Эхо станет голосом

      В чужой дом возвращаться неудобно и неуютно, особенно когда знаешь, что тебе не рады. Юнги заходит только потому, что его сзади поддталкивает охранник, которому неуверенные и крайне медленные передвижения омеги, кажется, уже надоели.       Джин показывает комнату, в которой теперь будет жить Юнги, и в сотый раз интересуется состоянием, тем, как прошёл день, уговаривает отдохнуть от работы. Тем же самым занимается Джону, когда на следующее утро приходит проверить пациента.              — Мне нельзя пропускать работу, там... Плечо ноет только немного, — перерывы между словами делает, с трудом их в предложения собирает.       — Тебе всё-таки нужен покой, хотя бы пару недель. Если хочешь, могу сам договориться с твоим работодателем, — помощь предлагает, получает в ответ испуганное:       — Нет! Я сам, я... договорюсь, — после него в кофейне устанавливает правила, разве что, Дьявол.       — Хорошо. Тебе всегда может помочь Джин и я. Не бойся спросить, если что-то нужно. Если что-то болит или просто кажется, что что-то не так, то сразу звони мне, ладно?       Юнги в ответ кивает, не раздумывая, соглашается, но вряд ли действительно позвонит, попросит. Джону это тоже понимает, лишь вздыхает, оборачиваясь на Джина. Решает тяжёлую тему самостоятельно поднять, не оставлять такой груз на молодого омегу.       — Юнги, это может быть неприятный вопрос, но мне нужно его задать, — паузу делает, согласия неуверенного ожидается, прежде чем спросить.       — С мужчиной, с которым ты находился до этого времени, у вас ведь был физический контакт, верно?       — Мы не спали, — хрипло отрицает, в такт качая головой. Они не были вместе.       — Я не говорю про... — Джону тяжело вдыхает, на несколько секунд закрывая глаза: говорить о подобном, даже толком не зная ситуацию, тяжело, чувствовать чужую боль, с каждой минутой всё больше разрастающуюся, и своими словами добивать, её росту способствовать, невыносимо.       — Не обязательно в постели и добровольно. Он подвергал тебя сексуальному насилию? — серьёзно, без намёка на прежнюю нежность, спрашивает.       — Зачем Вы... задаёте такой вопрос? — кажется не дышит даже, думать боится, чтобы страшных сюжетов в голове не просматривать.       — Юнги, я думаю, что ты можешь быть беременным.       — Нет, я не могу, — надломленно протестует, даже осознать не успев, противится.       — Мне необходимо, чтобы ты сделал тест. В нём нет ничего страшного. Тем более, если ничего не было. Просто убедимся, ладно? — словно с маленьким ребёнком разговаривает, уговаривая. Хочет верить, что ничего действительно не было.       Юнги смотрит на тест несколько минут, не двигаясь, взглядом гипнотизирует. Сдаётся: пластырь лучше одним резким рывком отрывать, чтобы боль прошла быстрее. В конечном итоге, всё равно правда всплывёт: больше девяти месяцев скрывать ещё одну жизнь в животе не удастся.       Чонгук им владел, терзал и брал. Они не спали, секса у них не было, Дьявол его телом пользовался, как сосудом. Последний раз три недели назад. Использовал и выбросил. Сердце, изуродованное своими лапами, оставил в омежьей груди, семя в чужое нутро забросил, второе рядом взрастить решил. Одного жизнью когда-то наполненного органа ему мало было, не насытится.       Юнги сам себе лжёт, что всё в порядке, потому что ни жизнь, ни смерть подарить человеку маленькому не сможет. Даже себе не может, на самой грани балансирует.       Действительно ли балансирует? Может тогда сердце всё же оставил и без него по пустотной вселенной скитается, вымышленными историями её заполнить пытается?       В ванной запирается, плачет беззвучно, на результат смотреть не решается. Нельзя ему быть беременным, нельзя за чужую жизнь ответственность нести, хрупкие плечи не выдержат.       Намджун возвращается за забытыми документами, слышит голоса обеспокоенные, к гостю в комнату поднимается, находит там Джина шагами пространство нервно измеряющего.       — Почему он не выходит? Прошло уже минут десять, — пока Намджун голос не подаёт, его не замечает, услышав, от неожиданности дёргается.       — Что происходит у вас? — на косяк двери упирается и в сторону ванной смотрит.       — Юнги... — запинается, не решаясь в глаза мужу смотреть, виноватым себя чувствует, что вторую ночь в их комнату не заходит. Не знает что сказать, чтобы больше прежнего не разозлить.       Намджун ничего не спрашивает больше, стучит, требуя выйти, обещает дверь выломать, если через минуту этого не произойдёт, никакого ответа не получает ни сразу, ни через минуту и обещание выполняет, совсем не переживая, что чинить придётся.       Омега на холодном полу сидит, колени к себе подтянутые прижимая, и в одну точку смотрит. Чужие ботинки нарушают неподвижную картинку перед глазами, он пугается, произнести что-то пытается, но лишь вздыхает тяжело, так мысль сформулировать не в силах.       Вошедший теряется, что сказать не находит, хмурится, не понимая почему, вместо изначально зараждающейся злости, что-то другое чувствует. Может злости на него и не было? Этот ребёнок его в прошлое возвращает, которое забыть хочется. Нет, они же совсем разные: Джин боролся со всеми и продолжает сражаться, Юнги боится, подчиняется, сдаётся.       И, всё же, этот маленький комок страха ему напоминает Джина в самом начале. Он всегда был сильнее, сопротивлялся постоянно, но первое время точно так же терялся время от времени, смотрел в никуда, ничего объяснить и сделать не мог.       Намджун сам на себя матерится, на руках омегу до кровати доносит и незамедлительно уходит, чтобы зародившиеся сомнения в себе не развивать и не показывать. Возвращается, осознав что именно выпало на пол, когда он поднял Юнги.       — Он беременный?       — Это причина, по который вы не будете устраивать ещё один скандал здесь, — быстрее растерявшегося Джина коментирует и поворачивается к альфе.       — Не губите двоих детей сразу, умоляю, не берите такой грех на душу.       — Меня в любом случае отправят в ад, Джону, какая разница? — усмехается в ответ, ладонь в волосы запускает, неотрывно смотря на лежащего на постели омегу, думает.       — Я уже говорил. Начиная войну, вы обозначаете себя проигравшими, убиваете виновных, будучи точно такими же. Ещё и невиновных, как средство воздействия на первых, используете. У вас есть оправдание? Прекрасно! Но не забывайте оставить внутри хотя бы частичку сердца, иначе все эти жалкие оправдания погрязнут в телах вами убитых и война станет единственным смыслом, от которого одно название, потому что возвращаться будет некуда.       Намджун никакого ответа не даёт, но впервые серьёзно над словами мужчины задумывается. Своей правдой пытается их опровергнуть, не находит достаточно аргументов. Уверенность в одном сохраняет — отец ребёнка должен знать о его существовании. Дожидается пока врач уедет, а следом за ним Джин, попросив перед этим гостя не трогать.       Юнги то ли возражать не смеет, то ли действительно его мнение разделяет, но соглашается. Намджун договаривается с Чонгуком о встрече в своём доме. Омега сам должен о беременности сообщить, через кого-то последствия могут быть куда хуже. О том, почему он вдруг чувствует волнение, мужчина старается не думать. Гостя встречает с улыбкой, чаем угощает, ухмыляется, замечая как тот всё на лестницу поглядывает. Виновника торжества зовёт наконец.       — Ну, щеночек, не скучал по мне что ли? — смеётся Чонгук, наблюдая как тот с трудом несколько шагов до лестницы делает, на ступеньки смотрит, ни голову поднять, ни дальше спускаться не может.       Юнги себя уговаривает тем, что, если дышать не начнёт, то голова закружится и он вниз кубарем скатится, у ног Дьявола окажется за секунду, ещё и ребёнку навредить может. Интересно насколько Чонгук будет зол? Он ведь тоже навредить может. Не только ему самому. Смеётся: получается исход один в обоих случаях.       Намджун хмурится вновь, продолжает состояние омеги и взаимодействия его с Чоном анализировать. Всё, что видел, в голове прокручивает и со словами Джином, Тэхёном и Джону сказанными, соотносит.       Юнги тем временем оказывается в шаге от сидящего на диване мужчины, опустив глаза, на месте топчется до тех пор, пока Чонгук его за руку на себя не тянет, на колени не усаживает. Вздыхает шумно, сказать что-либо не решается и неосознанно живот рукой закрывает.       — Как некрасиво, может хотя бы поздороваешься? — больного плеча касается невесомо, наслаждается тем, как мальчик жмурится испуганно и всхлипывает.       — Йа, думаешь я совсем монстр, так издеваться? Я просто смотрю на чужие труды и всё понять не могу: правда в доме с тем, кто в тебя стрелял, ты себя лучше чувствуешь...? — что-то ещё дальше рассуждает, но Юнги уже не слышит, на одной фразе концентрируется, осознать пытается. Он ведь и не думал до этого ни секунды о том, откуда у него рана в плече.       — У Юнги есть для тебя новость, — тяжело вздыхая, кивает на омегу Намджун, когда Чонгук, поняв, что его разглагольства вновь не доходят до слушателя, решает уточнить причину такой внезапной и скорой встречи.       — Вот это неожиданно, — удивляется мужчина, забираясь пальцами под чужую спадающую с плеч из-за слишком большого размера футболку (её дал Сокджин).       — Господин, я... — долго с духом собирается, кромсая края футболки, хрипящим голосом начинает, воздуха набирает, чтобы заветное слово произнести. Сдаётся, не находит в себе смелости.       — Что ты? Беременный? — смеётся.       — Чего живот прячешь всё время? — понимает, что Намджун даже не усмехнулся на брошенную им шутку. Уже серьёзно вопрос повторяет. Следит за тем, как омега кивает едва заметно, испуганно замирает в ожидании. Сам замирает, не понимая что чувствует, почему вообще что-то чувствует, кроме злости и желания повеселиться.       — Вы... — всю силу и уверенность в себе за секунду воскрешает, голову поднимает и, впервые без сомнений и страха сначала Намджуну, потом Чонгуку в глаза смотря, заявляет:       — Вы не заставите меня сделать аборт, можете только обоих сразу убить.       — Никто и не собирался, — заверяет хозяин дома. Подпись под списоком Джону «Проигравшие» со своим именем ставит. Взгляд омеги все сомнения развеял, все знания о происходящем окончательно перевернул с ног на голову.       Сокджин изначально бойцом был, с детства регулярно с соседскими парнями дрался, из-за пьянок отца в неприятностях оказывался, в нескольких школах учился, в каждой из которых из-за своего характера в конфликты ввязывался. Он привык свою жизнь кулаками и криками отстаивать.       Юнги без родителей рос, но в тепле. Он привык трудиться много и близких оберегать. Знает ценность тех, кто для сердца дорог, но свою не осознаёт, себя защищать не умеет.       У них не с Чонгуком отношения разные, а с собой. Они оба в заботе нуждаются и в спасении, оба обстоятельств заложниками оказались, оба борются, только цели при этом, сил запас и энергии источник у них разные.       Проводить гостя до того, как вернётся Тэхён не удаётся. Младший возвращается раньше, застаёт троих в гостиной, сдерживать эмоции даже не пытается.       — Какого чёрта он здесь делает, Намджун?! — прожигает брата взглядом.       — Какой же ты всё-таки забавный, — смеётся Чонгук, прогоняет со своих колен омегу и подходит ближе к Тэхёну, встаёт напротив.       — Ты сначала повредил, а потом украл мою игрушку, — на полуслове спотыкается. Прокашлявшись продолжает, словно ничего не было:       — А виноватым почему-то всё равно меня выставляешь. Некрасиво так гостей встречать.       — Ещё поучи меня манерам, — огрызается.       — У меня на это нет времени, да и желания тоже, обратись за помощью к кому-нибудь другому, а иначе с таким поведением напорешься на большие неприятности.       — Пошёл на хуй, — по словам выговаривает сковь зубы, на что старший цокает:       — Не ругайся хотя бы при детях, — и улыбается хищно.       — Так уж и быть, уступлю тебе, но помни: мой малыш должен вырасти таким же сладким и очаровательным, как его папочка, — шепчет на ухо, играясь с чужими чувствами. Оставляет альфу в недоумении, прощается с Намджуном и довольный уходит.       — Он беременный? Ты беременный? — сначала к старшему обращается, потом к Юнги, смеётся громко и за волосы хватается. Бьёт об стену вазу, попавшуюся под руку.       Намджун отправляет омегу наверх, в комнату, а сам к Тэхёну подходит, дёргает за руку резко, смотрит укоризненно.       — Хватит истерить как малолетка. Ты чего ожидал, когда его домой притащил? Что все проблемы испарятся, а Чонгук просто о нём не вспомнит? Если решил, что имеешь право врываться в чью-то жизнь и что-то в ней менять, то имей смелость и принимать последствия, а иначе не пытайся строить из себя героя. Юнги теперь твой омега и именно ты был инициатором этого, ты привёл его к себе домой, даже не спросив, поэтому тебе придётся взять на себя ответственность за него и за его ребёнка, хочешь ты этого или нет, — выговаривает на одном дыхании.       — Я не знал о ребёнке, — не ожидая такого напора, теряется, в чувства приходит, отпуская первоначальную злость.       — Он тоже не знал и что теперь? Я изначально тебя предупреждал, чтобы ты туда не лез, но ты же не стал меня слушать. Учись разбираться с проблемами, котрые сам себе создаёшь, меня вечно рядом не будет.       — А до этого был? — усмехается.       — Всегда был, — делая глубокий вдох, отвечает.       — Иди успокойся и думай что делать будешь, — советует, а сам наверх поднимается, предупредительно по двери комнаты, которая много лет пустовала, постучав, к Юнги заходит.       — Господин, я уйду... — пытаясь быстро утереть сырые от слез глаза, шепчет омега, голос хрипит и пропадает не от болезни, а от страхов внутри, что покоя не дают и желание спрятаться вызывают.       — Куда ты в таком состоянии собрался? — усмехается по доброму.       — У нас был уговор, ты можешь оставаться здесь, пока Тэхён тебя хочет видеть рядом. Я своих слов не нарушаю.       — Но мой... ребёнок... — кивает, но возразить всё ещё пытается. Боится, что обманывают, понять не может в каком он тут положении, на каком основании остаётся и как себя вести в новых обстоятельствах.       — Это уже не ко мне, решай вопрос с Тэхёном, я только оставлю тебе визитку, — карточку показывает, ближе подходит, чтобы отдать.       — Здесь адрес и номер клиники, в которой работает знакомый Джону. Если ты собираешься рожать ребёнка, то твою беременность должен вести хороший врач, так что запишись и сходи на приём. Имя там тоже указано, — стараясь выглядеть при этом максимально безразлично, объясняет.       — Спасибо, — смущённо всхлипывает, прижимая к себе маленькую бумажку, словно самую ценную вещь на свете.       — Ты всё ещё мне не нравишься, просто ребёнок не должен страдать от этих взрослых противостояний, — уточняет напоследок и уходит.       — Хён, прости, что я доставляю проблем, — вернувшегося через несколько часов Джина встречают красные заплаканые и виновато опущенные глаза.       — С ума сошёл? — охает названный омега, за секунду подлетает к младшему и сгребая его в свои объятья.       — Ты ещё плохо меня знаешь, но, уверяю, со временем поймёшь, что это я тут главный магнит для проблем, да и если бы меня что-то не устраивало, это бы давно поменялось, — хихикает, в порыве эмоций целует Юнги в нос и тут же извиняется, удостоверяется, что подобными действиями не доставит дискомфорт.       — Ким Намджун-щи дал мне визитку, чтобы я сходил на приём, — растаяв и не прекращая смущаться от падаренных Сокджином нежностей, решает отвлечь внимание.       — Правда? — удивляется и, получив утвердительный кивок, закусывает расплывающиеся в улыбке губы. Не всё потеряно.       — Хочешь я позвоню и схожу с тобой? Могу просто позвонить! Если ты стесняешься идти со мной, — тараторит, доставая из кормана телефон.       — Хочу, — кивает, скрывая едва заметную улыбку. Слушает внимательно как старший весело разговаривает по телефону с принимающим звонок работником. Выдыхает.