Истиной лгать

      Не рокот волн и не гул горных ветров — звон в корку льда замурованных листьев. Минула безлунная ночь. Жизни в руках его пять ночей от роду. Жизни в руках его быть обречённой на гибель или на счастье — от него зависит, от того, тверда ли рука его, несгибаема воля.       Край Железного леса — мира край, небольшого, сочинившего правила жития под себя. Обрыв, с коего падают рек хладные воды. За который ожесточённо корнями держатся своевольные древа.       Прижимая к теплу своему хнычущее дитя, Локи предплечьем с каменного жертвенника снег смахивает.       Древние ритуалы, в сути единые, различны у каждого. Жестокие. Необходимые. Руками многих по многим причинам несущие смерть. Ангрбода прилежна, внимательна к ритуалам, традициям привержена до конца — болью запечатлеваются знаки на йотунской коже, и если смерть настигла в этот момент, то в суровости Йотунхейма долго не прожил бы этот младенец и без того. Локи с ней не согласен. Со многим в том, как творить магию, он не согласен. Ни одно дитя не находило конца своего в руках его, телом сильно было оно или нет. Ибо дерзость имел он сделать по-своему.       Укрывает жертвенник светлая ткань, рунами вышит на ней волчий узор. Тяжёлую чашу из камня Локи ставит на край, придавив ткань. Ветер не унесёт. В складках одежд припрятан чужой ритуальный кинжал — Свет клином, Лафеем подаренный, Фарбаути принадлежал. Под ладонь, что покрупнее, долго Локи учился с ним обращаться.       Дитя без имени, без обозначения рода на коже, пытается ухватиться за ворот его, когда Локи в наклоне старается мягче на ткань уложить.       Шуршит на ветру камнем придавленный лист — придуманный, сотворённый Локи рисунок, узор. Всё то предстоит нанести.       Терпко пахнет смола — Локи ей натирает кинжал. Соскребает подсохшую.       В чаше вода коркой льда покрывается медленно.       От привычной тревоги пальцы немеют. Что — если..?       Всё начинается с рун. Выжечь Уруз на костях, каждой, что в этом возрасте воздействие магии выдержит. После — кинжал. Передумать нельзя.       Уши закладывает не от крика, раньше, когда нужно забыть обо всём помимо того, в каком порядке надлежит действовать.       Одинаков нажим. Нельзя допустить спешки, болезненно промедление. Нельзя чтобы лезвие вошло глубоко — и царапины не на пользу окажутся.       Реки, уступы, горы, ущелья. Карта места рождения. Прямота линий, изгибы, клинья и точки. Осторожно под глазом Локи выводит — несимметрично, только один — остро, изогнуто, шрам точно клык волчий.       На крошечных рёбрах Уруз пульсирует жаром, оберегая. Пульсирует у Локи в висках, когда о чашу клинок звенит.       — Эйёльф, — в ткань укутывая, говорит Локи, — таково твоё имя.       Маленький волк. Удачливый волк.       Свидетельство собственных слёз ощущается лишь на полпути к Ангрбоде — кожу стянуло у уголков глаз, вниз по щекам. Не утереть, заняты руки спящим Эйёльфом; многие спят после всего, лишившись голоса, сил, сон лечебный приняв. У Ангрбоды дети плачут, обиженные на мир. У иных… За пределами Железного леса жрецам жалость к детям внушает хрустальный звон родительских монет, не по правилам ритуала отвары используют для обезболивания. Но ни капли собственной магии они не проронят, более того, повезёт, если к магии окажутся расположены. Каковы ритуалы были у Хранителей Вечной зимы, никому не узнать: сгинули, как только Йотунхейм утратил Ларец, затворниками обозначились или же не было никого после Скраймира, как бы то ни было, во времена расцвета снежного мира едва ли знали о них, ныне же…       Маячат огоньки за стволами деревьев, волчье племя уже собралось — клан единой крови, так они себя называют. Не лгут, словами подобными нарекая себя: первых их, несмотря на консерватизм, удалось убедить соблюдать новые ритуалы. Волчат защищать не одним действием, но и намереньем. Словом.       У кострища не круг — спиралью от яркости пламени множество йотунов расположилось, чтобы места хватило. Старшие йотуны, помоложе, юные, дети совсем. Последние к костру примкнуть постеснялись, одолела неуверенность может, оттого большинство не у огня, а спинами к стволам деревьев прижались — кто-то и вовсе на крыши ближайших сараев забрался, домов, подглядеть. Лишь теплом окутанный, Локи ощущает усталость, слабость в ногах, ломоту в пояснице, но замедлиться или согнуться себе не позволяет — рано, неправильно.       Там, где особенно пламя разбушевалось, ждёт Ангрбода.       К ней ступая, Локи выхватывает знакомые лица: из вождей — Дагфахр и несколько иных йотунов с ним о бок из племени ускользающих переливов, Торн из племени обманчивых троп, Хьялар, гость нечастый, племя неистовства искр обозначил… Наверняка где-то Лаур.       Передавая дитя Ангрбоде, Локи говорит только имя. Тянет к земле, тянет к теплу — пятнами светлыми кожа покрылась от истощения, асовская белизна проявилась болезнью. Сев, Локи натягивает капюшон, боясь, что не под одеждой одной утратит облик родной.       Ангрбода обращается к Лесу. К Лесу и племенам:       — Вписан Эйёльф в историю Железного леса и Йотунхейма, коему жизнь подарена была Вандером, волчьим отпрыском, а душа в дар преподнесена Глоинном, порожденьем огня! Да будут остры всегда твои когти, Эйёльф, — желает она.       Вздрогнувшее от её громогласности, дремлющее дитя иному передаёт.       Йотуны желают лучшую жизнь. Особых талантов. Словами простыми, словами красивыми, уверенными и неловкими, разными. Когда Ангрбода рядом садится, Локи себе позволяет к ней прислониться едва ли заметно плечом, глаза прикрыть в изнеможении. Слушать.       Да будет крепок лёд твоих троп.       Да не коснётся злое оружие ни тебя, ни тени твоей.       Да будут враги твои слепы к следам твоим, Эйёльф, маленький волк.       Пусть голода никогда не познаешь.       Пусть имя твоё утяжелит твой кошелёк.       Пусть сила никогда не иссякнет…       Множатся слова, множатся пожелания — Локи перестаёт различать голоса. Согревает ладони кем-то вложенная в них деревянная чаша с отваром. Локи пьёт, не задавая вопросов «что?» и «от кого?» Чуть легче держаться становится. Нельзя уйти ему, воплощая в жизнь выдумку собственную. Пусть общая память будет во благо, пусть воспоминания о моментах подобных будут стирать равнодушие, пусть единство внушит. То Йотунхейму необходимо. Не одному Железному лесу.       Потерян счёт времени, когда кто-то мягко за локоть берёт, стремясь уйти убедить. Вздыхает на отказ, рядом располагается. Запоздало осознаётся: Бюлейст. По напряжению Ангрбоды плеча, по отсутствию запахов. Тому, как тот поправляет рукав, побелевшую ладонь прикрывая.       — Двое осталось? — едва слышно Бюлейст уточняет. — Детей.       Тяжко обдумать вопрос, вспоминать. Локи не отвечает. Бюлейст не переспрашивает.       Чаша пустеет и вновь наполняется, безмолвно, единожды или дважды — Локи не уследить. Пламя меньше становится с каждым витком, под конец ниже вдвое. Последние руки, что держат Эйёльфа, Вандеру принадлежат. Когда дитя пора возвратить в дом, в колыбель, робость перед уходом собравшиеся начинают преодолевать, кто-то расходится, кто-то остаётся общаться. На ноги Локи не сам встаёт, придерживают Бюлейст и Ангрбода. Обыкновенно он располагается в жилище Фарбаути, но ночью этой надлежит рухнуть в иную постель — где ночует Бюлейст, ему неизвестно, однако Локи с ним делит именно это жилище.       День следующий и день за ним Локи спит, просыпается от стука посуды, ест жирное, мелкими кусками нарезанное, густые похлёбки и мягкую рыбу, вновь засыпает, не проверив ни разу, который час. Не чувствует вкуса, лишь знает, что необходимо поесть. Знает, что необходимо поспать. Знает, что необходимо заставить себя: дворцовые лекари в кровь через тонкие трубки здесь ничто ему не вольют.       На третий день рассвет слепит глаза, когда Локи медленно на улицу выбирается, так дома и не осмотрев.       Пахнет сладостью ягод и мёда, выпечкой, мясом копчёным, в соседнем жилище дверь приоткрыта — доносится смех. Меж деревьями верёвки протянуты, сушатся тяжёлые одеяла, ткань свежевыкрашенная. Упала на снег чья-то рубаха. Локи разминает запястья, в нехитрый пас пальцы складывает — магией, жестом ведомая, рубаха оказывается вновь на верёвке. Годен, значит, на что-то.       Место, где морозное утро дышит теплом. Медведи… «Племя горячего сердца». Оранжевым рисует на снегу свет, из окон струящийся, крыльцо дома напротив завалено инструментами: топор, молотки, малярные кисти, свесилась гибко пила из незакрытого ящика. На табурете оставлена чаша пустая после утренней трапезы. Резной столбик, подпирающий над крыльцом козырёк, не докрашен зелёным.       Вдохнув глубоко, Локи жмурится от головокружения. Отступает назад, прислониться спиною к двери. Хмурится. Хрустко раздаются чужие шаги.       — …порядок? Лекаря, может, позвать?       Локи не узнаёт голоса, головой встряхивает — тут же об этом жалеет — и говорит, что пройдёт.       Йотун остаётся молчаливой тревогой. Глаза открывая, Локи убеждается: не знает его. Губы облизывает спешно, молчание неуютное прерывает, кулаком постучав по двери:       — Чей это дом?       Грусть мелькает во взоре чужом.       — Ничейный сейчас. Раньше Скраймира был.       В горле ком застревает. Локи зачем-то кивает. Очевидно становится, куда Бюлейст мог запропаститься. К кому пойти.       Он отстраняется от двери осторожно, телу своему не доверяя, и делает новый медленный вдох. Незнакомец отходит, рукой махнув в сторону — кратчайший до лекарей путь, если всё ж станет нужно. Но Локи путь ищет другой.       Тропа узкая, каменистая, скользкая от тонкого наста. Оступиться легко. Держит Локи на ногах не осторожность — упрямство и вредность.       Разросшийся ясень тенью укрывает Бюлейста. На снегу сидит, опустив плечи. У корней оледенели цветы.       Не хотелось бы слабым быть один пред другим из них никому, да оба ослаблены. Горем, долгом. Присутствия своего одному от другого не скрыть, не обращают друг на друга внимания, покуда в плечах не равняются. Стоит сесть рядом, Бюлейст вспоминает, что он живой. Недовольно ладонью по бедру Локи хлопает, с плеча из меха ненастоящего накидку стягивает, кидает, откуда поднялся тот:       — Дурной. Застудишь себе…       Промолчав, Локи жест принимает. Вновь усевшись, поводит плечом. На брата не смотрит: отчего-то уверен — тот плакал. Никогда не считал, будто способен Бюлейст, однако уверен.       Серы корни, что в землю зарылись — от инея ствол серебрится. Промёрзли прожилки коры льдом прозрачным, тёмные листья… Деревьев подобных в Йотунхейме Локи ещё не видал. Не росли они серые, обледеневшие, листья не пускали, но это — растёт.       Голос Бюлейста, хрипловатый, стянут морозом:       — Страшная смерть… Фарбаути, старый хрен, не мог сдохнуть нормально. Не утянув никого за собой.       Вздрагивает Локи, в мгновение нутро холодеет. Он не знает деталей, о случившемся — смутно. В общих словах. О роли кого бы то ни было… Лишь о том, что Бальдра и Скраймира убило одно. Яд. Чёрный дым. Оружие жестокое, жуткое — творение рук Фарбаути. Вдох один — без противоядия не спастись. Забыть, как дышать, один вдох вместо двух, гниение изнутри. Кожа — корка будто из камня, органы — чёрная жижа. И агония, агония, агония… Разнится одно: из Хельхейма Скраймир не вернулся.       — Ты… видел? — шёпотом, осторожно.       Бюлейст головой встряхивает, отрицая:       — Когда добрался до Леса, едва ли что-то осталось. Говорят, в кровь попало, осело на ране… Просил оружие. Добить…       Уязвимо Бюлейст шмыгает носом, глаза утирает ладонью.       Фарбаути сгинул в горах, не нашли тела. Ничего не нашли: лавина схлынула, погребя под собою всех и всё. Скраймира всплеском магии последней отправил домой. Знал ли, что лишь для того, чтоб умереть?..       Ладонь Бюлейста найдя, Локи ту крепко сжимает, всей силой, что есть в нём самом. Насильно в настоящее из воспоминаний его возвращает. В горя пучине не дозволяет ему захлебнуться. Ни Фарбаути, ни Скраймира лично не знал, не скорбеть по ним право имеет — Бюлейсту не даст. Не во вред. Ярость о том, чтобы разрушить то, что окружает, но скорбь о разрушении себя самого.       Что там, в Хельхейме? Помнят что мёртвые? Помнят ли. Что помнят живые, из Хельхейма вернувшись, много ль таких? Терзаются ли о живых мёртвые.       На ноги поднимаясь, Локи возвышается ненамного. Не знает, есть ли сейчас слова верные, нужные. Говорит:       — Ты нужен семье в Йотунхейме, Бюлейст. Мне и Хельблинди. Лафею. На мёртвых сердиться всё равно что с пустой чаши напиться. Пойдём, будем завтракать.       Бюлейст хмыкает, ничего не отвечая. Неразумно вести его в дом, что, возможно, полон воспоминаний, неразумно и здесь оставлять. Знай Локи лучше его, способ нашёл бы сделать всё безболезненно, но сегодняшняя откровенность меж ними единственная, новых не случается — ни по пути в дом, ни за завтраком. Локи не спрашивает, Бюлейст не рассказывает.       Пока тот смотрит в тарелку, Локи упущенное навёрстывает, убранство разглядывая. Дом красивый, уютный, хоть не жил никто здесь постоянно вот как тысячу лет. Стены обшиты широкими досками, развешаны гобелены с изображениями альвхеймских лесов — тонко дубы вышиты, реки, ягод кусты, разоряющий улей медведь, совы, олени… На ином бурный синий водоворот, рыбы, кораллы, по краям ракушки пришиты из дерева. То, что наледью на стенах видится — светильники хитрые, кристаллы, что рунами нужно для света оживить. Булавок огромным множеством на потолке закреплены звездные карты. Вместо стульев стоят лавки вдоль стен, укрыты не шкурами — завалены цветными подушками: лиловыми, жёлтыми, красными, в мелкий цветок, будто луга кусочек в доме расположился. Стекло янтарное, нефрит, хрусталь. Множество деревянных игрушек и безделушек, множество свитков и книг. Странно знать, что уют здесь наведён и вылеплена изящная суровость Утгарда одними руками.       Ни Утгард, ни убранство здешнее вовсе не похожи на жилище Фарбаути, в коем Локи обыкновенно ночует. Дом Фарбаути — серость камня и дерева, аскеза как сознательный выбор. Всё, что знанию не способно служить, излишне. Оттого стены голы. Оттого мало книг — лишь самые ценные, — вместо них записи личные, стоят поболее бездумно заполненных библиотек. Из всего, что о ком-то другом, лишь письма, что переписаны дважды: те, что получены, и те, что отправлены, выведены рукою своею. Стопками собраны по хронологии, пронумерованы. Ни смущения, ни томления — не читал Локи писем, не читал начертанных слов, давних эмоций он отголоски магией жадно ловил. Лишённый преград сентиментальности жизненный путь. Истины поиск в пробирке, в формулах, в вытяжке из ядовитой травы. В хаосе любопытства не создаётся оружие — оно рождается в остром молчании, холоде мысли.       Скраймир был любопытен, думает Локи, собирал мир по кусочкам, чтобы им любоваться. Ребёнок, набивший карманы цветными камнями, стекляшками. Фарбаути разбирал мир, чтоб собрать на своё усмотрение. Некто, кто в разуме собственном более жил, чем в осязаемом мире. Отчего Лафея к обоим влекло? К тому, о ком ни у кого случиться мысли дурной не могло. К тому, о ком дурно помыслить из страха не было смелости.       Не вытянуть из Бюлейста слов об этих двоих. Хельблинди рассказы на сказки похожи. Лафея… отца Локи не намерен терзать — слёз Бюлейста единственно на жизнь всю хватило, не хочется знать, что родных способно сломить. Хельблинди сломило предательство: не было смысла иначе на скорую руку мешать абортивное, травиться, не рассчитав, кровью истекать, звать утром формулировками столь обтекаемыми, что в ночи Локи явился и ужаснулся его состоянию. Ехидство изображал и подначивал, лишь бы вместо отчаянья в нём недовольство и злость на едкость слов раздразнить. Бюлейста ломает память о прошлом. Лафей рассыпается, сколько Локи себя осознаёт.       Боль Бюлейста — наследие мёртвых.       Боль Хельблинди — порождение близости и доверия.       Боль Лафея — бремя потерь.       И его личная боль — быть живою повинностью.       Не стучат о тарелку приборы. Вечность, должно быть, Бюлейст взглядом пронзает. Столько же Локи того не замечает, взором пересечься заставляет случайность.       — Думаешь о паршивом, — решает Бюлейст.       Локи дёргает уголком рта.       — Напрасно никто не остался в Утгарде. С Хельблинди. Не стремлюсь назвать его излишне… впечатлительным. Но дело премерзкое. Решиться на дитя и узнать, что любовник…       — …ублюдок.       — …непорядочный, — одновременно с братом говорит Локи.       — Более не наша проблема, — пресекает Бюлейст. Не один Хельблинди обижен был, не одна лишь казна Йотунхейма — известно должно быть тебе, как скоры на расправу те, кто во власти.       — Едва ли легче Хельблинди, что своими руками с негодяем не пришлось разбираться.       — Толку нет сокрушаться, когда всё свершилось, — отрезает Бюлейст. — Хельблинди был а праве поступить так, как счёл нужным, не нам в это встревать.       — А кому? Первым ты устремился рвать и метать.       Локи известно, как всё происходит: отправляются волки по следу, прочие твари, ласковые к Бюлейсту и в глотку впиться готовые остальным. Тянут воздух носами, бесшумно крадутся, таятся в ночи. И, нагнав, рвут на части — кости и те не всегда остаются. Много ли диких зверей? Порой и в города забредают. Мало ли тех, кто охотой может быть увлечён?       В напряжении плеч недовольство, иным себя Бюлейст не выдаёт, отвечая:       — Я защищаю семью.       Хочется рассмеяться; вместо улыбки оскал.       — Семью? Когда мы с тобою говорили о личном, Бюлейст? Как семья. Никогда!       Больно бьёт тишина по ушам. Скрип ножек стула о пол — Бюлейст поднимается. Ладонями в стол упирается, угрожающе наклоняясь. Не во взгляде угроза, не в голосе, в одном том, что он выше, крупнее, навис.       — О личном… О личном хочешь знать, Локи… — отстраняется, выпрямляясь, и пред тем, как ступить прочь из комнаты, произносит, — я не крови Фарбаути.       В доме более никого. Локи остался один.       — Шутишь, должно быть… — неслышно.       К горлу подступает истерика.       Правда ли...?       Когда ему собирались сказать? Нет… Нет. Собирались ли ему говорить?       Жар и озноб одолевают стремительно. Локи обнимает себя, пальцами дрожь ощущая в своих же плечах. Ему до абсурдного весело, грустно и больно, трясёт то ли от слёз, то ли от смеха. О, Имир… Возможно ль во лжи обвинить тех, кто не лгал — умолчал? На коже Бюлейста линии рода Лафея. Линии рода Фарбаути. Линии рода Скраймира. Метка своего рода на коже чужого дитя ставится редко, но иногда тот, кто вершит ритуал… Как обещанье защиты. Как подпись. Новые наносятся линии рода того, кто с родителями наравне дарит кров…       Подавшись вперёд, Локи локтями о стол ударяется, запускает в длинные волосы пальцы — то ли дёрнуть со злости, то ли уцепиться за что-то, чтоб в себе не потонуть.       Хочется, чтобы — неправда. Чтобы Бюлейст зло пошутил, разозлившись. Бюлейст так не умеет.       Безопасность. Принадлежность.       Локи закрывает глаза. Всё, чего он хочет в семье для себя. Что он хочет создать для других. Всё ненастоящее. Иллюзия хрупкая, рябью идущая на ветру. Должно быть, Бюлейст его ненавидит — другого, неправильного. Всегда был ближе к Хельблинди. Вырос с Хельблинди.       Смерть. Война. Поражение. Ознаменовавшие его, Локи, рождение.       Желает он с места сорваться, вверх дном перерыть дом Фарбаути, в записях отыскать что-нибудь, что-нибудь о том, что Бюлейст лжёт. Или —страшнее — что прав.       Плечи укрывая накидкой шерстяной, Локи, не чувствуя пола, стремится на улицу. Обжечь лёгкие холодом. Неловки шаги, дверь сперва толкает от себя, когда нужно на себя потянуть.       Чувства говорят: необходимо всё разузнать. Разум твердит опомниться, остановиться. Что даст прошлое? Они там, где они есть. Таковы, как они есть. Иное не важно.       Не глядя, по тропинкам Железного леса идёт. Не слышит, как окликают. Синими пятнами расплываются йотуны на пути. Жить в неведении, убеждённым в знании едва ль не абсолютном — что хуже, глупее, опаснее? Столь мало знать о других. Не знать, что о самом себе не известно.       Кто-то уверенно обнимает за плечи ладонями, останавливая. Вскинуться хочется — сил на то нет. Локи голову задирает. Припомнить силится, кто нарушил его одиночество. Не выходит, не знает.       — Вам дурно? Вас звали, вы…       Беспокойство в голосе искренне, Локи теряется.       — Задумался. Забрёл... не туда. Мне нужно к Миркялю.       Когда-то было действительно нужно. Он собирался... зачем? Оглянувшись, понимает: взаправду забрёл не туда. Не клан бури, уже не медвежий...       Предложение проводить крайне настойчиво, отказаться же глупо, ляпнул ведь первое, что на ум пришло. С Миркялем свидеться необходимо, но разумно ли в этот день? Не восполнив достаточно сил. Слишком важен вопрос, жизни стоить может — и не одной.       Зарождаются в Железном лесу разговоры легко, лёгкость та благо и недостаток — не будь того, не пришлось бы придумывать темы для разговора. Сейчас же искать слова о погоде, вспоминать новости любопытные, вопрошать об успехах в охоте и местных ссорах... Кивать, когда то положено.       У жилища Миркяля желание одно, о том, что бы в доме его не оказалось.       Локи не стучит.       Не подходит к двери.       Знает, в чём нужда состоит, но что здесь он забыл?       Он не стучит, однако дверь отворяется.       Глаза — алые, с белой радужкой — насторожены. Не в привычке у Локи явиться без приглашения в дом чужой.       — Ваше Высочество, вы пришли ко мне как друг или враг?       — Зависит от того, сможем ли мы договориться, — говорит Локи.       Назад шагнув, Миркяль в дом в дом его пропускает. Через плечо оглянувшись, велит:       — Мильдрхейль, Скёгг, приберитесь и ступайте на улицу. Лейгр, ты тоже — и лисицу свою прихвати, всё под ноги хвост подкладывает.       В шерсть накидки сильнее укутавшись, Локи в тень отступает. Взглядом провожает юного йотуна с серой лисицей в руках — та тявкнуть на него успевает, — двух постарше, что подставляют Миркялю ладони. Отпрысков он выдворяет, ни монеты не дав. Один, к двери подходя, с прищуром Локи с головы до ног оглядеть успевает; ветер заносит в дом горсть снежинок пред тем, как дверь закрывается плотно.       — С чем бы ты ни пришёл, — приглашает Миркяль за ним следовать, — будь моим гостем.       Как изменчивы воды, исчезни преграды течения, так изменчив церемониал вождя клана вод. «Ваше Высочество» вмиг сменяется «Локи», стоит оказаться наедине. Миркяль жестом указывает на два обитых гладкой, холодной кожей сиденья. Меж ними — низкий каменный столик, уже стоят на нём две чаши прозрачной воды: разговоры на территории, подвластной Миркялю, имеют свойство затягиваться.       Глаза и уши Железного леса. Гладь озера, отражающая мир вокруг.       Локи избегает садиться спиною ко входу, располагается без уюта. Приватность их разговорам не свойственна, с этим йотуном, чьи предки приняли тёмную альвийскую кровь. Тому свидетельством белый фосфор радужки глаз, уши небольшие, чуть острые, лунное серебро длинных волос... До чего же странна смесь черт двух народов, в кому-то йотуна больше, в ком-то альва, подобно Нгай И. Глупость Нгай И и опасное безрассудство того, кто под надзором Миркяля, надлежит обсудить.       Разговор Локи начинает, едва подавшись вперёд. Плечи расправив и переплетя пальцы, чтоб не выдавали те лишним жестом эмоций.       — Многим известно: ремесло вашего клана — торговля знанием о чужих слабостях. Шорох не станется незамеченным, слово дальше того, кому предназначено, не уйдёт.       Он даёт словам застыть тишине, будто жукам древесным в смоле.       Чужое напряжение выдаёт едва заметный прищур.       — Так было. Однако случилось иное, Миркяль. Скудный ручей возомнил себя бурной рекой. Некто, мудростью обделённый, решил, будто будущее Йотунхейма возможно обменять на золото и серебро. Что знание обо мне возможно продать без последствий.       Движение руки плавно, неспешно — Миркяль берёт чашу, подносит к губам. Медленно отпивает воды.       — Глупость… — голос его тих, — глупость достойна наказания. Чего жаждет душа твоя, Локи?       — Глупца к костру выволочь на публичное покаяние.       Прямота слов дрогнуть заставляет уголок рта Миркаля. Не жажда крови — жажда раскаяния и порицания. Методы Локи. Оба знают они, что не столь смехотворно подобное, что порой лучше кровь пролить, чем подобное с кем-либо свершить.       Узнает Железный лес: Племя вод мутью заражено, коль усмотрит для себя выгоду — любого продаст.       Узнает Железный лес: обижен тот, кто их детям даёт имена, кто в судьбу Йотунхейма вписывает новорождённую жизнь, кто действительность прошлого и настоящего, благого будущего пожелания запечатляет на коже.       Узнает Железный лес: не властен Миркяль над соплеменниками, опасные вольности те себе позволяют.       Узнает Железный лес и узнает Бюлейст в Железном лесу. Бюлейст, устраняющий угрозы радикально, раз — и навсегда.       Доверие — цена ошибки. Не одного Локи доверие, многих, кто признал силу сейда его, ум, хитрость, достойным венца правителя Йотунхейма признал.       Миркяль ставит чашу обратно на каменный столик. Трогает губы печальная усмешка, ни один вождь зла детям своим не желает, сколь великими бунтовщиками б те ни были, пусть глупцы — дети вод, все они. Можно быть жестоким в любви, в наказании же всегда милосердным.       — Подобное — приговор клану. Не йотуну. Иным ли возможно вину искупить? Ответственность я беру на себя. Недоглядел. Не воспитал.       Локи сдвигает рукав, обнажая предплечье, являя шрамы узорчатые. Пять меток. Ему нужны все, каждого клана — клятва верности, клятва помочь, не навредить.       Да будет отвергнут тот, кто отверг, и примет помощь на зов откликнувшийся.       Воля, что на коже вырезана твёрдой рукой. Истории верности. Обещания, которые не нарушить. Жизнь одного йотуна не стоит подобных оков, однако доверие…       Магистр магии.       Направляющий Хаоса.       Провокатор перемен.       Зачинатель сказаний.       Сочинитель судеб детей Железного леса.       Матерь ведьм альвхеймских.       Множество имён — опасных, красивых и вызывающих. Титулы, имеющие большее под собой, чем желание заявить о себе. Слова закрепляют деяния, деяния воспеваются теми, кто их созерцал. Пусты имена, данные самим себе, пусты и не живут в умах чужих, на кончиках языков. Ценность слов сознавая, Локи всерьёз не назвался бы тем, кто он не есть.       Миркяль думает долго. Медленно указательным пальцем подбородок потирает, и всё же — кивает.       — Прими в дар верность моего клана, Локи, дитя Фарбаути, Вождя вождей Железного леса. В доказательство искренности намерения быть верным твоему делу, прими от меня знание о пророчестве Рагнарёка.       В свете звёзд и луны Локи принимает обещание. На коже предплечья завязывается шрамом Узел Рек, запечатанный магией и намерением бурный поток.       Во тьме жилища Миркаля Локи познаёт знание о Рагнарёке.       Грядёт пробуждение древнего холода, обагрит кровь Светлейшего Аса вечные льды, и мир содрогнётся. Обрушится Фимбульветр на Девять миров, великая стужа и голод.       Кровь на кровь свою меч направит, род на род руку подымет, первым Асгард станет местом сражения детей и отцов.       В прах начнут обращаться миры, корни Иггдрасиля усохнут, изогнётся от боли спина великого ясеня, гибель одного худо сделает всем.       Свершится сражение у края Асгарда, узрит в руках Провокатора перемен Хранитель врат в иные миры живой хлад, и никто не отступится.       Корабль обид, что сколочен из гнева обманутых и чести лишённых, возьмёт курс на Асгард. Падёт Всеотец от оружия тех, чью отнял он свободу.       Солнце будет осквернено, померкнет Луна, ввергнут в хаос, что был до времён, пришедшие из тьмы небытия.