Истиной лгать

      Слушай же, дитя Железного леса, ибо такова история великой ошибки, такова история рода.       Когда память не знала имён, а ручьи слов песен озёра не напитали, йотун жил, чья гордыня была велика, словно горы. Не нашёл он ни в ком крови достойной, не увидел достоинств души, и решил, что не нужен никто ему, сам потомство душою и жизнью одарит. Став началом своего рода, от себя зачав сам, стал он йотунской сути концом. Появились так сыны и дочери Йотунхейма, каждого из них плоть оказалась наполовину пуста, чтобы общему предку подобно не умножили они гордыню и себялюбие. Стыд и боль ветром в спину гнали тех из родных мест, дом нашли среди звона железа листвы и волчьего воя метелей.       Помни же, дитя Железного леса, историю своего рода, дабы тот не прервался.       От смятения чувств не отвлекло движение по небу тусклого солнца в дороге из Утгарда в Искгардр, домой. Голоса слуг-эльфиек, мягкие, точно хлопка цветы, столь же нежные их касания и расспросы — что угодно ему? каково его настроение? — не отвлекли. Скупая Бюлейста похвала, великая редкость, не встречена была и кивком. Встреча с Лафеем… с отцом не о радости и не о грусти.       Одним норнам да самому Лафею известно, сколь мучение велико уместные фразы подбирать — до Локи отголоски этого чувства доходят провалами между слов. Тактичный. Понимающий. Учтивый, внимательный. Лафей старается быть таковым, и после случившегося в Утгарде подобное особенно ценно.       — Тебе было... весело, Локи?       ...весело?       Ему было весело в Утгарде, не так ли?       Хочется в кресло не по размеру забраться с ногами, обнять колени и зарыдать. Утгард был для него «слишком». Тор Одинсон — «слишком». Чрезмерно, неподобающе невыносим. Локи желал отвадить того от себя, насылая кошмары, однако лишь пробудил интерес. Колкостями и издёвками, льдом и огнём отвечал на попытки сближения — тщетно. Дал желаемое, и... ненадолго удалось лишить интереса.       Глухой стук — то Лафей чашку горячего чая на низкий столик пред Локи поставил. Руки у него почти не тряслись, когда, считая капли, добавлял отвар из успокоительных трав. Когда от ледника откалывается кусок, разверзаются в плоти Йотунхейма новые бездны или рвёт озоновый слой, Лафею становится особо неважно. Сколько они протянут ещё без Ларца?..       — Вижу, вопрос был неуместен, — на молчание отвечает Лафей.       Локи прокусывает губу, желает отвести и без того затерявшийся взгляд: в минуту общей их уязвимости находиться рядом будто неправильно. У них обоих глаза очерчены тенями усталости, в холод и в жар от тревоги бросает... Необходимость ответа вынуждает прокашляться.       — Я не нашёл развлечения себе по душе. Компания была отвратительна: у асов отсутствует иное представление о веселье помимо мордобоя.       — Сожалею, что дни те оказались тебе не в удовольствие.       Невольно темнеют щёки: в удовольствие была одна из ночей, тем противнее себе в этом признаться оттого, что в удовольствие было не одно лишь раскрытие тайн Асгарда, но и прикосновения там, где обычно непозволительно. Хуже всего, что, не взбреди Тору в голову глупость спасительная об унижении чести... хуже всего, что останься внимателен он, обходителен — Локи вновь позволил бы к себе прикоснуться вопреки шипам характера своего. Локи поцеловал бы его — вгоняя нож в сердце. Испил бы последние вдох и выдох его.       — Да, он... — тянется Локи за чашкой, подносит к губам и много тише бормочет в неё, — всё испортил. К счастью.       Лафей понимает, кто «он», но не до конца понимает, почему же всё «к счастью». Хмыкает:       — Юношеский идиотизм.       За окном воет. Они пьют чай в тишине.       Время ускользает снежинками, Локи кажется: его заметёт. Погребённым окажется в сугробе мгновений терзания лишёнными радости мыслями.       Хмурится. Пальцы белеют от крепости хватки на чашке. Вздыхает.       — Возможно ли исцелиться тому, кто отравился близостью с идейным врагом? Военным преступником. Порождением и наследником империализма...       Едва заметный наклон головы, мимолётный прищур. Вопрос не созвучен упрёку, он будто бы о невнимательности:       — Когда ты утратил невосприимчивость к ядам?       Верно.       Слабость, которой быть не должно.       Вниманием и расспросами Лафей не даёт хищным мыслям вновь в Локи впиться:       — Позволь мне сказать, как вижу то, что тревожит тебя. Если ты то хочешь знать.       Хочет ли? Сам того не сознавая, Локи исподлобья глядит затравленным зверем, загнанной в нору лисицей. Одинсон старший погубил тех, кто был дорог Лафею, так к чему ему быть терпимым к тому, что помладше? И Локи не должен. Непозволительно проявлять благосклонность к врагам.       И всё же, не узнать мыслей Лафея — себя измучить догадками. Потому Локи кивает.       — Всё, что я знаю о том, каков Тор, младший сын Одина, известно мне от Хельблинди. О том знание, как его видят другие — всё лишь далёкое, искажённое эхо, — не улыбка, но будто бы в намёке на неё дрогнул уголок рта. — Нет в чувстве, дитя моё, которому ты поддался, позора. Тору свойственно то же, что и любому иному молодому созданию, — не ведать меры, не осознавать своей силы… быть во власти голода плоти. Молодому йотуну, такому, как ты, всё то же свойственно. Мне было знакомо когда-то… Не вини себя за поиски себе подобных, не всегда разум в согласии с порывом души.       Едва заметный выдох. Должен ли оскорбиться тем, что с Тором — поверхностно, никак иначе! — они одинаковы? Нервно ногтем кружку поскребя, Локи всё же позволяет на свет явиться сомнению:       — Едва ли в молодости ты позволял себе, — Локи подбирает слово менее вызывающее, — водиться с врагом.       — Когда в Йотунхейме бушевала война, самое грозное, на что был способен твой «враг» — кричать из-за колик. Помимо Утгарда, в Йотунхейме он ныне нигде не наследил. Вправе счесть за упрёк, однако упорствуешь ты совсем не о том, о чём следует: из-за обиды на весь Асгард лишаешь себя удовольствия получить в дар большее, чем посильно тебе отвоевать. Разве не доставит веселье возможность облапошить старого дурака-Одина позволением сыну его разорять казну попытками оказать знаки внимания?       — Хельблинди тебя надоумил?       Лафей отвечает со смехом:       — Осколок от ледника далеко не укатится.       Фыркнув, Локи сползает удобнее в кресле. Что же… идея разорять Асгард в отместку капризами не сказать, что дурна — необходимость платить репарации асы никогда не признают, так пусть то, что пошло бы на выплату жалования воинам, удовлетворит капризы его. Пожалуй, тропинка размышлений к тому же привела б и Бюлейста.       Помнится, отец поделился, что в одну из недавных встреч Бальдр Одинсон самонадеянно заявил: «Асгард понесёт все необходимые расходы. А также сверх необходимого». Стоит у Хельблинди с Бюлейстом узнать, что разумно было б потребовать. Обсудить с королём Синьагилом, какие сам в Альвхейме велел предпринять меры для комфорта его: военачальник без войска, этот альв разгуляться на славу способен, стоит дать лишь намёк на возможность отплатить Асгарду за «милость», оказанную при заключении мирного договора… Не столкнуться бы лишь с Синьагилом в момент, когда настроения его становятся непредсказуемы.       О странных, непредсказуемых настроениях — с момента возвращения из Утгарда Бюлейст по пятам следует излишне настойчиво, часто. Ранее тем увлекался свободным временем располагая, сейчас же то будто творит в ущерб работе, обязанностям. Всё молча. Бесшумно. Присутствие его — ни звуком, ни ощущением, холодом вверх по спине…       — Раз уж разговор зашёл об осколках… отчего Бюлейст странен последние дни? Едва ль в щель дверную за мной не глядит. Если об угрозе известно, я предпочту о ней знать. — Хельблинди упрекнул в недостаточном к тебе внимании, вот в чём причина. Не беспокойся. Бюлейст, должно быть, его неправильно понял. Он…       Холодный. Отстранённый. Социально неловкий. О, Имир… Хельблинли порой следует держать язык за зубами. Требовать от Бюлейста участия подобно избиению камня с намереньем заставить скакать, как снежную мышь: может быть, даже выйдет добиться эффекта, будто бы удалось, однако всё вовсе будет не то.       Вздохнув, Локи прикрывает глаза и кивает:       — Знаю, Бюлейст не со зла. Не стану говорить с ним об этом.       Скоро они отправятся в Железный лес, впервые Бюлейст в подобном путешествии составит ему компанию — на памяти Локи. Когда-то Хельблинди сказал, что Бюлейст искал там убежища после войны для их семьи. Приняли всех, кроме Лафея — и Бюлейст отказался от крова. Избрал скитания в холоде, в голоде вместе. Не менее, чем в смерти Йотунхейма, Железный лес Лафея винит в смертях Фарбаути и Скраймира.       Сейчас Бюлейст, должно быть, в геотермальных теплицах — срезает цветы для Скраймира, единственного, о ком известно, где останки его нашли покой, дали жизнь корням крепкого дерева Железного леса.       — Любил ли ты, — спрашивает Локи более скоро, чем осознаёт неуместность вопроса, — Утгарда-Локи? Скраймира.       — Да. Не так сильно, насколько должен был, — прежде Локи не видел боли столь сильной, столь явной в Лафее. — Фарбаути я любил до безумия. Должен был так обоих. Мелкая дрожь ощущается Локи — страшное в откровении. Слишком много чувств для того, кто должен быть беспристрастнен.       На ноги поднимаясь, Локи чувствует себя подобно тому, кто впервые ступил на скользкий озёрный лёд, существо, развившееся ходить.       — Верно, нечего смотреть на слёзы глупого старика. Ступай к Бюлейсту.       Нет...       К Лафею приблизившись — в росте почти сравнявшись, когда тот сидит это возможно, — Локи вспоминает, каково это, нырнуть в хладные воды, и обнимает, зажмурившись. Под руками ни дрожи, ни тепла, ничего. Точно почвы промёрзшей твердь холоден, неподатлив. Тот, кто стал для других твёрдой землёй.. кем же он для себя остаётся.       Рука, привычная сжимать оружие, удерживать власти бразды, тяжёлая, неловкая сейчас рука Лафея ложится на спину Локи. Легко похлопывает и замирает, пальцы чуть сжав.       — Локи... — будто по гальке линию прочертили с усилием, — не терзайся за нас двоих. Переживаниями или чем-то иным, не стоит жизнь свою портить. Предостаточно тех, кто помимо тебя приложит к этому руку.       Отстраняясь, Лафей заглядывает ему в глаза. Ладонью со лба волосы Локи убирает, широким жестом назад зачесав и, руки с затылка его не убрав, оставляет на лбу сдержанный поцелуй. Всё внутри Локи сжимается от избытка разных самых, не ясных ему чувств.       Они расстаются без слов. Взглядами друг с другом обмениваясь, точно не знают, что желают ими сказать, донести.       За дверьми покоев Лафея не ждёт Бюлейст — но его ритари, молодая эльфийка со взглядом, способным побудить хищников поджать хвосты, плечи расправляет, стоит Локи ступить за порог. Каждый из светлых альвов на службе королевской семьи в стенах дворца Искгардра — дитя провинившегося чиновника, крупного дельца из Альвхейма, в немилость Синьагила попавшего. Служение в Йотунхейме детей есть наказание неосмотрительностью запятнавших себя родителей. Птички в каменной клети. Леди Элисвея — Локи вспоминает имя с трудом — не впадала в истерики по прибытии, как было свойственно многим иным, волнением не отличилась, лишь молчаливостью и педантичностью. Странности в том, что Бюлейст пред фактом поставил: заберёт леди в свиту свою, — вовсе не оказалось. Одно обеспокоило: в Бюлейста подчинении охрана, стражники и войска, всё, что о безопасности — единственно к ним применимы телесные наказания. Против воли Лафея и Локи, первое и последнее исключение из общих правил.       Единым жестом Локи меж ними натягивает незримую нить тишины. Позволяет себе взгляд задержать внимательный, неуютный. Выхватывающий каждую мелочь. Тёмно-русые волны кудрей в росе мелких жемчужин, серебрится выдуманный тёмными альвами искусственный мех утеплённой накидки, стан облегает туника из плотной шерсти, узор вышивки — о спрятанных во льду трещинах. Россыпь жемчужин на поясе, осанки прямота. Бледный, здоровый лица цвет, взор свободный от страха, нежная кожа рук — мозоль лишь от письма. Изящность клинка, что красоте служит, к бою готовый, да жаль запятнать грязным деянием. Глупость подумать, будто с леди Бюлейст обращается скверно.       Удовлетворив любопытство, Локи наконец позволяет сказать.       — Херфьёринг распорядился подготовить для Вас одеяние и ожидает у лекарей. Угодно Вашему Высочеству проследовать в покои?       Вполне. Однако не столь любопытно, как отказать.       — Нет, леди, не угодно, — склоняет Локи голову на бок.       Ждёт. Недовольно поджатых губ, опущенных дольше необходимого век, заломанных пальцев. Чтобы леди нервно собрала ткань рукава в кулаке, поменялась в осанке. Ждёт — и ничего. Вместо этого Элисвея задаёт новый вопрос:       — Вам угодно быть доставленным в покои силой? Смешок короткий и резкий, походит на выдох; вспыхнув, гаснет веселья искра во взгляде задорном. Леди переняла повадки Бюлейста — очаровательно. Стоит по возвращении разузнать, откуда такая взялась.       — Отнюдь, дорогая, — улыбается Локи, не без удовольствия подмечая, что леди от фамильярности передёрнуло. — Пусть принесут одежды в комнаты лекарей, я отправлюсь туда незамедлительно.       Едва ль ни из рук в руки Элисвея передаёт его страже: «Дабы принц не заблудился», — и отлучается об одежде распорядиться, в то время как двое крепких йотунов сопровождают его несколько этажей вниз. Излишне — и определённо Бюлейста порадует, одержимость его безопасностью переходит границы: запертые для чужаков двери зачарованы откликаться на личный уникальный энергетический след; Бюлейст даёт право доступа во все части дворца — общего и избирательного; известно, кто и когда коридоры какие пересекает; на случай, если защитные чары подведут, хрустальными регистрами охрана обеспечена …       — Должен признать, твоя паранойя меня впечатляет, — добравшись, обращается Локи к спине Бюлейста.       Четвёртый шейный позвонок отмечен синей точкой — немного крови. Слишком хорошо Локи знает, что это значит. Обычно то забота лекарей, однако инъектор — неумолимый, зловещий — у Бюлейста в руках. Возможно, после подмены одного силами Локи, контроль усилился. Удушающая забота. Как можно не любить?       Спиной ощущается стража. Словно ребёнка, один из йотунов подталкивает его к Бюлейсту: стоит выразить тому нетерпение мелким жестом, чуть более громким выдохом или взглядом из-за плеча, те откликнутся незамедлительно.       Делая новый шаг добровольно, Локи вопрошает, на ответ не надеясь:       — Сколько пришлось хлестать подчинённых, чтобы те преуспели в чтении мыслей?       — Твоим ничего не поможет.       Мило. Локи знает: под тяжёлую руку попался Нгай И. Бюлейст счёл убедительным аргументом вершить наказание — невзирая на покровительство Локи — тот факт, что в Утгарде Нгай И было поручено охранять. За инцидент с Тором наказан был и за отлучку с целью убедить Лафея вмешаться. Может, стоило бы заставить платить за невнимательность, однако же был повинен Хельблинди, намеренно брешь в охране создав — Локи направил тому насквозь недовольством пропитанное сообщение.       Скрипнув зубами, Локи доходит до койки — подпрыгнуть приходится, чтобы сидя на той уместиться. Сейчас Бюлейст введёт под кожу ему маячок — не больше зёрнышка. Распадающийся со временем и после того перестающий сигнал передавать о месте его нахождения. Конечно же, всё то для безопасности. Локи слышал, это устройство меж собой те, кто ответственны за контроль перемещений, называли «отслед». Никакого изящества.       Жестом Бюлейст страже приказывает развернуться и пойти прочь: очерчивает указательным пальцем в воздухе полукруг и щёлкает им же о большой палец, как сбил бы с одежды жука. Не начинает, пока не остаются вдвоём.       Локи вздрагивает, стоит Бюлейсту придержать его, ладонь разместив в районе груди. С дыханием совладать невозможно, ведь знает: ждёт боль. Каждый раз, когда дрянь эту вводят под кожу. Порой кажется: не с целью найти, если что-то пойдёт не по плану, а с целью удержать от побега. В Мидгард или куда прикажет душа.       Щелчок — игла стремительно вонзается в плоть. По венам огонь. Мгновенья агонии сменяются онемением, ощущением, как проталкивается, внутри закрепляется чужеродное и ненужное. Сколь ни мудрили бы с обезболиванием, начало всегда болезненно.       Стерильной тканью Бюлейст вытирает проступившую кровь.       — Готово. Не вставай, закружится голова.       Сперва тишина, после — стук в дверь. Бюлейст отзывается, оставляя наедине с тупым ноющим ощущением в шее. Настолько же паршиво ему от всей процедуры, или же во сто крат Локи хуже с небольшим ростом и щуплой плотью на костях? Пожалуй, лучше не знать. Если чувства разнятся, избавиться от желания пнуть Бюлейста окажется тяжко.       Возвращается тот с одеждой, сразу ясно: сам выбирал. Натуральная шерсть после улицы запахом сырости в нос бьёт — это о брате Локи узнал когда-то давно, по тому, как тот морщит нос и дыхание задержать подольше старается, стоит кому-то после снега в натуральных мехах войти. Как и многая кожа, обработанная пахучими химикатами, едкие запахи краски… Мысленно Локи смеялся о том, что, должно быть, в казармах всё обложено розовым мылом — после узнал, в душ нещадно гоняет Бюлейст вояк. Альвы не столь придирчивы к чистоте, как этот йотун. Странный. Совсем на него не похожий.       Покачивая ногой и наблюдая за тем, как сосредоточенно Бюлейст раскладывает каждую из вещей, Локи думает вдруг об Элисвее, той леди, что ведёт документы Бюлейста и которую тот наряжает, будто бы куклу — сам же Локи в этом от неё не отличен. Многие годы нарядами на балы, что в Альхейме, Бюлейст занимается. Слушает предложения, что лучше показать — металлы, жемчуга или камни, — чтобы привлечь в Йотунхейм больше финансов, в остальном же решает всё сам, фасоны и ткани. Херфьёринг Искгардра. Любящий наряжаться, лишённый подобного удовольствия. Насколько угрожающе возможно глаза очертить краской? Впечатляюще будет разве что кровью врагов.       Дорогие узорчатые тёплые ткани на краю койки Бюлейст оставляет, будто броню. Видно, что больше, чем то на самом деле, равнодушие изображает — если позволить себе показать неудовольствие выбором, у Бюлейста уголки рта поползут вниз от досады. Старался ведь. Взгляд отводит, смотрит на всё, что помимо Локи.       Шерсть нижних одежд светлая, мягкая, с переливами на свету редких блестящих нитей. Без запаха, почти без веса. На светлом легче разглядеть кровь. Ткань верхних одежд плотная, чёрная, отогнуть край — виден подклад с красно-синим узором, вышитым нитью: рыб скелеты, кораллы, с четырьмя лучами конечностей морские звёзды. Маленький мир на обороте плаща. Улыбка трогает губы. Тепло обволакивает моментально, стоит надеть тунику. Застёжки верхних одежд сквозь близкие телу ткани холодят кожу недолго. Обувь забавна: четыре металлических «когтя» на носке каждого из сапог волчьи напоминают, по льдистым холмам и скалам можно карабкаться так почти без труда. Перчатки стесняют движения, колдовать лучше будет без них — укол, что не всё Бюлейст предусмотрел, Локи при себе оставляет. Обменивает на молчаливое ожидание, когда Бюлейст облачится в безликую строгость. Железный лес для него уготовил работу.       А поездка — страдания. Сложно подумать иначе после того, как Бюлейст, едва ступив за порог транспортной базы, стремительно развернулся и почти что сбежал со словами о том, что попробует отыскать для них иного пилота.       Огромное просторное помещение полно грохота и суеты. Стены серы и холодны, пол звук шагов отражает, окон нет — искусственное освещение непривыкшие взгляды слепит. Множество кораблей сухопутных и приученных к небу, привычных воде и снегам, разных размеров, лишённые разнообразия цвета: важно средь снегов, скал и льдов затеряться, жухлой хвои лесов. Немалая часть йотунов суетится у вытянутого, широко раскинувшего крылья низкого корабля — среди них чёрно-белой молнией мелькает Нгай И, распоряжаясь, где какой груз закрепить. Стоит подойти ближе — нюх дразнят запахи масла, металла и свежего топлива, краски.       Приметив его, Нгай И не растрачивает себя на любезности. Поклон — вот чем Локи он удостаивает — и вновь за работу. Не извивается угрём электрическим, как привычно, стоит остаться наедине, подначками настроения сменить не стремится, не выказывает заинтересованность. Собранный. Строгий. Возможно, таков он всегда есть, стоит поручить прямые обязанности, а не веселья ради и наблюдения за короткими недовольными взглядами низводить до слуги. Ещё до того, как расходятся йотуны, начинает проверять исправность корабля перед полётом, чудом никому под ноги не угодив.       Локи ждёт, скрестив на груди руки. Щурясь от яркого света и привыкая к гулу моторов. От запаха нос почти что больше не морщит.       — Нгай И, — не стерпев, зовёт Локи, — спускайся. Ты неподобающе долго обжимаешься с… что это?       Нгай И сосредоточенно проводит ладонью по стыкам корпуса, не обернувшись: — «Фа́льки», мой принц. Вы ревнуете?       Его улыбка устала, а взгляд блуждает в сомнении, всё ли проверено, нужно ли вновь исследовать всё вдоль, поперёк, по диагонали… На тёмной коже Локи замечает следы непрерывной работы: мелкую стружку металла, капли смазки машинной, приставшую пыль. Больше не хочется обозвать подлой крысой за то, что подорвался к Лафею, лишь бы быстрее с Тором покончить.       — Выглядишь скверно.       Усмешка Нгай И мимолётна и блёкла. Ответ — не жалоба, объяснение:       — Утгард спутал планы. Навёрстываю упущенное, Ваше Высочество.       Поджав губы, Локи кивает. Механик, водитель… Нгай И весело истязать поручениями, но не тогда, когда после того он выглядит едва живым. И всё же в жестах его, в том, как ладони скользят по металлу, откровенная нежность.       — Бюлейст пошёл просить иного водителя. Можешь осмотр заканчивать и идти спать, — приказ, не совет. Нгай и смеха сдержать не может.       — Полагаю, оттого что по пути в Утгард был слаб желудком? В этот раз я буду более... деликатным, мой принц. Свободных пилотов сейчас не найти: снежная буря на западе, многие ещё не вернулись.       Осмотревшись, Локи замечает: всё так. Что-то чинят, что-то — явно для перевозки грузов, не йотунов — готовят к отправке, пассажирские суда стоят в основном сухопутные, им не подойдут. Заключает:       — Тогда это проблемы Бюлейста. Что о тебе — по возвращении пойдёшь к Дьярви, он выпишет тебе фарар-кауп на озёра, отдохнёшь один лунный цикл. В качестве компенсации.       Признавать, будто бы неподобающе последние луны вёл себя, Локи не станет — в том не всегда Лафею признается, не то что тому, в чьей обязанности его капризы терпеть. Однако вовсе разума нужно лишиться, чтобы без отдыха оставлять. После холодных ночей среди леса метелей, после Утгарда, после вольностей, что себе позволил Бюлейст…       Нгай И замирает. Из-за плеча смотрит на Локи и, брови сдвинув совсем ненадолго, спускается наконец.       — Благодарю за милость, мой принц, — поклон ниже положенного, взгляда от Локи не отрывая, заставляет того в ответ глаза закатить. Разгибаясь и ладонь к груди прижимая, голос делает ниже, говорит с придыханием: — Слетают с ваших уст слова похвалы или упрёка, никогда не доводилось сомневаться в вашей безусловной любви.       На свою голову, думает Локи, сам желал дерзости от этого альва — в желании том следовало быть осторожнее. Не во всякий день уместны игривые выходки, не во всякий день безмолвной покорности хочется, не во всякий… пожалуй, сам он дурно влияет на слуг переменами настроения: приспособиться не успевают.       К чести Нгай И, при Бюлейсте он ведёт себя сдержанней: недовольства того не комментирует, без намёков в жестах на лишнее помогает крепления эластичных ремней отрегулировать, искренний интерес выражает, нет неудобства ли, вновь исправность Фальки проверяет. К обоим внимателен одинаково и привычную резкость, дерзость вождения на плавность обменивает — впрочем, то от внеплановых посадок их не спасает, Бюлейста дважды в пути тошнит и по прибытии. Каждый раз во взгляде Нгай И нечто болезненное — мольба, чтобы на снег успел.       Моторов урчание затихает. Ладонью растерев, Нгай И разминает уставшую шею, вздыхает. Откинувшись в кресле, прикрывает глаза и обращается к Локи, что нагнать брата не спешит, даже с места не встал:       — Не подумайте, что я намеренно: полёт в Утгард скорым был, менее плавным, и мотив насолить… на Бюлейста зла не держу.       —...известно, после чего имеют обыкновение откровенничать? — уголком рта улыбается Локи.       С щелчком ослабевают ремней крепления. Шорох одежд. Стук шагов. Тенью Локи оказывается пред тёмным альвом, большим пальцем проводит по его скуле, наклоняется сказать на ухо:       — К Миркялю наведаюсь и скажу, чтобы больше не смел никто из его клана связываться с тобою.       Давно следовало Нгай И шею свернуть. Излишне пронырлив для того, кому взгляд в пол опустить нужно, изображая смирение. Излишне бесстрашен для того, чью жизнь оборвать не стоит ничего. И всё же ни разу всерьёз не хотелось его уничтожить, лишь отдалить от себя, забыть, что он есть, на какое-то время. Не думать о том, что не удалось в нём разгадать.       Усталость мешает Нгай И быть разумным — разумно умолкнуть, дерзости же не умаляет:       — Обязательно испугаюсь позже, мой принц. Неужели непомерно досадно, что известно стало о вашей выходке? Вы очаровательно злопамятны.       — Верно, — отстраняется Локи, — потому не забывайся.       Он выходит на улицу — вдохнуть мороз полной грудью, дать мелким льдинкам, подхваченным ветром, оцарапать лицо. Вслушаться в звон Железного леса. Место, что принимает его с настороженностью ослабшего зверя, ещё не решив: с рук взять еду, приластившись, или же бежать без оглядки.       Снег скрипит под ногами Бюлейста, Локи хмыкает, не обернувшись:       — Закончил портить пейзаж?       Почти слышно, как Бюлейст закатывает глаза. «Идём», — сухое, короткое, вместе с тычком между лопаток. Бюлейст злится редко и чрезвычайно забавно.       Две цепочки следов прокладывают они к кромке Железного леса. Листва подрагивает на ветру, в звоне её недовольство: лесу не по душе гости, не по душе чужаки. Сотворённым из льда клинком Бюлейст режет ладонь — напоить землю кровью, дать знать, что он свой. Связан кровью с теми, кого принял лес. Локи ладони в рукава запускает, на предплечье нащупать шрамы с кланами договоров: змеи и волки, медведи и порождения бури, примет его Племя обманчивых троп… Нервно пальцы очерчивают пять сложных узоров — что, если исчезли? Вырезанные в плоти магией, словом, клинком. Свидетельство принятия, свидетельство важности. Он мог бы тоже пролить кровь, но стоит ли, когда есть приглашение.       Ветки хрустят. Ветер утих. Бесшумно качает деревья, тени следят настороженно. Локи чудится, будто обида безмолвная — на него. За то, что не остался. За то, что не принял лес, что принял его. Глупое, заблудшее дитя Вождя Вождей, от титула отказавшееся, но не от обязанности.       Бюлейст не даёт о выползший из-под земли корень запнуться, держит за локоть и будто бы знает, куда идти. Локи всегда идёт, куда ведёт его чувство. Порой блуждает достаточно долго, чтобы рвать связки, кликая Ангрбоду.       «Скоро ли находит дорогу Нгай И, в лес ступая?» — Локи мысль занимает. Трижды разбавленная йотунская кровь в нём течёт, кровь тех, кто когда-то осмелился породниться с тёмными альвами — тех, кто тотемом своим воды избрали и в памяти воды ищут ответы. Заставил бы лес сбиться с тропы, знай о намерении выдвинуть одному из вождей ультиматум? Не врага, но провокатора.       Касание пропадает. Стараясь успевать два шага в шаг Бюлейста, Локи теряется внезапно и скоро, как угождают в яму-ловушку. Стоит моргнуть — он один.       Паника обжигает нутро, к горлу подступает, горизонт пред взором валится на бок — Локи успевает руку выставить, ладонью о шершавый ствол дерева удариться неприятно. Вдох… выдох. Пальцы впиваются с силой в кору, вновь обжигает теперь уже злостью.       — Ну! Что от меня хочешь?! — от скорого крика глотку дерёт.       Крови его не дождётся. Призванный в Лес его обитателями, Локи не вознамерится подчиниться капризам: он нужен Железному лесу, не иначе.       Резко руку левую вскинув, Локи сдвигает рукав, обнажает предплечье. Бледному свету являет узорчатый шрам: за хвост кусает себя дважды изогнутая змея. Стоит прижать к змеиной голове большой палец, уверенным касанием проследить до хвоста, изгибы повторив, шрам оживает болью — будто бы змеиные зубы вонзились в плоть изнутри. Локи не морщится, лишь зубы стиснув выдыхает. Много чести взывать к Ангрбоде — пусть явится вождь Племени скользящего шёпота.       — На пороге владений твоих я взываю к тебе, Лаур, по праву крови и клятвы. Да будет отвергнут тот, кто отверг, и примет помощь на зов откликнувшийся.       Листья лишь слегка вздрагивают на ветру. Не хрустит ветвь, не шуршит в кронах ветер. Вязким становится воздух, приозёрной влагой к коже льнёт. Тени двоятся, множа тьму, расползающуюся по земле.       Первым является голос, после — раскрытая надёжная ладонь:       — Позволь направить тебя.       У пришедшего к нему кожа на руках в белых отметинах-каплях рубцов — от едких летучих составов — и рост лишь в полтора раза больший, чем у самого Локи: искусный в магии перевоплощения, Лаур часто для комфорта его принимает меньшую форму по сравнению с той, коей он истинно обладает. Мышление стратега и знание лекаря как воззвать к доверию. Ладонь его ощущается надёжно, уверенно, мягко — как у того, кто знает цену себе и потому не оскорбится нуждою поддаться и отступить.       Добраться до обжитого нутра Железного леса им в удовольствие в тишине. Лишь выхватив взглядом небольшие жилища из камня и дерева, вглубь уходящие в почву, Локи молчание прерывает вопросом, как давно добрался Бюлейст. Видели ли его. Позволяет своей ладони выскользнуть из чужой.       — Достаточно, чтобы успеть обговорить многое. Ты долго скитался, Сочинитель судеб детей Железного леса. Верно ли, что по приглашению Ангрбоды творить ритуалы явился?       — Верно ли, что ты ищешь возможности занять меня иным? — отзывается Локи.       — Занять себя заботой о здоровье твоём. Деяния в Утгарде твои грандиозны и требуют отдыха соответствующего — ошибусь ли я в том, что отдыха ты себе не дозволил?       — Как у ветра обязанность есть гнать облака, у меня есть обязанность интересам Йотунхейма служить. Не собственным, не Ангрбоды и не твоим. Что ты готов обменять на моё время?       — Предложение в Асгард сопроводить, когда надлежит.       Короткий смешок — нервы причина тому или нечто иное, сдержаться Локи не удаётся. Пристально он вглядывается в лица черты.       По праву крови и клятвы…       По праву крови.       У Лаура лицо Фарбаути. До прочтения мыслей чужих, воспоминаний, о родстве с ним Локи не ведал, а, узнав, никогда не обсуждал: больно, несправедливо, легко отказываются йотуны от общей крови — Бюлейст тому подтверждение, всю жизнь душу терзающее. Сейчас же на то не указать невозможно.       — Душа тебе и внешность дарована тем, кто оборвал жизнь старшего принца Асгарда. Что с Йотунхеймом станется, если Бальдр столкнётся с тобой? — прищур настороженный, долгая пауза. — Ты — приговор.       Благие намерения в мгновения ока погибелью обернутся, стоит присутствием Лауру близ Бальдра заявить о себе.       Ответ краток, он — вызов:       — Я могу быть тем, кем пожелаю.       — Каков твой интерес?       Жестом Лаур приглашает к себе — высятся камень и дерево в два этажа, ближе к кронам деревьев и звёздам, три утоплены в землю, — местный чертог его, здравница Железного леса. Прозрачный намёк: разговор не для неба над головой. Коротко губы поджав, Локи кивает. Приглашение принято.       Здравница встречает запахом трав, дразнит сладостью, терпкостью, хочется полной грудью вдохнуть, не выдыхать.  Узкие окна едва скудный свет пропускают — искры огней зачарованных серебрят деревянные стены, будто в инее бархат лиловый диванов. В дальнем углу, в гуще теней, дремлет, в кресле устроившись, йотун — некто из лекарей. Ненарочно ступив на скрипучую половицу, Локи внутренне замирает: сверх меры никого тревожить не хочется.       Впереди высокая арка, уводит в прохладу подземных этажей лестница, её миновать — и череду комнат лечебных. Пропахли мхами, бинтами, настоями, спиртом сумеречные коридоры. За дверью последней кабинеты Лаура — сухое тепло, мягкий свет и отсутствие запахов. Протянулись вдоль стен зачарованным стеклом укрытые стеллажи из тёмного дерева, полные склянок, жидкостей и порошков, стопкам записей нет числа.       Предлагая присесть, Лаур выставляет на массивном рабочем столе медикаменты, достаёт записи. Локи на ногах остаётся, без слов приглашение отвергая. Впрочем, Лаура то не смущает:       — Что предпочтительней: сперва испортить настроение предположениями или же позволишь сначала тебя осмотреть?       — Сперва дело, Лаур. Я тебя слушаю.       Улыбка коротка — с той же сосредоточенностью доводя приготовления до конца, Лаур лишь после всем собой обращается к Локи, бедром к краю стола прислоняется.       — Как будет угодно. О делах желаешь — начнём. С того, что мне не известны планы Асгарда на тебя, однако сомнения нет: близится час отбытия.       Сохраняя невозмутимость, Локи брови сдвигает, противится желанию насторожиться, напрячься. Сейчас ни к чему. То, что Асгард пристально за ним наблюдает, ни для кого ни секрет — ветра Альвхейма разносят сплетни стремительно, вместе с цветочной пыльцой, и то, что альвам известно стало многие сотни лет назад, теперь известно и в Йотунхейме.       — Асы отличны от йотунов, — продолжает Лаур, — их привычки не прибавят здоровья, знание же о том, как ты устроен, обратить способны против тебя. Лафей держит подле себя опытных лекарей, не мне с этим спорить, однако также известно — никто из них к оборотничеству не предрасположен. Посему не сможет затеряться в Асгарде и доверия вызвать, мигом насторожив внешним видом. Инаковостью своей. Вот почему я разумным считаю то предложение, что уже обозначил.       Локи хмыкает: не иначе как снег в Муспельхейме — со всеми достоинствами. Как и иная всякая великая выгода сулит столь же великую цену.       Будто механизмы, Лаур исследует трупы животных, летопись жизни читает по крови сородичей, с кожи ладоней его не стереть следов едких составов — часто знанием одержимость ему шепчет рискнуть. Того достаточно было бы лекарю, магу, составителю снадобий, но не Вождю. Хранитель змеиного клана, ночами и днями в здравнице проводя время, Лаур оберегает своих. Вдали от Железного леса, в Асгарде, он станет никем, титул его — звуком пустым.       Густеет тишина. Неторопливо Лаур проводит кончиками пальцев по глади стола, взгляд теряется среди склянок, шкатулок. Молчание Локи значит одно: не убедил. Они встречаются взглядами — в странном предчувствии у Локи скручивает нутро.       — Вскоре Племя скользящего шёпота обретёт иного Вождя, — вот, что Лаур говорит. — Избрав публично преемника, я выступлю против власти Ангрбоды. Посягну на её место. Лес ожесточился при ней, почти тысячу лет… Почти тысячу лет скалим зубы на чужаков, вражду они несут или дружбу. Вот каков мой интерес: между бременем несвободы вождя одного клана и вождя всех вождей надлежит успеть насладиться вседозволенностью свободы. Покровительство мне не нужно. Ты — пропуск в иные миры. Этого мне достаточно.       Локи не отвечает согласием. Не отвечает отказом.       Если честен в намерениях Лаур, на кону судьба Железного леса. Выиграть годы, может быть, сотни лет стабильности, позволив Лауру отдалиться от Йотунхейма, или позволить случиться неизбежному перевороту в кратчайшие сроки. Как Вождя Вождей, кандидатуру Лаура поддержат, пусть и не принято титула этого ради от управления собственным кланом отойти — по праву крови, по праву памяти… Велико влияние имени Фарбаути и сейчас, спустя семь сотен лет после катастрофы в горах. Потому Лаура Племя вечных ветров Вождём к себе призывало, потому они же призывали Хельблинди — семь сотен лет мёртв Фарбаути, семь сотен лет клан бури хранит место Вождя для того, кто крови Фарбаути. Имя того, кого Локи не знал никогда, связало его с Железным лесом насильно.       Благо для себя.       Благо Железного леса.       Благо Йотунхейма.       Истинно, что в Асгарде ценен будет каждый йотун близ себя. Сведущий в целительстве йотун — особенно.       Истинно, что Железный лес устал обороняться. Кто-то должен сменить Ангрбоду, но желает ли кто-то ещё помимо Лаура? Напрямую о том не спросить: кому будет в обиду, а кому признаком недоверия.       Истинно, что к Лафею Ангрбода неприязнь питает великую, Лес независимый под её руководством есть ни что иное, как сытый зверь под боком: пройдёт время, бесноваться начнёт — цапнет болезненно.       Соучастник переворота, даритель Йотунхейму безусловного блага, он будет беззащитен против Асгарда. Отсрочив Лауром задуманное, лучшее в Йотунхейм не привлечет, но и случиться худшего не должно: власти Лафея на Железный лес не признавая, Ангрбода не порочила титул его Короля Йотунхейма.       — Я не готов дать ответ, нужно время обдумать. Однако не спеши. Многое на кону, ты должен это осознавать.       Кивком сопровождается:       — Я готов ждать столько, сколько потребуется. Теперь же позволишь тебя осмотреть?       Глаза закатывая, Локи вздыхает.       — Очередная жертва науки…       — Во имя науки.       — Конечно.       Шорох бумаг, по венам магия струится собственная и чужая. Кровь синяя, алая — и та, и другая, смешана Лауром с неизвестными Локи составами. Манипуляции настолько привычны, что в собственных мыслях труда затеряться не составляет, тело отзывается без раздумий: протянуть руку, повернуть голову, опустить подбородок, сесть, встать...       Известно, что поведает кровь: с таким не живут. Заклинание Одина вымывает йотунскую суть из всего его существа с первого жизни дня, и нет силы, что избавит от жизни во смерти. Он живёт вопреки, умирая — как Йотунхейм.       Когда осмотр окончен, Локи перебирается на громоздкий твёрдый диван, без спросу стянув со спинки стула Лаура вязаную накидку. С ростом своим в ней утопает, устроившись полулёжа. Наблюдает, как, согнувшись, точно креветка, Лаур исписывает почерком неровным страницы — рука за мыслями не поспевает, и с каждым новым листом встряхивает он стик всё нетерпеливей, нервознее, чтобы не густели смоляные чернила. Становится любопытно: насколько похожи? Локи слышать привык о том, что едва ли сам от Лафея отличен, особенно часто о том говорят те, кто постарше. Те, кто из первого Совета Утгарда, кому войну посчастливилось пережить.       — Лаур?       — Ммм..? — поводит плечом тот, не обернувшись.       — Верно, что вы с Лафеем ровесники?       — Должно быть. Спросишь, отчего в свои годы я всё так же красив?       — Если бы меня увлёк вопрос красоты, я бы поглядел в зеркало, — фыркает Локи. — Интересно иное. Помнишь ли ты, каков был Лафей до того, как стал королём? В дни своей молодости.       Записи Лаур оставляет не сразу. Разминает шею и плечи, прежде чем к Локи обернуться — меж бровей отпечаток усталости; ничего об удивлении, недовольстве. Точно не тронутый чернилами лист.       — Ловец ветра, — таков вердикт его, — желал многого, невозможного. Был подобен мечу без ножен в резкости деяний и слов, опасен без намерения таковым быть. Такова юность. Многие из нас безрассудны до первой потери.       В задумчивости Локи пальцем касается подбородка: ныне Лафей об ином — твёрдая земля зыбкого Йотунхейма. Оттого во сто крат страшнее быть свидетелем, как теряет он силы день за днём, крошащийся айсберг.       Плата за глупость, самонадеянность, наглость, отчаяние…       Никогда не был орудием смерти Ларец Вечных Зим, потому ли Лафея страдания столь велики? Унаследовал боль ли он, Локи, как бремя рождения, или же мысли о собственной связи с Ларцом далеки от того, чтобы быть истиной? Лекари — часть, однако не все — дни, когда особенно скверно, тяжко, невыносимо, соотносят с агонией Йотунхейма. Сыпятся льды — о каждой ссоре, истерике, плаче требуют доложить. Смотрят пристально и молчат. Не объясняют. От дворцовых отличный, Лаур тревожится о другом: не усилится ли в Асгарде влияние проклятия Одина. Будет ли кожа бела против воли, истлеет ли алый взор, потускнев.       Когда, кончив записывать, Лаур говорит, что хотел бы созвать совет Железного леса, Локи невольно дёргает уголком рта. То ли раздражение, то ли усмешка, сам не ведает он того.       — Дразнить Ангрбоду собрался, выходит.       — Публично призвать не истязать тебя ритуалами.       — Рекомендация лекаря?       — Рекомендация лекаря.       В лунный час в пламя брошены шесть белых камней против трёх синих: шесть вождей из девяти просьбы о магии согласились отсрочить, мнение большинства приравняв к общему.       Ангрбоде отсвет огня лижет оранжевым щёку — и лодыжки жар, когда та, не проронив слова, уходит.