Истиной лгать

      Матери Бальдр по пояс, не зарыться лицом теперь в золото юбок, шёлку ласково не скользнуть по щекам, после шкоды за водопадом тканей не спрятаться. Вскоре меч получит свой первый, из дерева. Пусть ладони занозящий — самый желанный. У сестры целых два, едва ль ни с него самого, из них один в это мгновение на коленях его, зубаст точно морское чудовище из маминых сказок о Свартальвхейме. В тени плакучего дерева сидя на лавке, Бальдр болтает ногами, указательным пальцем водит по неровностям и изгибам меча. Совсем тихонько — близ лезвия.       — Отец говорит, — делится радостью, — в оружейных Нидавелира выкуют мне такой меч, что в любом из Девяти миров затерявшись — мне в руки вернётся. И в любой из миров позволит попасть. Из Уру, как Мьёльнир, как Сумеречный Меч, как…       — Порежешься, — говорит строго Хела. Отнимает оружие.       В руке её, точно кость белой, меч сажи чернее. Взволнованное, сбившееся Бальдра дыхание замирает, ничем становится: величие Дарующей смерть крадёт не одни прощальные вдохи, но и воздух из лёгких живых. Трепещет душа мотыльком у огня.       Тихо-тихо, Бальдр на выдохе обещает:       — Я осторожно.       И в глазах его чистое сияние обожания. Восхищения. Вот, придвинуться ближе, к самому краю скамьи, ладонями в мрамор вцепиться. Способ найти упросить ещё подержать тяжёлый, кровь и горе, победы вобравший металл:       — Сестрица, милая моя, драгоценная, я ведь под присмотром твоим, что дурное способно случиться? Какова глупость: ранит меч той, что ко мне полна любви?       Тенью закрыв от Асгарда, Хела становится перед ним. Заносит над братом ладонь — и в центр лба упирается кончиками двух пальцев, среднего и указательного, настойчиво от себя отстраняет. Тот в ответ дует щёки, глаза скосив.       — Льстец. В кого бы? Не по годам тебе это оружие.       — Может, так. Может — нет. Как узнать? Себя проявить не даёте.       — Воинам важна дисциплина. Ты же мошкой суетной снуёшь из стороны в сторону. Деревянный меч рано: бегать будешь, упадёшь — насквозь.       Вообразив то, Бальдр морщится и спешит себя защитить:       — Не будет такого!       — Разве ты женщина, чтоб прорицать?       — Разве ты…?!       — Что же?       — Ничего! — всплескивает Бальдр руками в отчаянии, Хела ведь женщина, правда! — У мамы спрошу. Вот увидишь: никаких мошек!       Уголок рта Хелы дёргается, будто в судороге — почти улыбка.       Макушкой Бальдр сестре по плечо. Ему привычен стал запах крови и груз ожиданий асгардцев, бежать от того — в лес. От себя сбежать не удаётся. От того, каким его видят: вцепился в него, как репей, ложный образ того, кто он есть, не разглядеть за ним правды. Никто разглядеть не желает. Прежний лишь для сестры — и мать поддалась идеальным иллюзиям — да Фенриса, что всегда волчий бок мягкий подставит, не узнавая иначе его как унюхав. В безлюдных лесах лежать, на Фенриса тело горячее голову положив, раскинув руки в стремлении небо объять да обрастать мхом — лучшее из недостойных принца занятий. Мать, отец не отыщут, Хеймдаллю сквозь ветви его не разглядеть, только лишь Хела всегда находит. Бальдр думает: то из-за Фенриса.       — Золотой. Сияющий. Совершенный, — Бальдр вытягивает пред собой руку, зажигая в ладони новое солнце и, сжав кулак, умерщвляет его, будто и не было. — Веришь ли, сестрица, этим словам? Декоративная статуэтка на полке. Без личности, без желаний. Без недостатков. Мерило всякого блага. Чем заслужил такое несчастье?       Фенрис ёрзает, головой вертит, тычась мордой в бедро Хелы, не заботясь о Бальдре, что по гладкой шерсти немного ещё, и на траву соскользнёт. Тот хмыкает и садится, колени обняв, бок о бок — сестра.       — Отчего тебя это заботит? Разум, амбиции — у них надлежит быть в подчинении.       — Не отменит того, что заперты в клети чужих ожиданий.       Хищным зверем Хела щурит глаза, за подбородок берёт лицо брата, оцарапав ногтем нежную кожу — ненарочно, Хела колючей была всегда, сколько Бальдр помнит её. Смотрит пристально, строго.       — Клети и цепи нужны удержать слабых. Мы не такие.       — Конечно, сестрица, — выбирает Бальдр с чужой правдой не спорить, — позволь порадовать новым умением.       Новая сила, едва изведанная, словно бы отражение желаний его, стремительный бег в тело чужое. Лишь сознанием, но, быть может, когда-нибудь станет способен на большее.       Он — жук в высокой траве. В мире света и тени. В мире стелющихся по земле сильных ветров и опасности в каплях росы. Покачивается, лапками цепко за травинку держась.       Он — затерявшийся среди шершавых стволов пёстрый дрозд. Видит листьев прожилки на ветвях тех деревьев, что запрятаны одни за другими, видит стремительность жизни и предвестников шорохов, всех до единого.       Он теряется в чуждых чувствах и ощущениях, чтобы после тайны леса Хеле поведать.       Не звучит слов одобрения, одобрение в кивке сдержанном, отведённом взгляде задумчивом. Хочется, чтобы то — о принятии, не о признании силы. Бальдру не хочется возвышения, будут ценнее улыбка короткая, молчание понимания. Касаясь недолго светлых волос его, едва ли погладив, Хела дарит редкую ласку.       — Власть над меньшими из тварей, — она говорит, в тревожном предвкушении нутро Бальдра сжимается, — что на счёт тех, кто силён телом и разумом? Медведь или олень?       Ногти впиваются в мягкость ладоней — удавалось украсть зрение чужое и слух, но не волю тех, кто хоть малость собой руководит. Птицы, и те, подчинены были с трудом. В том признаться — выставит себя к беспомощности близким юнцом, жаждущим за малое поощрения. Тем, кто он есть… Тем, кем ни сестра, ни отец его видеть не жаждут.       Тяжкий вздох подавив, обещает: попробует.       Опозорился б, отказав. Опозорится, коль не удастся.       Близ поляны нет ни медведя, ни оленя, нет ни жалкой лисы — выследить их, меняя пристанища чужих душ, от ветки к ветке, от убежища-норы к густому кусту. Там, где гуще лес, шорох под ногами листвы, душистых игл колкость, их-под земли выныривают переплетенья корней. К мощному биению сердца.       Спину пригрело теплом солнечным, терпкий вкус листьев на языке, непривычной тяжестью к земле клонит голову венец рогов. Вдох — запах чуждый, не леса, не тот, что должен быть, и чужой разум, тело чужое — в сторону, в отчаянной попытке жить.       Свист стрелы.       Треск шкуры и плоти.       Жжение — и агония.       Вскрик животный и человеческий, булькающий, лёгкие наполняются кровью. Чужая — его — медленная, мучительная смерть.       Сырой ужас, забытые слова заклинаний, собственное его тело, разум, забывший, какого это — дышать. Потемнело в глазах чужих и в его.       Злое дыхание Хелы на мучительные минуты стало его, воздух её лёгких — его. Проводник к смерти, единственно вернула к жизни его, и хотелось бы, чтобы то случилось в первый раз и в последний.       — Лежи, — непреклонно.       А он — в дрожи и страха слезах, подобно дитя. Помнящий боль, отчаяние и каково умирать.       Фенрир лижет солёную щёку, утешая по-волчьи, дарит животное простое тепло и остаётся с Бальдром, когда Хела уходит. Уходит, чтобы принести с собой запах крови и смерти, от которой нет избавления.       Выше отца Бальдр стал на голову, всё одно болит шея: Один, восседая на Хлидскьяльве, смотрит на него свысока. Советы и мнения бьются вдребезги о снисходительность. Рано, говорит Один, думать ему о правлении, да напрасно, известно ведь, что Хеле трон уготован.       Брейдаблик был дарован игрушкой раскапризничавшемуся дитя.       В Брейдаблике не водятся тени: стены высветлены солнцем. В Брейдаблике ни пылинки: свет обнажает изъяны, неровности, трещины —слуги избавляются от них мгновенно и беспощадно. Гнетущее совершенство. Тёмная точка на зелёном листе — его обрывают. Обрезают крутоизогнутую ветвь. Не несёт ветер диких трав аромата, благоухать разрешено лишь тому, чем цветёт местный сад, сладости нет пыльцы на губах… Рек голоса заглушают фонтаны, их журчание всегда одинаково, выучено наизусть.       Бальдр приглашает Брейдаблик к жизни, устраивая пиры: дерзкие скальды, валькирии, привычные строгости, музыки шум и в ужасе слуги — мёд и вино на безупречности мрамора, рук следы на сверкающем, глянцевом, смех громче дозволенного во дворце, жаркие взгляды-обещания неподобающей близости… Хаос, что исчезает каждый раз без следа.       Пьянея от запаха хмеля, весёлость перенять с той же лёгкостью Бальдр не может. Он улыбается мягко и благосклонно, кубок поднимая со всеми, наполненный соком. Приглашает на танцы, приглашения принимает, без ошибок считая шаги, возможности оступиться не оставляя. Неизменно учтивы его обращения, он обходителен, мил. Он не чувствует ничего. К утру с туманом рассеется иллюзия жизни.       Порой он ищет сестру и натыкается на закрытые двери — редко стало присутствие её в Асгарде. Не ухватиться за тень, холодом одиночества суждено жалиться.       Поиски встреч с отцом, его участия, обернулись лишь новой обязанностью: вершит судьбы миров Всеотец, незначительность дел иных ныне возлежит на Бальдра плечах — велика ли важность суда, ежели суд не над преступником или предателем, а решение распрей родни или вздорных супругов, спор о богатстве?       В беседах с матерью нежность, умиротворение ветра после дождя. Взгляд её обещает покой. После множества встреч слова её — о непонимании его бед:       — Ты растратишь себя на чужие судьбы, сын мой, не построив своей. Пришло время найти радость в семье.       После множества встреч слова её — камни в стоячую воду. Порождают чуждую рябь.       — Милая девушка, Нанна, — говорит Фригга, и Бальдр больше не слышит её.       Нанна милая девушка. Волосы её — лучистый янтарь, светел взор и лёгок характер, и трепещет она в обществе Бальдра, словно хрупкое пламя свечи. Они видятся раз, и это приятная, чуть неловкая встреча, о которой он забывает неделю спустя.       Принимает за шутку, совет не ко времени, разговор матери о женитьбе — лишь после слов отца о том, что уже всё обсудили, ощущает тревогу и страх: за себя он давно не боится, но за ту, чью жизнь равнодушием может разрушить. Он умеет быть заботливым и учтивым, улыбаться, когда то уместно, изображать интерес и вести сладкие речи, но нисколько не легче будет терзаться без любви юной деве, пусть он будет убедительнейшим лжецом.       Следующая встреча их происходит, когда дата свадьбы известна, а о свадьбе самой прохожий любой ведает более, чем они. Светский визит в Альвхейм — теплится жестокая, неуместная надежда, будто то испугает, поселит в голове девы мысль об отказе. Он берёт ладонь Нанны в свою, чувствуя: пальцы мелко дрожат. Не его.       Взгляды.       Шепотки.       Шаг. Ещё шаг. Бальдр запоминает чужую походку, широту шага — один неверный, к полу каблук туфельки пригвождает подол. Будто беж платья песками осыпаться может, напрягается Нанна всей собой, до боли сквозь перчатку руку сжимая его, замирая.       — Нестрашно, — вполголоса отзывается Бальдр.       «Некоторых тянет к земле, — со стороны гостей слышится, негромкое, едкое, непредназначенное для ушей его, но Бальдр слышит, — как бы высоко ни забирались».       За вечер первое. Не последнее.       Нанна оступается в танце, новый укол среди далёкого дамского шёпота:       «Есть в неловкости очарование, не считаете? Должно быть, ей так непривычно внимание…»       — Встаньте мне на носки, я вас поведу.       Позже, после столкновения постыдного и неизбежного с одним из гостей, в шаге от падения, Бальдр ловит её за талию. Зубы стискивает до скрипа, заслышав очередной комментарий из множества:       «Его Высочество столь галантен. Как иначе, когда вечер так щедр на неожиданные манёвры?»       Глубокий вдох — медленный выдох, концентрированное раздражение. На секунды Бальдр прикрывает глаза, голос свой облекает в нежность и мягкость:       — Должно быть, от духоты сталось дурно. Вам нужно на воздух. Желаете прогуляться по саду? Балконы уступают им в живописности.       В ночь — прочь от тканей шорохов и голосов, блеска, огня, узких коридоров интриг, девичьего жара смущения, липкости взглядов на коже, к отрезвляющей разум прохладе, спокойствию. От жёсткого напряжения ладони в его руке к почти покорной слабости.       Робкое:       — Вам не в тягость?       Бальдр качает головой. Жестом предлагает ступить на мощённую дорожку, душно становится, тяжко — близится разговор неприятный, необходимый. Ответы ясны до первых вопросов, важны не они — в жестах правда затаится, в выражении глаз. Найдёт приют в мелочах.       — Леди… — шишка хрустит под сапогом Бальдра, — не имея намерения и желания стать палачом вашей юности, я хочу знать: известно ли вам, на что вы идёте? Добровольно ли. Нет ли того, в чьём присутствии волнительно-жарко, чьих визитов вы ждёте и письма храните?       Нанна не замедляет шага, не поводит плечами, не пытается меньше стать, спрятаться — нет того, что тем привычно, кого застали врасплох. Меж её рыжих бровей на мгновения — складка.       — Я принимаю свою судьбу с благодарностью, Ваше Высочество, — останавливается. Взгляд прямой и серьёзный, вызову на дуэль он подобен. Бальдр нутром ощущает: множество слов её будут правдивы и не милы ему. — Отдаётесь ли вы во власть диктатуры сердца, спрашивая о подобном? Разум лучший советчик.       Нечто сродни смущению обжигает щёки, потревожено чувство личное, сокрытое — дети так палкой ворошат змеиные логова, муравейники, улья, о дальнейшем не думая. Упрёки в излишней чувствительности, натуры несдержанности, Бальдру новы: полагал, умения не лишён всё то подавить. Впечатлительность принцу Асгарда непозволительна.       — Если леди угодно на то указать… — отводит взгляд Бальдр, ресницы светлые опуская, замешательство изображает: пусть смена течения реки разговора оправдана будет неловкостью, — …поведайте, каков совет разума. Он о долге?       Заприметив скамейку, Бальдр предлагает присесть. Дерево, мокрое от вечерней росы, по щелчку пальцев становится тёплым, сухим; ладонь гладит неровные доски, и вот тыльной стороной вверх — поглядите, больше ни капли. Не запачкает юбки.       Стоит Нанне подвернуть ногу в попытке подступиться к скамье, Бальдр убеждается в том, что, пусть редки, существуют всё же сорта женщин — и, впрочем, мужчин, — с трудом сознающих себя в пространстве и оттого склонных громить окружение. Нанна такова. Представив её в Брейдаблике, сколько ваз она способна разбить, сотворить грохота и звона, Бальдр не сдерживает смешка: перспектива очаровательна. Одному ему в тягость громить безупречный чертог.       — Прошу простить, — стремительно находит он оправдание, сознавая: мгновения — уничтожен будет девичьим взглядом, — нервное, вырвалось. Позвольте…       У скамьи на коленях — одежда замарана, ладонь уверенно обнимает лодыжку Нанны, и вот упали в траву неудобные, должно быть, туфли. Её пальцы крепко впиваются в край скамьи.       — Стало быть… — голос дуновение ветра забрать способно, — Ваше Высочество… Неугодно услышать ответ?       — ...разума? Наберитесь терпения: непременно вспомню о том, что обладаю своим. Тогда объяснения не понадобятся.       — Вы, конечно же, будете думать о том, что ваша мать, ведуньей являясь, не стала бы одобрять ваше несчастье?       Не сразу — но обязательно.       Пожатие плеч — в коем более искусности, чем непринуждённости — призвано изобразить легкомыслие. Всё это — лишь мимолётная игра, лёгкость движения тела.       — Известно, что разум нуждается в отдыхе, — лопатками в край скамьи упираясь, с земли так и не встав, делится Бальдр, — буду надеяться, что ваш достаточно стоек, чтобы вытерпеть непозволительную дерзость моих шуток.       — Неужели промышляете теми, что не следует произносить вслух?       Взгляд её стал будто о поиске тени в нём, сосредоточенный прищур охотника против солнца, натянута тетива… Взгляд, что не выучить в бальных залах, на пышных приёмах, ему учат долгие часы ожидания, учат мгновения, когда дыхание замедляется, едва грудь колыхая, пальцы греют гладкое древко стрелы, суть всего есть безмолвное обещание выстрела, готовность к нему.       Снизу вверх смотря, без раздумий ближе подавшись, Бальдр голос роняет:       — Охотились ли вы на лис, госпожа? Чрезвычайно важно для демонстрации шутки.       — «Госпожа»?       — Надлежит быть покладистым в обществе дев, чьим рукам привычно оружие, — улыбается Бальдр, — непременно поймёте меня, если наслышаны о сестре моей.       Нежны, как клинок, чертящий линию поперёк горла — таковы женщины, чьё призвание война. Сестрица, валькирии... Едины металла холодом. В том, как поджимает Нанна губы, читается: «Я не такая».       Склонив голову на бок, Бальдр строит глупую печальную рожицу:       — Ну, не таите обиды. Давайте поглядим представление: «Лисье возмездие». Узнаёте ту даму? Впрочем, важнее, что я узнаю...       Он закатывает рукава не из нужды — эффектного жеста ради, — и скрещивает указательный и средний палец. Проворачивает ладонь, облекая свет в форму лиса. Шёпотом поясняет:       — Имеется у альвов страх пред лесными прогулками… Нежелание прикоснуться к воспеваемой ими же красоте природы, причина отторжения ушас…мм, прошу прощения, благородным, изначально лесным народом места, что их породило, кроется в лисах… И якобы их привычке оставлять метки на ягодах.       Образ, сотканный из света и магии, в один длинный прыжок пересекает клумбу. Мелькают юбки — и рыжий мех. Среди тюльпанов лис поднимает заднюю лапу…       Вздохи.       Оханья.       Визг.       Обморок и призыв стражи.       Дрожь смеха заставляет пальцы Нанны дрожать, — не её смеха, рядом сидящего Бальдра, от потрясения впилась в плечо его. Едва бы самой удалось издать звук.       — Вы… вы…       — Я — колдовал, — ловит ладонь, целует костяшки с улыбкой шальной и довольной. — А вы? Что же? Разочарованы похабностью шутки?       — Из-за вас… — почти шипя, дёргая Бальдра за шиворот, — придётся бежать босиком. Поднимайтесь! Я скажу всё, что о вас думаю, когда никто не сможет услышать.       Она не говорит об этом, когда с грязным подолом, туфлями в руках, согнувшись пополам загнанно дышит в дальнем уголке сада в ночи.       Она не говорит об этом, когда время приходит обменяться оружием.       Не говорит, когда в их чертоге встаёт раньше солнца, чтобы быть идеальной, и не говорит, когда Бальдр ловит её на этом и велит не поступать более так никогда.       Не говорит, когда вечерами они смеются над глупостью новых книг, расписав их страницы цветными чернилами.       Но когда говорит — он не может слышать её. Единственный, вернувшийся из первого похода на Йотунхейм. От насланной Фарбаути на него болезнью сделались чёрными плоть и кровь. Ещё дышащий — уже неживой. Пеплом рассыпавшийся прежде, чем подготовили погребальный костёр. На его похоронах хоронили её.       В мире тех, кто вдвое, втрое выше него, Бальдр боится: Йотунхейм заберёт у него брата. Отнимет телесно, путь домой преградив, отняв возможность вернуться, и душу подменит чужой — Тор уже изменился. Обучился колкостям и безволию. Нужно будет так и никак иначе — вырвет, выцарапает из лап Йотунхейма обратно в Асгард.       Тянется он к оружию, магия тьмою слепит или же нет ничего из того в тот момент, когда рядом наконец Тор, знать ему невозможно. Внутри злое и дикое, вдруг — отлегло. Крепко, уверенно Тор к холодной стене прижимает за плечи, пусть руки сильны и непреклонны, его взгляд — взгляд потерянного ребёнка. Голос тих и тревожен:       — Что случилось? Ты ведёшь себя, брат... — одними губами, — безумно.       Тор всматривается в него с медленным осознанием, с пониманием, что значит золото глаз, на смену пришедшее зелени, что эти глаза увидеть могли. Сперва слабеет хватка, Тор отстраняется, и Бальдру хочется его ухватить, ведь вдруг если уйдёт, и... Дальше — не важно. Тор отстраняется, и Бальдр подаётся навстречу ему. Едва не сталкиваются носами, вели так же близко были, когда Тор вознамерился угомонить.       — Пойдём домой, Тор. Тебе не следует здесь находиться. Среди…       — Кого?       Вздёрнув подбородок, Тор глядит на него с вызовом, в недовольстве губы поджав. Скрипнув зубами, Бальдр добавляет более сдержанно, чем изначально намеревался:       — …йотунов.       Этих существ.       Диких. Нахальных. Не сознающих своего места.       У них нет ничего. Они не в том положении, чтобы махать клинком пред носом асгардского принца, сколь действенной воспитательной мерой Один это бы ни посчитал.       Отступая на шаг, на два, Тор качает головой. Разворачивается спиной к брату, запускает в светлые волосы пальцы, сжимает. Когда назад оборачивается, дёргается у него уголок рта. Бальдр не знает, что породило эту злость и бессилие, не знает, как говорить с братом, когда он настолько… другой. Очаровательный, улыбкой сияющий мальчик, вот каким Бальдр знает его. Пусть Тор скажет, что Лафейсон с ним сделал, и, ведают норны, Бальдр найдёт способ с тем разобраться.       Едва уловить удаётся, как к ним приближается кто-то — так волна берег захлёстывает, слышная лишь в самый последний момент, когда разбивается о песок или о камни. Подобно прибою, слова Хельблинди намерены заставить старшего из Одинсонов пошатнуться:       — Часто бывает — к красоте прилагается глупость, но осмелиться во второй раз явиться без приглашения... Успели подобрать за собой перья? Принц Бальдр.       Одного взгляда — не на Хельблинди, но сквозь него — достаточно, чтобы понять: нездоровится. О чём бы ни был разговор, если всё же случится, долгим не будет, знание это помогает с эмоциями совладать. Новый взгляд, сверху донизу — одежда непривычная, не броня вовсе, внимание привлекла: повязана на манер халата расшитая синими нитями светлая ткань. Легче снять, если станет вдруг невыносимо дурно. Пустив иронию в голос, Бальдр интересуется:       — Наряжались?       — Со всем усердием. Оценили? — возвращает Хельблинди усмешку, скоро внимание на Тора переводя. — Доложили: не завтракал. Тебя проводят, а после сможешь присоединиться к нам для разговора. Или же возражаешь?       Тор улыбается широко, потирает ладони, как всегда, когда одолевает нервозность, и соглашается, что, конечно, есть, что обсудить без него. Не станет стеснять их в речах своим присутствием.       Бальдру не помешало бы немного стеснения.       Куда провожают Тора, Бальдр не знает, одно внушает покой: сам Тор не встревожен уходом своим. Обжился ли в Йотунхейме? Сущая глупость. У Тора из того, что ему принадлежит, здесь лишь пара вещей и он сам — Тору привычно, когда ему принадлежит всё.       Куда Хельблинди сопровождает его самого, Бальдру известно сразу — когда-то тот зал вмещал в себя Совет Йотунхейма. Когда-то тот зал не желал под натиском орудий Асгарда пасть. Разрушена была стена. Йотунское упрямство не позволило избрать иного места, и сотни лет, когда не пустует тот зал, в него не заглянуть взором Хеймдалля… Несколько рассветов назад служивший пристанищем гулящих ветров, теперь же пускает внутрь тепло и голубой свет — на месте того, что Асгард уничтожил, теперь чистый сияющий лёд. Магия Локи из Йотунхейма, воплощение его намерений и угроза: Йотунхейм возродится.       Кажется, он помнит: здесь был длинный стол, кресла из камня с наброшенными на них шкурами, карты… Больше ничего из того нет. Старой промёрзшей софы, что когда-то пришла на смену той мебели, тоже нет. Появился очаг с хитро спрятанным дымоотводом, диваны и кресла из дерева под размер йотунов и, должно быть, под средний рост альвов подобранные — чёрное дерево, красный и синий бархат. Каменный стол, чем-то похожий на усечённый коралл. Бальдр предпочёл бы стоять, если в тоне Хельблинди хоть что-то слышилось бы намёком на приглашение.       — Садитесь, — властно, ни доли заботы, изображаемой с Тором.       Бальдр не чувствует ограничения магии — взгляд Хеймдалля неотрывно за ним следует, сквозь миры и сквозь стены. Собственный способен пронзить дворец, те части, что намеренно не укрыты. Будто бы разговор их не важен и легкомыслен. Будто бы…       Скрежет — что-то сдвинуто, незаметно и быстро. Болью в голове отдаётся, вмиг — Хеймдалль не видит, самому не пробиться дальше залы одной, накатывает дурнота. Будто в насмешку Хельблинди делает замечание:       — Если я велю сесть, это не совет, а необходимость. Или пожелаете во всеуслышанье обсуждать глупость вторжения в мой дом? Если бы можно было всего лишь вломиться в окно…       — Довольно, — на ощупь диван найдя, вцепившись в обивку и в себя приходя, хрипит Бальдр.       Норны, каково унижение… В одержимости защитить брата глупость свою посчитал хитростью. Слаб перед тем, кого когда-то меча росчерком лишил зрения на один глаз — сейчас же сам стал отчасти слеп перед ним, по вине его.       До дивана добравшись, огромным усилием Бальдр сохраняет ровность осанки. Перед взором же бело, а в висках сердце стучит, и стучит, и стучит…       Хельблинди думает вслух:       — Представьте, сколь велика ирония: мне дали имя «Хельблинди» с наставлением быть слепым к смерти, в итоге же был ослеплён вернувшимся из Хельхейма… Та же шутка ли — светлый ум обошёл вас стороной.       — Пригласили выслушать оскорбления?       — Развлекаюсь, принц. Мирный договор словесной издёвки не запрещает. Когда ещё доведётся?       Ребячество…       Зрение, обычное, не то, коему подвластны стены иль плоть, возвращается медленно, и всё же наконец оно есть. Позволяет удостовериться: в зале лишь двое. Хельблинди фривольно расположился в кресле напротив, кулаком подперев подбородок, взгляд омрачён ожиданием, во много раз серьёзнее тона нападок.       — Во-первых, — Хельблинди говорит без былого веселья, издёвок, холодок по спине бежит от тона голоса, — вам стоит уяснить впредь: присутствие ваше в Йотунхейме не вопреки, а в соответствии с нашим желанием. Наше дозволение, а не воля Асгарда. Во-вторых, ваши действия были Тору Одинсону во вред — покинув стены дворца из вашей приходи знать обо всём, чем он занимается, он подвергся опасности. В-третьих… истинно вы идиот: взбалмошный подросток с непомерной ненавистью в том числе к вам конкретно был уведомлен вами же, что вы собираетесь наблюдать за каждым шагом его — иначе принц Локи, — и сделал именно то, что мог сделать, а именно разыграл впечатляющее особенно впечатлительных представление, и вы… а что, собственно, сейчас хотите?       — Когда я смогу обсудить с Лафеем возвращением Тора?       — Отчего вы решили, что мы ждём его?       Оттого что видел своими глазами: Лафей отбыл из Искгардра в направлении Утгарда. Преодолел половину пути ко времени, когда Бальдр прибыл сюда.       Предположение нежелательно и опасно, ведь оно о том, что Йотунхейм был намерен использовать в игре своей факт слежки Асгарда. Что Йотунхейм намеренно одурачил. В Йотунхейме оба принца Асгарда, с которыми может случиться всё, что угодно. Он сам значительно в магии ограничен, Тор без Мьёльнира… Хельблинди недомогает, но достаточно сильно ли, чтоб не оказаться способным убить его?       Надавив на виски пальцами, Бальдр жмурится. Изображает большую дурноту, чем ощущает, чтобы взглядом метнуться по залу вновь — под предлогом, что ему нужно воды, есть ли здесь — и оценивая лихорадочно расстояния, выходы, замуровали ли прежний запасной ход, успеет ли при необходимости… Нападать неразумно, лишившись возможности призвать оружие. Идиот. Взаправду идиот. Под рукой нет ничего, что можно было бы использовать для нападения, для защиты кое-что подойдёт.       — Скоро к нам присоединятся, — обещает Хельблинди, не сдвинувшись, — велю принести воды. Можете прилечь, если необходимо — обещаю, никому не скажу.       Привыкший торговаться с Лафеем, Бальдр ныне в замешательстве. Какие бы обиды в себе не носил король Йотунхейма, с ним возможно сотрудничать — не с его отпрысками. Хельблинди злопамятен, Бюлейст несговорчив, Локи же скорее безумен. Если бы не грядущий хаос на ветвях Иггдрасиля, по возвращении Бальдр стал среди тех бы, кто считает: Йотунхейм надлежит разрушить до основания. Отец не был прав, сотни лет назад в Йотунхейме увидев угрозу — он сам создал угрозу, заставив этот мир обороняться, дав повод для злости на Асгард, повод сблизиться с тёмными альвами, которых, как всем казалось, до единого уничтожил Бор.       Время тянется подобно канители лишь для того, чтобы открытие дверей представило его воплощённый кошмар — все сыны Лафея в сборе: Хельблинди, Бюлейст, Локи… Присутствие Тора не утешает, нагоняет тревоги, трое на двух…       Слугам велено принести воду и кубки, как обещано было. Краем глаза возможно уловить: Тор суетится, не зная, куда себя деть, пытаясь разглядеть диковинно разодетого даже по меркам йотунов незнакомого ему Бюлейста, предлагая Локи зачем-то сесть рядом… Устраивается наконец подле брата, так же они, как Хельблинди с Бюлейстом — рядом совсем, двое напротив двоих, младший Лафейсон устроился сбоку, в стороне, одинаково далеко от одних и других.       Комната погружается в вязкую тишину, а после становится легче дышать. Одна искра магии — короткая вспышка со стороны Локи — снимает оковы магии Бальдра. Взгляд Хеймдалля не пробьётся сквозь зала защиты, Бальдра — наружу, и всё же много спокойнее, когда возможно колдовать пусть в пределах четырёх стен.       Лафейсоны переглядываются. Сдержанный кивок Бюлейста, фраза Локи к Хельблинди обращённая, к старшему:       — Ты здесь хозяин. Решай, о чём вести разговор.       Будто бы на репейнике сидя, Тор не способен в одной позе надолго застыть, взгляд приковать к кому-то одному, всё из стороны в сторону.       Хельблинди начинает:       — Итак… поскольку Асгард в лице Бальдра Одинсона выразил намерение о скорейшем исполнении договора, в соответствии с которым при соблюдении определённых условий Тор Одинсон, — Хельблинди указывает ладонью на того, — будет свободен от возникших обязательств, а также восстановлен в праве возвратиться в Асгард, Йотунхейм в лице Хельблинди, наместника Утгарда, — он указывает на себя, — Локи, наследного принца Йотунхейма, — новый жест, в сторону Локи, — а также херфьёринга города Искгардра, Бюлейста, — последний взмах ладони, — намерен рассмотреть данный вопрос. С целью соблюдения Права на Слово каждого участника переговоров, определяю следующий порядок общения: первым выскажется Бюлейст, слово перейдёт к Локи, после чего высказываются Бальдр и Тор Одинсоны. Дальнейшие вопросы разрешаются мной, и передача слова состоится в свободном порядке.       На мгновения магия колышет воздух: в центре стола-коралла оказываются две вазы, с синими камнями и белыми. Хельблинди поясняет:       — В случае согласия или несогласия, чтобы не прерывать того, кто держит слово, берётся один из камней. Синий означает возражение, белый означает согласие. Всё ли ясно?       Первым тянется Локи. Опускает ладонь в одну из чаш, доставая белый камень, и кладёт на стол пред собой. Далее — Бюлейст. Поколебавшись, Тор выбирает гладкий синий камешек. Последним Бальдр выражает согласие и понимание, и тогда взгляды обращаются к Тору. Тот выглядит более собранным, чем в начале собрания, и у Бальдра нет ни единой догадки, что же могло вызвать у него недоумение.       Голос Хельблинди звучит на удивление мягко, почти так же, как тогда — сколько Бальдру услышать и наблюдать довелось, — когда он говорит с Локи:       — Что ты хочешь прояснить, Тор?       — Ранее Локи передавал послание, подписавшись как «Принц крови Локи Лафейсон», теперь ты назвал иной титул. Что-то изменилось с того момента? Мне надлежит использовать верное обращение в письмах. И прочем, — скомканно оканчивает мысль Тор.       Едва слышно со стороны Бюлейста: хмыкает.       Бальдр предвидит ответ, что по душе не придётся. Изменилось. Должно было измениться, иначе не было бы на это указано. Пожалуй, если бы не Тор… об этом стало бы известно слишком поздно. По возвращении в Асгард стоит отметить наблюдательность Тора пред Всеотцом, выторговать немного лояльности к брату.       Жестом Локи даёт понять — пояснения сейчас прерогатива Хельблинди.       — Верно, статус Локи изменился. Не вдаваясь в подробности — большинством была одобрена передача Локи королевского титула, когда придёт время. Это задокументировано. В ближайшие дни это решение будет обнародовано. Я удовлетворил твоё любопытство?       Пусть тот обращается к Тору, Бальдр уверен — Хельблинди рассказывал о деталях ему. Чтобы Асгарду стало известно. Чтобы Асгард все решения в отношении Локи стали ходьбой по болотам: неверный шаг, непродуманный — затянет под воду, стоит ступить на кочку, что неустойчива. К Локи обращено будет больше внимания, не только со стороны Йотунхейм, ведь он уже сейчас ведёт переговоры с Альвхеймом. Призвать Локи в Асгард теперь много более сложно, настоять на том в свете того, что Тор «совершил нападение» на принца Йотунхейма… любой слух о принуждении породит катастрофу. Альвхейм уже мелко бунтует против Асгарда, на стороне Асгарда кроме них самих единственно Ванахейм. Нидавеллир нейтрален. Мидгард незначителен. Остальные враждебны.       Свёрнутый свиток на столе — от Бюлейста. Он подталкивает тот, заставляя скользнуть по гладкой поверхности от одного края к другому, к Тору и Бальдру. Выдаётся мгновение задержаться на йотуне взглядом: шрамов боевых более, чем у Хельблинди — неглубокие, точно кошачьи царапины; чёрная ткань и металл, мех, будто не с живого существа, искусственно созданный, всё то ближе моде не Йотунхейма, а тёмных эльфов; красным и блестящим синим глаза подведены, чёрным окрашены губы. Бальдр встречался в стенах Искгардра с ним, на службе Бюлейст не отличался от иных йотунов: броня, как у любого иного, чистое от краски лицо. Сейчас же похож не на воина — на бунтующего подростка. Разговоры, будто не мало девушек из светлых альвов заинтересованы в его внимании, меньше теперь схожи с бреднями: альвы тяготеют к экзотике, вне военного дела Бюлейст таков.       С виду скальд из Свартальвхейма, Бюлейст звучит всё так же — как воин:       — Я был ответственен за протоколы безопасности и обеспечение сохранности Тора Одинсона на период пребывания того в Йотунхейме. В свитке перечислены предпринятые меры, — проверив, не намерен ли Бальдр с ним ознакомиться, Тор первым разворачивает отчёт. — Первостепенно из дворца отозвали персонал, который представлял потенциальную угрозу для жизни и здоровья принца. От патрулирования, уборки, готовки, оказания медицинской помощи отстранили персонал, лояльность которого была под вопросом. Йотунхейм признаёт, что условия проживания и содержания оказались ниже среднего, однако в существующих условиях подобное оказалось разумной и необходимой жертвой. Ответственен за обслуживание покоев и нужд принцев был Нгай И. Йотунхейм не намерен обсуждать расовый вопрос относительно личности работника и считает, что его кандидатура была наиболее подходящей. Также в первую ночь пребывания Тора Одинсона во дворце принц Локи выразил инициативу обеспечить дополнительную безопасность, предложение было отклонено, однако, — в заминке читается неодобрение, — отказ не был принят во внимание и Локи в дальнейшем действовал самостоятельно, что, как известно, повлекло общее ухудшение его самочувствия. Детально всё изложено в отчёте. Можете ознакомиться сейчас или позднее.       Взгляд Бальдра скользит по строкам содержимого свитка — даты, заклинания, действия. Отчёт не упоминает имён, ничего, что поведало бы об исполнителях. Впечатляющая точность и минимальная содержательность. Идеальная ловушка для разума.       Говорят: Бюлейст — тот, кто не оставляет следов. Снег после него бел и пушист, вода чиста, ни одна ветвь не примята, он приходит и уходит туманом. От доказательства, что то не просто красивая байка, Бальдра мутит.       Белый камешек звонко о стол ударяется. Бюлейста с него хватит.       На сей раз и у Тора вопросов нет.       Во время речей старших братьев Локи едва ль проявил себя, сейчас же его черёд высказаться — не иначе как обещание головной боли для Бальдра.       Маленький йотун подаётся вперёд, из позы расслабленность вытравив, садится ровнее, и всё же желание обороняться в том, как тот закидывает ногу на ногу. Обводит всех взглядом пристальным, змея перед броском.       Его голос от стен отражается, зал пронизывая, как холод тело пронизывает насквозь. Вновь как тогда, в вершине арок дворца, Локи — везде. Слова звенят, зачерпанные из глубин льдов Йотунхейма:        — Асгард осудил поведение дитя своего, отослав в Йотунхейм вину искупить, — Бальдр чувствует, как Тор всем собой, дыханием своим замирает, — научиться смирению. И Асгард слицемерил, вновь без приглашения вторгшись. Трижды, принц Бальдр. Трижды Асгард нарушил покой дворца, дважды то сделали вы. Жажда наказания? Не отвечайте.       До крови Бальдр кусает щёку, сдерживая порыв ответить на обвинения. Да, он сделал то, что Локи ему приписал. Сделал, чтобы избавить Тора от йотунского самодурства. Ради безопасности. Как брат, он имел моральное право.       — Будете ли вы нести наказание? — щурится Локи. — Сверх того, что я вам назначил и исполнил для вас. Быть может, готовы сознаться? О ваших деяниях известно здесь всем, кроме того, во имя кого они сотворены.       Бюлейст в лице не меняется, звука не издаёт, ничего. Ни малейшего шороха.       Хельблинди переводит взгляд с Бальдра на Тора, не выражая мнения своего. Его личное затишье пред бурей, что всех их накроет.       Охрипши от молчания долгого, Бальдр наконец отвечает:       — Чего ты хочешь от меня? Покаяния?       — Да.       Простое. Краткое. До звона в ушах.       — Локи… — Тор впервые голос подаёт без согласия на то остальных.       — Ради тебя — пусть признается. Пусть признается, что не доверяет тебе, пусть признается, что жесток в своей одержимости защитить, пусть будет честен, во имя всего, когда Асгард — не слышит! – сверкает Локи глазами на Тора. Гнев придал чертам его опасную остроту. — Он нарушил мою приватность, будто бы ради тебя, не ради себя. Он подверг тебя опасности — два покушения в городе, когда по его приходи тебя контролировать пришлось покинуть стены дворца. И он же назовёт меня злодеем, когда ты вернёшься домой — так знай, что случилось у тебя за спиной! Кто прожигал тебя взглядом, следил за каждым шагом.       До звона в ушах — тишина.       Её нарушает Хельблинди, беря кувшин. Льётся вода. Полный кубок придвигает Тору без слов.       Первым встаёт Бюлейст, говоря, что остальное не для его ушей предназначено. Хельблинди следует за ним, бросив, что нужно размяться. Локи же остаётся. Жестокий в своей непреклонности.       Тор долго дышит встревоженно, глубоко, обнимая ладонями кубок. Пьёт небольшими глотками и чувствует себя, вне сомнения, отвратительно.       Молчание следует за молчанием.       — Я начну, — говорит Локи.       И говорит. И говорит. И говорит.       О чарах, что были наложены на его покои — ни подслушать, ни подглядеть даже Хеймдаллю. О чарах, с коими Бальдр столкнулся — наказание за вторжение. О том, как чары пали. И когда.       Ночь, когда…       — Тебе хватило совести отвернуться?       Тор сидит — локтями в колени. Усталый, разочарованный взгляд.       Бальдр прикрывает глаза. Ложь. И правда о лжи:       — Да. Но не сразу.       — Я… — Тор спотыкается на слове, — …не знаю, о чём с тобой говорить. Вопросы, на которые не хочется знать ответов.       «Зачем? Почему?» — Бальдр знает, что не они.       «Ты меня презираешь?» — тот, что засел в голове Тора. Бальдр знает. Не так и не о том, но был на месте Тора когда-то.       «Достоин ли я быть твоим сыном невзирая на слабость… отец?»       — Я сделал это, чтобы тебя защитить.       — И это худшее, Бальдр. От кого ты меня защищаешь? От самого себя, верно?       Локи поднимается с места.       — Сейчас — довольно. Вы обсудите остальное в Асгарде. Тор, — лёгкий поклон, — я собрал твои вещи. Сумка небольшая, однако не волнуйся — в неё всё вместилось. Зачарована. Бальдр… прошение об отбытии Тора удовлетворено. Я послал за целебной мазью, от ожога вскоре ничего не останется. Договор исполнен. Можете идти. Иные вопросы подождут.       Когда Бальдр оборачивается на пороге зала перед уходом, Локи кланяется ему, как кланяются актёры в конце представления.