему детей приобщили.       Взаимовыгодный союз — так они обозначают рамки своего общения, которые, конечно же стираются, после употребления запрещённых веществ. Но лишь на время: Чонгук приходит, чтобы расслабиться и получить удовольствие, для Намджуна это как глоток свежего воздуха, способ на время скинуть с себя ответственность, забыть о всех вбитых в голову «нужно» и «должен». Намджун, как только мысли возвращаться начинают, домой возвращается, у него дел много и Сокджин ждёт, Чонгук в сознании, когда старший уходил, не был ни разу.       Первым человеком в «списке осуждаемых» у Намджуна стоит папа Чонгука. Этот омега кайфует от того, что об него ноги вытирают, также, как его сын от наркотиков. По крайней мере, выглядело это именно так. Словно он вечнопьяный и не понимает, что относятся к нему ужасно.       Юнги таким же счастливым не выглядел, но сопротивления от него тоже не было. Намджун смотря на него другого видел. Человека с иными чувствами не воспринимал и понять, что тому плохо, не мог.       Впрочем, Намджуна касаться это вовсе не должно. Он старается думать, что той реальности, в которой всё это нормально, не существует. Наверное, это у него Сокджин научился игнорировать жизнь супруга вне дома.       Сокджин в один момент успокоился, перестал говорить обо всех вещах, которые его бесконечно беспокоили. Сначала это радовало, а потом игнорировать омега начал вообще всю жизнь вне дома: он не работал, но зато каждый раз после напряжённого разговора обязательно находил какое-нибудь небольшое дело, которое срочно необходимо решить, уходил проветриться. Он любил простые прогулки по улице потому, что так чувствовал свободу, так нечему было сдвигаться вокруг, ограничивая количество кислорода. С тех пор они сократились до нескольких (при лучшем раскладе) вынужденных выходов в месяц.       — Да чтоб тебя! — громко выругивается Намджун, резко выворачивая руль на максимум. Он совершенно не беспокоится о том, что нарушает правила дорожного движения и что его, вообще-то ждёт уже наверняка накурившийся Чонгук. Похуй, сейчас другое жизненно необходимо.       Альфа наощупь находит в бордачке духи, которые как-то украл у омеги, и прыскает ими в воздух, шумно втягивает любимый запах.       «Настоящий мужчина омегу в своём доме никогда не обидит и другому обидеть не даст» — слова Джону эхом в голове звучат. Намджун любовь всегда считал жалким чувством. Она человека любящего разрушает.       Сам он, выходит, точно такой же.       Сомин был из тех, кто любовь возвышает. Заботится умел, слова правильные находить, свои чувства показывать красиво. Намджун считал его слабым и все советы игнорировал. Лишь один урок, посмертный для старшего, вынес: любовь, если она настоящая — это один раз и навсегда. Только сейчас всю силу этих слов осознал.       Первым решил стену между ними с Сокджином разбить, с повинной вернуться:       — Я согласен быть жалким, если ты меня таким примешь, — на ухо прошептать, прижимая к груди своей крепко.       — Что случилось? — омега к мягкому в домашних условиях монстру за прожитые вместе года привык, но таким отчаянно нуждающимся в ласке никогда не видел.       — И кто это сказал тебе, что ты жалкий? — откладывая лопатку, недовольно хмурится. В тёплых объятьях все обиды забываются.       — Это не важно, — холодно бросает, словно сам себя убеждает не думать о причинах, сосредотачиваясь лишь на моменте.       — Я чувствую на тебе свои духи! — поражённо восклицает, обернувшись. Едва успевает плиту выключить перед тем, как Намджун его на руки поднимает и на второй этаж с кухни уносит.       Такое настроение альфы забавляет. Проведя последние дни в напряжении, Сокджин наконец позволяет себе расслабится. Намджун не готов от него отказаться. Лёгкие вновь наполняются воздухом.       По правде, он знает, что Намджун никогда не откажется, но в такие тяжёлые моменты все чувства обостряются, а всё, что казалось неопровержимой истиной, без спроса оказывается в списке «а что, если нет?».       — У тебя гон? Разве ещё не рано? — опомниться не успевает, как оказывается на кровати под чужим весом.       — Заткнись, Джин. Прекрати спрашивать, пожалуйста, — ругается мужчина, пытаясь вытащить из-под омеги одеяло.       — Может я всё-таки встану и мы расправим кровать? Я не понимаю чего ты хочешь, — хихикает.       Вместо ответа Намджун, чуть приподнимая омегу за талию, резче дёргает за одеяло, наконец выдергивая. Хватает мужа в охапку и укутывает их обоих по самый нос. Вызывает у Сокджина табун мурашек, когда в очередной раз шумно вдыхает чужой запах.       В комнате становится невыносимо жарко, но младший не говорит ни слова, покорно прижимается ближе и поглаживает обнимающую его руку.       — Я скучал, — наконец объясняет свои действия Намджун. Произносит эти два слова тихо, словно боится говорить вслух и не желает чтобы они дошли до собеседника.       — Я тоже, — глотая ядовитое, комом вставшее в горле «наконец-то не я один», с паузой отвечает. Игнорирует скатившуюся на подушку слезу и крепко зажмуривает глаза: незаметно для супруга проверяет сон происходящее или реальность.       Юнги в коридоре, крепче прижимая к себе собаку, с которой подружился утром, улыбается и, следуя примеру Сокджина, запрещает себе плакать. Сегодня он будет спать один и от кошмаров его никто встревоженным голосом не разбудит.       — Это ведь хорошо, что они помирились. Хён сильно переживал, — Ёнтану объясняет, целуя солёными губами в мокрый нос.       — А со мной и ты можешь поспать, да? Будешь охранять мой... — на полуслове спотыкается, опуская глаза на свой живот.       — Наш с малышом сон.       Пёс, отпущенный на твёрдый пол, одобрительно (так решает Юнги) тяфкает и, пытаясь повторить поглаживающие движения за рукой омеги, тычется мордочкой в чужой живот.       — Ты будешь самым-самым сильным, сильнее меня и даже сильнее своего отца, — засыпая, обещает ещё не родившемуся ребёнку Юнги.       Вернувшийся домой глубокой ночью Тэхён лучшего четырехлапого друга, который последнее время совсем перестал его встречать, ни в своём кабинете, ни на кухне не находит. Замечает только слегка приоткрытую дверь в недавно заселённую комнату и решает проверить почему её не закрыли.       Юнги подумал, что собаке захочется уйти к своему хозяину, когда тот вернётся, поэтому оставил щель, через которую животное легко может выбраться в коридор. Но даже когда Ким осторожно заглядывает в чужую спальню, Ёнтан не думает убегать: только фыркает, вытягивая лапы ближе к омеге. Пока нет достойного защитника, эту задачу на себя берёт.