Дневник

Моя история подошла к концу, как и этот жёлтый блокнот почти закончился. Осталась лишь одна неисписанная страница. Что на ней можно ещё написать? «И жили они долго и счастливо»? Нет, уважаемые читатели, автор данного текста находится в некотором депрессивном эпизоде, от того все герои этой драмы умерли. Ха-ха-ха. Хорошо, на самом деле, прошло уже три с половиной года, после моего переезда в Лос-Анджелес, точнее, возвращения домой. Я действительно чувствую себя неплохо, снова находясь в том месте, где когда-то родилась. И за это время событий случилось не мало. Например, мой старший брат, Билли, поступил и продолжает успешно учиться на факультете современной журналистики, в главном университете Калифорнии. Я безумно им горжусь, кстати. Ему двадцать семь лет, и кажется, он наконец-то по-настоящему влюбился в свою однокурсницу, Аманду Баунд, она правда хорошенькая. У них сейчас всё серьезно, и дело идёт к свадьбе. Та-дам! Кто бы мог подумать? Я очень рада еще и потому что, квартира, в котором мы жили с Билли, теперь полностью в моём распоряжении. Два дня назад, мой любимый (действительно так) братец съехался со своей невестой. Родителей конечно мы все поставим перед фактом, сказав эту новость. Нил и Сьюзан по-прежнему живут в медленном, сумрачном и дождливом Хоукинсе. Кстати, пару слов о Хоукинсе и его обитателях. Начну с Эл. Джейн Хоппер поступила на первый курс медицинского колледжа. Её давняя мечта стать врачом и помогать людям находит своё воплощение. Она утратила все свои сверх-способности после последних и давних событий в лаборатории, наконец, вздохнув с облегчением. Дар для неё оказался проклятием, и когда он исчез, Хоппер начала жизнь с чистого листа. Как говорит Дастин: «Эл всегда была миссионеркой». И это правда так. Её доброе сердце осталось таким же добрым, несмотря на то, сколько боли оно испытало. Дастин Хендресон тоже живёт в полне себе чудесно. Он совсем не давно поступил на физ-тех, в другой город, но находящийся в пределах штата Индианы. Мы иногда созваниваемся и обсуждаем все сплетни его общаги, в которой Дастин живёт. Лукас Синклер стал профессиональным спортсменом по баскетболу, уехав в Миннесоту с своей комнадой, в которой он теперь капитан. «Дикие Барсуки» круто играют, и, кажется, они прорвутся в высшую лигу. Стив Харрингтон и Нэнси Уилер снова вместе. Что за чёрт?! Но это так. Они поступили в один и тот же колледж, на один и тот же факультет, будучи в одном и том же потоке студентов. Случайность ли это? Не знаю, но, что можно сказать точно, так это ни Стив, ни Нэнси не планировали снова страстно влюбиться в друг друга. Джонотан кстати едва ли не благословил обоих. Сам он остался в Хоукинсе, помогать Джойс, ухаживать за могилой брата и работать фотографом в старшей школе Хоукинса. Джойс Байерс стала Джойс Хоппер. Джим сделал ей предложение, спустя год после похорон её младшего сына. Она согласилась. И они счастливы. Майк Уилер. Я не знаю, что с ним. Правда не знаю. Как-то я отправила ему письмо, но это было два года назад, мне так и не пришёл ответ. У друзей я не стала спрашивать. В минувшем апреле мне исполнилось 20 лет. Я учусь на третьем курсе колледжа в Эл-Эй, по направлению «филология и мировая литература». Изучаю три языка, свой родной английский, немецкий и итальянский. Квартира, которую я снимаю, действительно расположена рядом с океаном. По вечерам я иногда хожу на пляж. За мной никто не ухаживает из парней, а может быть, я просто не обращала на их попытки внимания. Зрение моё стало лучше, хромота не исчезла, но стала уже не такой заметной. И знаете, что? Я счастлива. Я свободна. Я учусь профессии, которую люблю. И я наконец-то почувствовала вкус к жизни, настоящий, а не таблеточный, связанный с ментальными заболеваниями. Я хочу жить! Я правда очень хочу жить, учиться, работать и делать этот уже не такой грёбаный мир, лучше. И моё последнее послание всем вам будет таким: «Какие бы трудности не выпали Вам в жизни, сколько бы потерь не пришлось пережить, и как бы сильно не била Вас Судьба, не остановливайтесь. Собирайте себя по кусочкам и вновь вставайте, идите дальше. Потому что Жизнь на самом деле прекрасна, и есть в ней моменты, которые стоят того, чтобы пережить и преодолеть все тяготы, которые случаются на этом сложном но таком ярком пути».

***

Лето 1991-го в Лос-Анджелесе выдалось самым жарким. Июль не щадил никого. На улицах плавился асфальт, кондиционеры не работали ни в магазинах, ни в торговых центрах, и даже в машине, которую Макс Мэйфилд взяла в аренду у своей пожилой соседки миссис Молли, и тот сломался. Солнце светило яростно, особенно, когда находилось в зените, от этого в воздухе стояло марево. Весь город с нетерпением и из последних сил ждал ливня с грозой, буквально молив все небесные силы. Сегодня был выходной. Последний экзамен сдан ещё вчера, подработка в местном кафе отменилась, и поэтому Макс Мэйфилд, находившись в квартире совершенно одна, лежала на полу в позе морской звезды, едва прикрыв глаза. Иногда Макс поглядывала на потолок, где мерно качалась лампа, висевшая на тонком чёрном проводе. Соседи сверху были несколько шумными и топающими слонами, но Макс уже привыкла к этим стукам. Напольные часы — самая дорогая вещь, наверное во всём доме, доставшаяся от покойной хозяйки квартиры, раритет, которым особенно гордилась Макс, пробили двенадцать дня. Был полдень. В воздухе воздуха не было. Жара вовсе не хотела уходить из города. Макс Мэйфилд потянулась, прислушиваясь ко звукам квартиры. Часы мерно тикали, старый холодильник тихо жужжал, соседи ходили над потолком, кажется, передвигая какую-то мебель. Но на самом деле этои была тишина, живая, а не мёртвая тишина. Спокойствие, размеренность, отдых. Вдруг за окном прогремел гром. Спустя несколько минут по железным трубам застучали капли воды. Много капель. Начался сильный дождь. Порыв ветра поднял и заиграл с белыми куханными занавесками. Макс Мэйфилд лениво приподнялась на локтях, вздыхая, про себя шепча: «Наконец-то пошёл дождь». Поднявшись с пола, девушка подошла к открытому окну, вдыхая запах азона. Долгожданная свежесть, прохлада коснулись каплями воды лица Мэйфилд. Постояв так ещё минуту у раскрытого окна, Макс почему-то вспомнила дождливый Хоукинс. На диване лежать определённо удобнее, чем на полу. Макс прошла обратно в комнату, легла на уже как два дня свой диван, ни с кем не делённый. Дверной звонок вырывает её из собственных мыслей. Неужели Билли при переезде забыл пару джинс и притащился за ними в ливень? Это вполне в духе её страшего брата. Сейчас вставать с дивана катастрофически лень, в голову приходит спасительная мысль сразу же: «быть может, я опять забыла закрыть дверь на замок с щеколдой?» Квартира, за которую они с Билли платили сто двадцать долларов месяц, маленькая, буквально квантовая, и сидя на диване в центре зала, с помощью трости Мэйфилд, непременно можно дотянуться до двери и приоткрыть её. Мэйфилд делала это сотню раз. И сто первый ни чем не будет отличаться. Она ловко толкает дверь кончиком трости, и также ловко возвращается в горизонтальное положение. — Билли, я все понимаю, в раю тоже может быть скучно, но ты съехал два дня назад, квартира еще даже не проветрилась от твоих ядерных одеколонов. Пожалей ты меня. Тишина. В ответ нет ни привычной подколки, ни громких шагов, вещающих о передвижениях её брата по квартире. — Да, проходи, ты уже чёрт возьми, — ей приходится поменять свое положение на сидячее, совершить пару хитрых, но все еще неуклюжих манипуляций, чтобы встать, и только тогда она оборачивается к двери. И Макс Мэйфилд стоило занять более устойчивое положение, ведь там в дверном проёме, рядом с её старой входной дверью, которая давным давно нуждается в замене, промокший до нитки, стоял совсем не Билли Харгроув. Его мокрые чёрные волосы облепили бледное лицо, но даже так, его чёрные глаза, позволяли безошибочно узнать не человека, нет, а призрака прошлого, от которого Мэйфилд тогда и бежала. — Майк? — её голос снова ломается, как тогда, в прошлой жизни. Всего лишь от одного уверенного вида этого кретина. Но, Господи, сейчас он будто античная статуя, грустного, молодого греческого божества. Губы его не гнутся в ухмылке, в больших глазах только злость и страх. Теперь он стал взрослее и мужественнее. Прошло всего три года. Всего лишь — вечность. Шрамы украшают мужчину, шрамы на сердце в том числе. — Мэйфилд, — его голос — ванна со льдом. И снова эта боль, она снова её поглощает, липкая, как патока, ядовитая, отвратительная боль. — В гости, без приглашения — «моветон», — Макс подходит ближе, каждый шаг для неё — как по раскаленным и острым камням. — Прости. Макс не знает, что происходит у него в голове, но Майк явно растерян. Однако Мэйфилд замечает блик в его глазах, и губы, его губы. Они растягиваются в той самой ухмылке. — Но держать давнего друга на пороге, тоже дурной тон, — говорит Уилер. И всё. Всё, всё. Макс этого хватило, чтобы забыть к чертям все три языка, которые она так упорно изучала, даже родной английский. Майк Уилер — снова король положения, и слов она не может подобрать ни на немецком, ни на итальянском. — Проходи, только… – она хочет сказать чтобы он снял свой промокший плащ. Ёще одна ошибка. Но Майк делает это сам, а ливень был на столько мощным, что промокла и даже его футболка. Она облепила его тело так же, как волосы облепили лицо. В голове Макс Мэйфилд снова возникла параллель со статуей древнегреческих богов. Так не ксати. «Красивый». Майк Уилер был действительно очень красивым, мысль, от которой ей невозможно убежать. И вот прямо сейчас она догнала Макс Мэйфилд и с треском врезалась в затылок. — Я могу снять и футболку, если тебе так интересно мое тело, — он буквально услышал тех тараканов, что бегали в её голове. — Не смеши, — глобальный блеф, — зачем ты здесь? — Ты прислала письмо, — Майк протягивает запечатанный промокший конверт, все буквы уже смазались, но Макс Мэйфилд узнает свой почерк, свою марку, свой адрес. — Два года назад. Кретин. — Тут твой адрес. — Ты его даже не вскрыл, — она злится. — Я, — Майк готовил объяснение и даже для этого. Но как ей объяснить, что все эти года он так смертельно злился, как рассказать, что гордыня, отверженного эго, каждую ночь душила его силками. Макс уехала, бросила его со всем этим дерьмом одного. Максин Мэйфилд — трусиха, Майкл Уилер — гордец. — Я не хотел читать твои оправдания. — Оправдания? В этом письме лишь дружеские вопросы и… — Да мне насрать на твои закорючки, — он не дает ей договорить, бросает конверт на столик в коридоре. Макс всегда выводила его на эмоции раньше, чем могла добраться до точки в своих выражениях. — Твою ж мать, Уилер, если ты притащил свой тощий зад за сотни миль, только ради этих слов, то можешь возвращаться в Хоукинс! — кричит Мэйфилд. — Я больше никогда не вернусь туда, я уезжаю завтра в Европу, в Германию. Я поступил в вуз, и мне предложили в Берлине стажировку. — Поздравляю, — Макс начинает догадываться к чему ведёт Майк Уилер. И ей это совсем не нравится. В какой-то момент, Макс кажется, что она может согласиться, что она уже, почти согласилась. — Поехали со мной. — Нет, — эти слова вырываются быстрее, чем она успевает подумать. — Макс, поехали со мной! — Он подходит ближе, внутренне не соглашаясь с тем, что он уже получил ответ, — там новая жизнь, там другие люди, Мэйфилд. Пожалуйста, поехали со мной. — У меня уже здесь новая жизнь, Майк, я заканчиваю колледж, пишу диплом, я хожу к океану каждую субботу, я полюбила свою нынешнюю жизнь Уилер! А тебя… я тебя практически не знаю уже! — Макс, я… Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не говори это. — Я люблю тебя. — Майк, мы были подростками. — Я жизнь готов был за тебя отдать, Мэйфилд! И практически отдал! –Ты хотел меня, потом полюбил, а потом, Майк, ты же ненавидел меня, ты издевался надо мной, травил весь год. А сейчас… — Да, как ты можешь так говорить, Макс?! Не было и дня, чтобы я не думал о тебе, чёрт, ты даже не попрощалась, ты бросила, уехала молча, сбежала! — он кричал. Его обида, его злость, она заполняла его глаза и душу. Макс снова делала это с ним, заставляла падать во тьму, снова прыгать в этот водопад, за ней, прямо в бездну. — Майк, послушай, — она подошла ближе к нему, — ты находишься здесь меньше пяти минут, — её ладонь практически коснулась его лица, — но ты снова злишься, снова полон ярости. — Не делай из меня монстра, Макс, — Уилер едва прикрыл глаза, когда её ладонь всё-таки не погладила его скулу. — Как ты не можешь понять, что твоё «долго и счастливо» — не со мной. — Я никого так не любил, как тебя. — Ещё полюбишь, — звучит будто пощёчина. — Не смогу. Макс, ты есть всё то, что было со мной за эти несколько лет, и я так хочу, чтобы ты осталась рядом. Благодаря тебе, я чувствую себя живым. И мне кажется сейчас, будто не было этих трёх лет тишины и безмолвия, будто никогда не было этой боли, что разъедала остатки моего мироздания, и будто даже Уилл Байерс, он снова жив, там в Хоукинсе, сидит и ждёт дома, когда мы зайдём к нему в гости и сыграем в «Подземелья». Я люблю тебя, Мэйфилд! — Любовь — это два билета в один конец, и совсем не факт, что доедем мы до пункта назначения вместе, — Макс устало вздохнула, — Майк, я так отчаянно тебя любила, я была готова умереть за тебя, была готова убить ради тебя. Я предавала друзей, врала близким, я сходила с ума от одного твоего взгляда, я падала в темноту, вслепую, держась только за твою руку. Но сейчас пришло время отпустить эту болезненную страсть. Я не попрощалась с тобой лишь потому, что мы были не готовы к этому. Оба. — Потому что тогда мы все еще друг друга любили? — в его голосе была надежда. — Потому что уже тогда мы друг друга и ненавидели. Потому что мы совершили столько ошибок, причинили столько боли близким людям, потому что эта любовь… — Это было ошибкой. — Майк заканчивает за Макс, наконец прозрев. Вереница воспоминаний мчится мимо него, он отчаянно пытается вспомнить моменты когда был счастлив с Макс Мэйфилд. Но его память его подвела к печальному выводу. Майк Уилер действительно был счастлив там, в Хоукинсе, с Джейн Хоппер, с Уиллом Байерсом, Лукасом Синклером, Дастином Хендресеном, с сёстрами Нэнси и Холли. Но никогда наедине с ней, с Максин Мэйфилд. — О чем ты думаешь сейчас, Майк? — Макс смотрит в его глаза, полные печали и сожаления. — О том, что был идиотом. — Майк Уилер, мы были детьми, но сейчас у нас больше нет права на эти слезы, воспоминания. Мы выросли. Тишина. Кажется, она длилась век. Майк Уилер и Макс Мэйфилд смотрят друг другу в глаза, прощаясь. В этот раз навсегда. — Мне пора, Макс, — Майк очнулся словно ото сна, — спасибо за все. Сейчас я схожу к океану, а потом буду готовиться к путешествию через этот же океан. Оставь себе на память. И будь счастлива, Макс Мэйфилд, — он протягивает Макс купленный для неё же билет до Берлина, но не позволяет самому себе обнять ту, ради которой сделал всё. Майк хватает плащ и скрывается за дверью быстро. О его присутствии в квартире напоминают лишь капли дождя на полу. Призрака прошлого больше нет. — В добрый дальний, Майк Уилер, — Макс Мэйфилд закрывает входную дверь.