Истиной лгать

      Сон приносил Тору нежное забвение тревожных мыслей — они уходили с тьмой на рассвете, солнце красило золотом его волосы и тепло в лоб целовало. Новый день — лучший день. Беспокойства оставались в прошлом, вчерашней жизни. Не в этот раз. Сон не шёл к нему лунной тропой, не шло забвение, ночь полнилась холодом одиночества: в покоях Локи без Локи правила пустота. Вещи утрачивали его запах, тепло, любой его след. Уйдя, Локи в спальню оставил открытой дверь — безмолвное приглашение. Тор плотно запер её: постель — снежной равниной, в одиночестве Тор замёрз бы насмерть. Тепло из него выморозили б и объятия Локи.       В одиночестве лишь пришло осознание собственной неправоты. Намеревался показать Локи Асгард и Локи Асгарду; ослеплённый тем, что желаемого всегда добивался, уверен был: сможет отстоять Локи пред Всеотцом и остальными. Уверенность эта лекарством была от печали — не имевший эффекта отвар. Самообман. Верно, что Локи был прав: им не подобает. Локи в Асгарде не найти счастья, любовь Тора — бременем. Там, где подарить поцелуй Локи равно его уничтожить. Тора за любовь не осудят, найдя оправдание — осудят Локи, коль осмелится её принять. Для него, как для мужчины, будет то демонстрацией слабости. Согласие им обладать. Локи, опустившийся пред ним на колени — Локи, в грудь свою вонзивший кинжал. Провернувший внутри. Безрассудство? Так ли прочен его синий лёд — осуждением едва оцарапан будет или расколот?       Не станет иного для Локи исхода, как в Асгард прибыть рано иль поздно, что сотворить для него, чтоб оградить от обвинения в женовидности? Колдовство его, изворотливость и чувствительность — женское. Чем доказать его мужество? Тор обращает взор на руки с мыслью, достаточно силы в них или же нет. Будет ли оружие из рук его спасением Локи. Сможет ли выковать, послужит ли Мьёльнир сей цели.       «Милая глупость, — вспоминается голосом Локи, — я не верю тебе».       Тор желал его. Вожделел и касался — как женщины. Мужской плоти дотронулся кратко, формы не узнав и размеров. Женское ласкал долго, на ощупь узнав мягкость, нежность и жар; не естеством, но пальцами познав, как трепетать и сжиматься Локи может от удовольствия.       ...не от боли ли?       Локи в близости — как в бою. Скалит зубы, взгляда не отводит.       Одержимый женским, мужское предав забвению, Тор был рад обмануться: привычное йотунам — не должно было случиться над Локи насилия. Над его мужской сутью.       Крик бессилия, злости на себя самого рвётся из горла. Пальцы запустить в волосы, сжать, потянуть. Тор вскакивает, кулаком в стену бьёт — наружу стремится отчаянный звериный рык. Лицо перекошено гневом на себя самого, так Тор начинает в одну кучу собирать свои вещи. Те, что из Асгарда и должны вернуться в Асгард: одежда, новые книги, небольшая шкатулка из тёмного дерева. Не так много. Всё на стол складывается и, закончив, Тор садится, обращая невидящий взгляд пред собой. Безмолвной, недвижимой статуей остаётся до самого возвращения Локи.       Голос Тора скрипуч подобно старым иссохшим доскам:       — Неведома мне причина, почему ты близостью нашей себя наказал, знай: мне не чуждо раскаяние. Я...       — Что нашло на тебя? — Локи хмурится недоумённо, особенно трогательно сдвинув брови, подпирает собою дверь, прижавшись лопатками. Плечами поводит встревоженно и, как запер дверь, сам запирается, руки скрестив на груди. — Не спорю: бываешь несносен. Не трагедия. Разве причина… постой, куда ты решил перебраться?       Извиняющейся улыбки не выходит у Тора — губы дрожат. Нервно пальцы заламывает. Озвучить то, что меж ними случилось, значит признать своё бесчестие. Холодность Локи с ним после той ночи не оправдывать больше сложным характером — если б взаправду желал, если б понравилось, был бы резон отвергать, источать холод? Глушить стоны, если они — не о боли.       Не был Локи искусен в сокрытии гнева, была прежде ярость, и злость была после. Этой же ночью Локи общества не вынес его, ушёл за полночь, не сдержав обещанья вернуться к рассвету — тот давно наступил.       Мимолётно глаза прикрыв, Тор вздыхает:       — Ты сказал: «было сносно». Скалил зубы, как зверь от боли, когда я тебя брал, и не высказал ни слова, ни звука об удовольствии. Когда по своей воле, должно быть иначе.       — Ты не знаешь моих повадок, — острый, недобрый прищур.       — То, что я с тобой сотворил, в Асгарде считается…       Унизительным. Не встречавшись с подобным ранее, Тор отмахивался, ведь не про него, не про то, что рядом с ним. Были разговоры меж слугами, коим иначе как сплетнями себя не развлечь, был шёпот украдкой где-то там, далеко, о тех, кто неправилен. Может быть, Тору было их жаль — тех, кто были жертвами. Едва уловимый страх тех, кто мог бы пойти на подобное добровольно — сколько ненависти к себе самому, желания разрушить себя должно быть, чтобы пойти на боль.       Локи не даёт договорить — прерывает взмахом ладони. Лицо отворачивает, прячется за волосами. Мелко вздрагивает. И когда вновь глаза в глаза — нет в нём больше растерянности, режет остротой взгляда. Размыкает клеть рук, куда сам себя заточил, из жертвы становясь хищником, настороженным, напряжённым. Поступь размеренна, нетороплива. — Значит, Асгард. Что ж… Ты — асгардский воин, наследник империи. Тор Одинсон. Я — униженное Асгардом чудовище, йотун, — ближе шаг. Ещё шаг. — Локи Лафейсон. «Эрги». Полагаю, что так. Не тот, кто надругался — тот, кто позволил. Из тех, над кем — можно и нужно. Те, кто с рождения пыль с подошвы сапог. Таково течение мысли?       Остановился — сотворить то, от чего умерло дыхание Тора. Колени Локи касаются пола. Смотрит снизу вверх открыто и прямо, не согласный с собственным унижением. Как приказ произносит:       — Дай мне знать, где моё место, Тор Одинсон.       Нечто твёрдое, ранее неуязвимое, внутри Тора вдруг сломлено. Неправильное, незнакомое, далёкое ранее — теперь с ним и про него.       Некто, разрушающий сам себя.       Живой, тихий, громкий, сильный и уязвимый. Тот, от кого хотелось сбежать и кого бы в объятиях греть.       Йотун, к подчинению принуждённый, власть признавший — то, что всегда истинным, верным было. Так, как оно быть должно. Враг у его ног. Мысль об этом отвращает от себя самого.       Разозлившись, на Локи ли, на себя, за локоть хватает его, на ноги ставит — и сквозь зубы:       — Встань. Немедленно встань. Локи… Больше не смей. Не смей так поступать. Никогда больше!       Локи губы кривит смешком:       — Ты вменил мне ложную жертву. Неспособность к сопротивлению. Отчего же не мил тебе вид твоей правды? Ты желал боли мне? Для чего ты сделал, что сделал?       Шёпотом произносится отрицание, в Локи веселье вселяющее:       — Я не проклят влечением к мужчинам, — он не может быть таким, ни за что. Мать расстроится. Отец не взглянет на него. Бальдр губы поджимать будет, отводить взгляд, но не выскажет, — и всё же к женской части тебя. Бесчестно признаваться в любви одной твоей сути, вторую насилуя.       — Очаровательно… Мужское. Женское, — кратко, искрами. — Не ты ли о том говорил, что не подходят мне мерки Асгарда? Что же случилось?       — Ты сам только речи вёл об унижении! — заслоняется Тор щитом слов.       Признал действием, не словами одними.       Локи смеётся — коротко, резко, и резко — кричит. Ярость его — беснующейся стихией, неукротимым лесным пожаром. Зажечь его хватило искры.       — Продемонстрировал то, что ты внушил себе! Нравится? Нравится?! Так всё и было? Расскажи же о том, как взял меня силой! Ведь меня — нет. Я — ничто. Безвольная кукла, наделённая смыслом лишь в чужих руках. Не могу хотеть, не могу желать ничего. Желают лишь за меня, решают, чего мне желать — за меня. Все! Всё! За меня!       От огня этого не спастись бегством. От того, как Локи отстаивает верность своего унижения — право выбрать его. В одержимости беспощадный, дёргает Тора за штанов пояс, надрывает шнуровку — руку Тор его останавливает запоздало, ослабевшую вмиг, безвольную.       — Что? Что?! Давай, сделай то, о чём говорил — не лги мне же обо мне! Диковинная игрушка в Альвхейме, жалким сочувствием обречённый — на родине, военный трофей для Асгарда. Сам узнать хотел меня, так вот она, неприглядная правда! Ты не имел права мне обещать равенства, раз то невозможно. Не имел права изобразить искренность. Лжец!       Лжец.       Лжецлжецлжец.       Лжи Локи не терпит — Хельблинди предупреждал. О жестокости наказания за глупость приблизиться к Локи, о скоротечности нежности, ко лжи отвращении. Не сбылось лишь пророчество смерти от его рук. Страх изнутри прорастает шипами, страх не за себя: быстрее Локи дотла сгорит, чем его всерьёз опалит.       — Ты прав, Локи, — его очередь встать на колени. — Прав. В искупление я вверяю кинжал тебе — вы волен меня им заколоть.       Кинжал этот, оружие из его рук — подчинение. Равенство, что обещал. Не чужим возвышением, так своим унижением, то возможно — возможно прямо сейчас. Равноценный обмен: боль за боль, истязание за истязание.       Губы Тора холодны и сухи, когда он прижимается ими к животу Локи, закрыв глаза. Локи делает шаг назад. У его голоса нет цвета, почти что нет веса:       — Что ты делаешь?       После крика охрипший, тихий совсем.       Кажется странным, что Локи не в силах сам догадаться:       — Всё, чтобы уравнять нас. Я обещал. Оскорбление за оскорбление.       Лицо Локи кривится, как от боли. В руке его возникает стилет изо льда, выставляет пред собой — всего трясёт.       — Уходи. Здесь тебе не Асгард, здесь нет места вашей грязи. Я отрежу тебе язык, если хватит наглости повторить клевету. А теперь иди вон.       — Локи...       — Прочь.       Спину Тора пронзает взгляд. Взгляд не Локи — старшего брата. В золотой обсерватории тот делит бремя всевиденья с Хеймдаллем, у Всеотца вымолив дозволения быть не на страже Биврёста, но безопасности Тора. Пусть один будет предан Асгарду, второй же — семье.       С детства Бальдр знал: глаза его необычны. Иные, чем дарованы Хеймдаллю, не способные видеть сквозь стены — сквозь плоть. Подбитое птичье крыло, вонзившийся в кожу и мышцы наконечник стрелы… Сигилы на костях тех, кому дозволено подступиться к сыну Лафея. Рёбра, грудина, кости рук, ног, всё то в хитрой россыпи рун. У девушек, что Бальдру без на то намерения на глаза попались в Лафея дворце, у тёмного альва, что тенью за Локи… У старших Лафея сынов, но те руны иные, иной рукой нанесены. Более твёрдой и знающей.       Сжалось внутри всё, делится с Хеймдаллем Бальдр:       — Ещё день — сгинет Тор в Йотунхейме. Следует мне за него просить Всеотца.       Хеймдалль в броне из молчания. Кивок — так накреняется иссохшее дерево. Невольно.       Хеймдалль… Как термиты, точит гордыня его. Позолота верности прячет склонность к предательству. Столь же ясно Бальдр то видит, сколь ясно за рёбрами разглядеть может учащённость биения сердца реакцией на неудобный вопрос, неприятное, самолюбие уязвляющее утверждение.       Отступить ко дворцу из Химинбьёрга — как сдвинуть гору. Нет желания возвратить дар, глаз сомкнуть не позволяющий: Бальдру он нужен. Во имя правильного и справедливого. Ради семьи, предавшей детей своих. Ради Тора, недостойной любовью себя предавшего.       Тягу проявивший к обречённому на поражение по факту рождения, Тор должен знать себе цену. Знать, кому рядом с ним место, а кому от руки его пасть. Лафейсону полагается умереть на благо Асгарда, породив инструмент, коим можно подчинить, сломить Йотунхейм. Не нужен Асгарду йотунский отпрыск на Хлидскьяльве, кровь же аса на троне Йотунхейма могла бы решить проблему неподчинения. Или так, или в бездне космоса закончит ледяной мир, на части разорванный катаклизмами. Без Ларца пролегает дорога единая — дорога к погибели. Отвести от той тропы Тора необходимо скорее. Потому в Утгарда дворец Бальдр наведывается без приглашения, зная о скором Лафея прибытии, опережая его.       Препятствие к возвращению Тора — проклятый ожог на руке йотуна. Условились: Тор отослан в Йотунхейм был, став одной из причин нездоровья младшего принца. Локи Лафейсон усилием Тора в добром здравии будет — подойдёт время в Асгард возвратиться. Лафейсон нездоров. Извратиться словами, обернув себе на пользу условия, невозможно: ожог — деяние Локи, причиной которому Тор. Это знает он сам. Тор знает. Знают Хеймдалль и Бальдр, засвидетельствовавшие выходку с кипятком.       Злое, до крови голодное бушует внутри. Настоящее созерцая, Бальдр душой обращён к прошлому: стрелы чистого света пущены им ранить йотунов, кости дробить, рассекать плоть, медью синей крови дышать, прорубать путь ко власти желаний своих через тела…       Себя он не осознаёт. Лишь стремление вытащить, возвратить Тора любою ценой. Тор нужен дому, и дом нужен Тору.       Тор нужен ему.       — Коль лекари ваши столь беспомощны, что неспособны ожог излечить — в Асгарде найдутся на это способные. Я пришёл забрать брата. Он исполнил договор добросовестно, Йотунхейм же чинит препятствия.       Тор нужен Асгарду.       Тор нужен ему.       Нужен. Нужен-нужен-нужен.       Бальдр потерял Хелу — сестру, поцелованную тьмой в волосы и сердце. Он не может потерять брата, поцелованного светом.