Истиной лгать

      Обнимают шелка острые плечи, обнимают за плечи ладони в перчатках из тонкого бархата — белые с тылу, а ладони красные, яркие, будто в крови; Синьагил за спиной его смотрит глаза в глаза отражению в зеркале, ободряет:       — Ты сделал всё, что был должен, и больше. Пришло время насладиться результатом деяний.       В зеркало смотреться невыносимо — альвхеймский свет, мутный, как разбавленное молоко, искажает узор родовых шрамов, — и Локи делает шаг назад, небольшой, только бы спиной к чужой груди, убедить неспокойное сердце: если тот, кто позади, беззаботен, спокоен, повода нет для волнения. Неспокойное, тревожное сердце — уймись.       Он вспоминает, как в детстве, в подобные этому зимние вечера Синьагил брал его на Советы. Перед тем, как войти в зал, опускался на корточки — быть одного росту, — ладонь в перчатке к волнительно-горящей щеке прижимал и говорил: «Не слушай слова, в них смысла мало. Слушай голоса. Наблюдай за тем, кто на кого смотрит, как смотрит, как меняются лица».       На балу лица скроют за масками.       Для кого он наденет свою? Всю жизнь он смеётся и плачет, теряет голос, орёт и шепчет — для кого-то. Спектакль один за другим.       Он бывал на балах, помогал их устраивать — не так, как сейчас, лишь помогал, — знает наизусть музыку и шаги, имена и голоса, но на тех балах никогда никого не было из Асгарда. Он казался себе единственным хищником на охоте — сейчас же те, на кого он охотился, открыли охоту на него: толку от когтей и острых зубов, когда у косули рога — когда окружат, лишившись страха, и заколют его.       Локи улыбается ободряюще своему отражению и говорит, не веря себе:       — Я могу уйти, когда пожелаю.       — После первого танца — когда пожелаешь, — соглашается Синьагил.       Близится час несвободы.       Скоро — в Асгард.       Скоро ему умереть.       Синьагил заправляет волосы его за ухо бережно — лживый и искренний жест, страшится ли привязанности своей? — и обещает:       — Ты всегда можешь на меня положиться.       — Я почти лежу на вас, Ваше Величество, — иронизирует Локи, и Синьагил смеётся — а после делает широкий шаг назад, и Локи чувствует, что вот-вот упадёт, но не падает. Держат его крепко. — Ваше Величество, скоро придут слуги — а вы играетесь.       — Меланхолия, мой дорогой, совсем не тот настрой, что нам нужен.       — Я загадочен и неприступен.       — Возможно — иногда.       Первое, что Локи заметил за Синьагилом ещё малым дитём: ему нравятся игры. Что есть игра как не везение, расчёт и попытка обдурить остальных? Всего понемногу. Локи научился этому у него, получать от игры удовольствие, но граница между жизнью и игрой сделалась слишком зыбкой — и это утомительно.       В Альвхейме — игра. В Утгарде — игра. В Асгарде начнётся новая. Но то, что скоро случится в Железном лесу, что случится в Искгардре, если Тора удастся вовлечь, всё это будет серьёзно, пугающе-настоящим. Права на ошибку у него нет.       — Что, если…       В пару мелких шагов Синьагил избавляет его от нелепой позы и поправляет одежду. Оборачиваясь к нему, Локи думает, стоит ли спрашивать.       — «Что, если» — что, мой дорогой?       — Что, если всё пройдёт не так, как мы думаем? Что, если наша позиция силы не более чем самообман? Что, если…       У Локи колотится ощутимо сердце в груди. Он не хочет, чтобы результатом деяний, всей его жизни стало «ничто». Он не хочет сгинуть в Асгарде. Он не хочет проиграть. В Асгард он не хочет — как сильный, как слабый, плевать.        — …что, если всё получится? — предлагает Синьагил, и Локи не может понять, верит ли тот в это сам.       Локи хмыкает, дёргая уголком рта:       — Неприличный оптимизм.       — Ночь не терпит приличий. Что скажешь: пойдём?       Синьагил протягивает руку, подаёт ладонь красным — к нему, и Локи колеблется, принимая жест. Им и правда нужно идти.       В бальной зале от беспокойства он лишается слуха, не чувствует запахов, свет режет глаза. Яркий свет ему всегда режет глаза — его жизнь, жизнь народа его, в сумерках Йотунхейма, полутьме горных, подземных пещер; не среди сверкающих в полуденном солнце снегов. В Альвхейме же любят свет, мягкий, приглушённый — всё ещё слишком яркий. Асгардский обещает его ослепить.       Ему нужно исполнить полонез, и можно будет исчезнуть. Ему, как принцу Йотунхейма, дорогому гостю, почётной безделушке, переходящей из рук в руки Альвхейма-Асгарда-Свартальвхейма-ещё невесть кого, можно будет исчезнуть.       Такая глупость — примерить маску: цвет кожи его выдаёт, глаза его выдают. Глупость для него, для Синьагила, для большинства здесь собравшихся — что-то их, да выдаёт.       Музыку чувствует он больше кожей, чем слышит мелодию.       Какое счастье, что он скоро исчезнет.       Он знает, с кем должен был танцевать, но после танца — не помнит. Он знает, как выглядит зала, был в ней не раз и не два после того, как всё обустроили — её он тоже не помнит. Знает, что должны серебриться кристаллы под потолком, лёгкие, полупрозрачные — туманом пространство окутывать. Знает, что сжимал ладонь Его Величества. Но не помнит из этого ничего.       На открытом балконе он жадно ртом хватает холодный воздух, подставляет снежинкам лицо — на его синей коже не тают, — и пытается забыть о том, что за спиной, там, где страже велено никого к нему не пускать, столько альвов и ванов… несколько асов. Один… два — которых он не хотел бы знать никогда.       Он знает, что Тор готовился. Знает даже, как именно — неосмотрительно было бы не иметь никакой связи с Асгардом хоть через Альвхейм, — и желанно, и страшно подумать, что Тор делал это не для себя, а для него. Глупый Тор — и он сам не лучше. Может быть, в каком-то другом, в чём-то прекрасном, а в чём-то ужасном мире у них был бы шанс стать друзьями; искренне, уязвимо близкими, знать слабости не потому, что через слабость чужую возможно себя защитить, а потому что между ними доверие. Запретная, дурная мысль. Губительная фантазия.       В каком-нибудь ином, прекрасно-неправильном мире, Локи мог бы выйти в свет и предложить Тору свою руку и танец, и танец был бы тогда просто танец, и жест — просто жест, а не политическое заявление, которое может всех погубить: принцев, государства, народ — почему его должно это заботить? Будет ли у кого кров, еда, мирная жизнь, если позволит себе всего лишь танец.       Он прилюдно поцелует Тора — и все умрут.       Или не все, но кто-нибудь умрёт обязательно. Будет скандал, будет торг, будет что-то мерзкое, отвратительное, даже если на подобную близость сподвигло нежное чувство.       Большим пальцем Локи утирает слёзы — вот так, провести большим пальцем от переносицы вдоль нижнего века, с одной стороны и с другой. Криво улыбнуться, себя в руки взять попытавшись. Ничтожная прихоть: сделать что-нибудь для себя.       Он уходит в свои покои и, к счастью, никто его не беспокоит.       Раздевшись с помощью слуг, всех прогоняет, и стоит перед зеркалом обнажённым, с ноги на ногу переступая.       У принца Йотунхейма синяя кожа, горящие алым глаза. Неправильно-ровные зубы и клыки слишком мелкие и тупые, чтобы получилось рвать ими мясо — Локи указательным пальцем оттягивает в сторону уголок рта, обнажает белые зубы и скалится. Не_йотун. Не ас и не кто-либо ещё. Странное, обречённое везде быть чужим существо.       У украденного принца Йотунхейма, почти_аса белая кожа и порой зелены, а порой голубого цвета глаза — как вода озёрная в свете солнца мерцает обманчиво. Он мог бы быть таким — и бывает иногда, в Альвхейме чаще всего, — но это не он. Не всегда он. В детстве он задавался вопросом: «Почему именно такой? Почему такие глаза, чёрные волосы? Почему кожа не темнее и не светлее?» Когда увидел Тора, увидел Бальдра, половина вопросов отпала: у него Бальдровы по цвету глаза в облике аса. Кожа — что-то среднее между той, что у братьев-принцев Асгарда. Почему чёрные волосы, он не знает — может быть, что-то всё же своё? И всё же, пугающе похож на слабое, неидеальное дитя асгардской королевской четы. Страшно представить, кем бы он был, если бы Лафей не подписал унизительный мир, отказался бы от него. В Мидгарде традиция брать детей поверженного врага на воспитание — что-то такое пытается провернуть и Асгард, но идея более ранняя, первоначальная, наверняка была более извращённая. Если сейчас, по Завету… нет, он не станет вспоминать эту мерзость.       Если бы было у него настроение, он бы вернулся на бал. Она бы вернулась на бал — никому не знакомая девушка, маскарад сыграл бы ей на руку. Можно было бы танцевать, смеяться над остроумными или глупыми шутками, возможно, даже пригласить кого-то на танец, возможно, даже попытаться пригласить Тора на танец. Локи не в настроении. Он снял уже маску, и не в настроении надевать очередную — это была бы свобода лживая, ненастоящая. От ненастоящего тошно.       Бал в разгаре, и через слуг, прежде чем идти спать, он передаёт Тору Одинсону письмо.       

***

      Грёзой Тору кажется время, проведённое в Йотунхейме, грёзой кажется сегодняшний бал. Изящество кружев, речей, реверансов. Как белым золотом по плечам брата разлились локоны — он подобен рассвету. Росой прозрачные камушки на его одеянии, маска — неровное, словно водной рябью тронутое по всей поверхности стекло. Так дождь черты лица искажает.       — Помни, кто ты, — говорит строго Бальдр ему, и ласково добавляет: — И о том, что и здесь возможно получить удовольствие.       Тор смотрит на брата, каким никогда не помнил его, и понимает, почему описывали в золотые годы того сияющим и совершенным.       Сам Тор скрыть лицо не пожелал: маска его изогнута строго по чертам лица его, прозрачная, просвечивает нежным пурпуром и ничего не скрывает. Если Тор верно запомнил, тематика бала «Туманы». Лёгкое, полупрозрачное, обманчивое. Камзол его расшит узором альвхеймских «лунных цветов» — длинные лепестки раскрываются по ночам, к утру собираются в хрупкую высокую чашу и роняют, качнувшись от ветра, во влажную почву росу.       Хочется увидеть Локи. Близко или издалека, радостного или недовольного встречей, Тору не важно. Хочется видеть. Хочется залюбоваться. Хочется верить, что в Альвхейме Локи вёл себя так, как он вёл, не из обиды, а следуя одному ему ясному замыслу — но не из ненависти. Тор во многом относительно него ошибался, и готов это признать и принять наказание, будь оно воплощено в недолгой — как бы хотелось, чтобы недолгой — обиде или чём-то ином, что не значит, будто бы с Локи они не встретятся никогда, не заговорят как друзья никогда... Лишь бы Локи навсегда от него не отдалился.       Никогда Тор не считал себя тем, кто склонен к унынию — и, наверняка, действительно таковым не был, но мысли о Локи вызывают не одно лишь томление, но и порождают печали: что, если неосторожно Тор нанёс ему обиду столь серьёзную, что перечеркнула едва зародившуюся симпатию, дружбу? Тор хотел тогда поступить по чести — понятия чести у них с Локи разошлись. Тревожные мысли иногда посещали: насколько понятию чести соответствует то, что в Асгарде считают за честь? И кто он сам, Тор, в случае, если Асгард ошибался или, что хуже, страшнее, намеренно лгал детям своим? Не те вопросы, которыми задаваться вслух безопасно.       — Тебя что-то тревожит?       Бальдр ведёт его ненавязчиво, положив ладонь на спину, избегая мест людных и будто бы первее каждого встречного зная, куда тот или иной решит ступить — и этих мест избегая.       Улыбка Тора такая же вялая, как и подмёрзшие цветы в укрытых снегом клумбах на входе:       — Если я начну делиться тревогами, не хватит ни вечера, ни ночи, ни вечера, следующего за новым днём.       — Если тебя смущает лишь время, которое потребуется на душевные излияния, можешь написать мне письмо.       Тор усмехается: шутки у брата необыкновенные.       В бальной зале под потолком будто облако — развешано множество мелких кристаллов по одиночке, цепочками, самыми хитрыми и непредсказуемыми способами. Свет отражается, преломляется, и Тору кажется, будто бы идёт редкий, мелкий дождь, который он не может почувствовать, но способен увидеть. Хочется подставить под капли ладонь.       Он бы не сказал, что убранство роскошное — наоборот, яркость стен скрыта за серебристыми, белыми, бледными голубыми и зелёными тканями, и, если на улице холодно, в помещении будто бы ненавязчиво прохладно, хочется дышать дразнящей свежестью. Тор не видит цветов, но будто бы пахнет цветами; вместо них то ли стеклянные, то ли льдом покрытые ветки папоротника в вазонах.       — Бальдр, тебе… — Тор оборачивается в поисках брата, но рядом никого. — Поразительно.       Сбежал так легко, будучи тем, кто предпочтёт следовать за ним по пятам. Всё же странно влияет на многих этот Альвхейм, и Тору это не нравится.       Взглядом Тор ищет брата или Локи, и никого из них не может приметить до самого открытия бала, после — только Локи. Если в Йотунхейме тот был будто бы выточен из льда, в Альвхейме в своей истинной, йотунской форме, он кажется бесплотным, миражом: белый свет причудливо, неестественно выделил его шрамы, синева кожи его побледнела, он не шевелится, не поправляет волос или рукавов. Светлым шёлком скрыта шея, запястья, всё уязвимое — помимо спины. Спина у Локи обнажена, и струящийся плащ из тонкой просвечивающей ткани не скрывает её, наоборот внимание привлекает. Возможно разглядеть каждую чёрточку, каждый клин, и Тор спонтанно задаётся вопросом: что пишут йотуны на части тела, которую не показывают врагам? Неуместная мысль: Тор бы проследил каждый шрам пальцами, губами, совсем осмелев — языком. Чтобы знать, каково это, чувствовать их.       Звучит музыка, и впервые Тор понимает, зачем были нужны каждодневные многочасовые учения — отыскав пару, он не думает о том, как должен двигаться, куда смотреть, что изобразить на лице, ведь всё случается так, как нужно, само собой. Тело следует за мелодией.       Благодарить Бальдра не станет — ещё зазнается. Или возьмёт в привычку необычайную настойчивость в обучении его не только танцам и этикету.       Подводная река его мыслей о Локи не выходит на поверхность, но каждый раз, когда мелькает синева его кожи, Тор близок к тому, чтобы задуматься о неподобающем. О том, чтобы с ним уединиться и покаяться в собственной глупости — не потому, что жест этот вернёт всё, как было, но потому что хочется быть уверенным: Локи понимает, что он способен меняться — из-за него, без него, для него.       После первого танца Локи потерян из поля зрения, и Тор, старается не слишком часть взглядом обводить зал. Приглашает на танцы нескольких дам, светские беседы заводит, ничего личного не говоря, избегая любого намёка на то, что возможно было бы двояко трактовать. Тяжело, всё же в словесных играх Тор новичок.       Расставаясь с третьей дамой, Тор спешит слиться с одной из стен: Локи так и не попадался ему на глаза, что до Бальдра — того внезапно осаждают пожилые дамы, и Тору хотелось бы избежать этой участи. Старшему брату нужно принять этот удар на себя.       Он наблюдает со стороны два танца, и, задумавшись, не замечает, как в укромном углу бальной залы оказывается не один.       — Вашему Высочеству не стоит так откровенно искать конкретной компании, — звучит по правое плечо голос смутно знакомый, и всё же Тор не припоминает, чей именно.       Его обладательница едва достаёт ему макушкой до груди, и Тор хмурится, силясь вспомнить. Собравшись внимательным взглядом окинуть её с ног до головы, почти мгновенно он краснеет щеками и отказывается от этой затеи: открытые шею и плечи в Асгарде уже бы сочли видом вызывающим, ниже же ткань то ли в цвет кожи, то ли прозрачная, вышивкой украшена с мотивом крыльев стрекозиных, изумрудно-сиреневых.       Рука сама собой тянется к креплению плаща, пальцы замирают, так ей и не щёлкнув, но готовые к тому.       — Леди, у вас… весьма необычного кроя платье. В зале прохладно, не примете плащ?       — Вы не первый, кто упрекнул меня в излишней откровенности. Однако к вашей чести, почти изящно.       — Он в цвет вашему платью, — Тор всё же щёлкает застёжкой, одновременно с тем припоминая, где слышал голос — не раздражённый и уставший, а игривый, — не обижайте меня отказом, Сигюн.       Она вздыхает, и коротко касается пальцев Тора, когда он разглаживает, сам не зная зачем, складки, плечи её укрыв. Жалуется, нисколько не пытаясь скрыть разочарование:       — Я представляла иное: в приличном обществе ожидаешь встретить приличных людей.       Тор усмехается:       — Никому не говорите, но я с вами согласен.       — К тому же, на танец меня не пригласила ни одна леди. Внимание мужчин утомительно. Впрочем, я сочувствую вашему брату больше, чем себе: за ним охотятся, как за редкой добычей.       — Вы сегодня не в духе, — замечает Тор, понизив голос.       Сигюн фыркает, глядя на танцующих:       — Неужели заметно?       Тор сочувственно улыбается и кивает: заметно. Прежде, в первую встречу, Сигюн казалась ему весёлой, открытой, но сейчас она колет словами, словно шиповник, совсем не заботясь о придворных приличиях. Впрочем, её ли винить? В отличие от собравшихся, альвхеймской знати, она не приучена к лицемерию; в Асгарде даже самая смелая леди — вспомнить Сиф, вспыльчивую, яростную, как огонь — приучена в обществе не показывать искренних чувств.       Предлагая Сигюн ладонь, Тор предлагает убежище. Не через побег ото всех — сбежать невозможно, Тор осознал это в детстве: на него всегда будут смотреть, судить и оценивать — но близость, когда вдвоём достаточно хорошо, чтобы стало неважно, насколько скверно вокруг.       Сигюн отступает на шаг, качнув головой:       — Я дурно танцую.       — Вам не придётся танцевать, — мягко, но настойчиво убеждает её Тор. — Вы встанете мне на носки, и я буду вести. И ничьё присутствие больше не станет вам докучать: в танце вы не успеете ни на ком задержать взгляд.       Белое золото локонов Бальдра мелькает в отдалении, когда Тор убеждает Сигюн принять приглашение. Его плащ на плечах девы не по размеру, и Тор до того, как оркестр меняет мелодию, решает, как именно будет двигаться, чтобы они не запутались и на ткань никто не наступил.       Когда Сигюн ступает на носки его тяжёлых сапог, веса её Тор почти не чувствует. Ободряюще улыбается.       — Держитесь за мои плечи и не думайте ни о чём. Можете рассказать что-нибудь любопытное или молчать — как вам удобно. Не стесняйтесь быть собой.       Не по глазам — в вырезе маски почти не видно, — по цепкости пальцев, девичьей хватке Тор оценивает, не дурна ли затея: сперва Сигюн стискивает его так, что вот-вот — и до боли, под конец хватка слабее, пусть и сильнее, чем у любой дамы из тех, с которыми танцевал до неё.       Плавный, размеренный шаг в такт мелодии — Тор держит равновесие за двоих, считает шаги за двоих, переживал бы он за двоих, если б было возможно, но Сигюн волнуется и тревожится за себя и за него.       Свет, отражённый кристаллами под потолком, осыпается на лица, волосы, ткани мерцающей крошкой — точно мелкие, радужные осколки Биврёста. Вот по тёмному бархату скользит алая полоса, шёлк окрашен сиянием аметистов, янтарные отблески играют на щеках и шеях…       — Вам нравится? — срывается с языка Тора, и он уточняет: — Не танец, конечно же. Атмосфера? Если всех выставить вон, здесь очень красиво.       — Да. Без людей здесь намного приятнее, наш общий друг с вами бы согласился.       Сердце пропускает удар, но Тор не подаёт виду. Надеется, что не подаёт виду: он жаждет узнать, куда подевался дерзкий и чувствительный йотун, почему не нашёл его, почему ему, Тору, самому не дал возможности его отыскать. Почему? Неужели обижен, неужели не способен простить, неужели…       — Вы его видели? Нашего общего друга.       — Организация бала его утомила, думаю, так.       — Разве не Альвхейм принимающая сторона? — теряется Тор.       — Вы отгородились от сплетен, и не знаете очевидных вещей…       Тор бы поверил, что Сигюн журит его искренне и серьёзно, если бы не стал свидетелем скромного недовольства; на уголок губ улыбнувшись, он соглашается, что затворничество — его упущение. И он страстно желает во всех подробностях знать всякую правду, какая известна Сигюн.       По «большому секрету» после танца Тору известно, какие слухи обсуждаются громко, какие — как пух на ветру, от альва к альву путешествуют шепотками, о чём рассказали правдиво, что утаили и кому это выгодно. Сигюн ничего не утаивает о словах сказанных, но с неохотой делится тем, что говорящие подразумевали — и, конечно же, не раскрывает, что выгодно Локи. Что выгодно Локи, Тор догадывается по тому, как Сигюн избегает откровенничать на некоторые любопытные темы.        В конце вечера Тор получает письмо без сургуча, заклеенное наспех каплей смолы — слуга появляется из тени арок, передаёт конверт с кратким «Принц Локи велел вам передать», и исчезает быстрее, чем Тор успевает ответить.       Конверт плотный, бумага хрустящая, без излишеств, духов или хитрых красок. В уголке дата, послание короткое, дерзкое:              В Йотунхейме будут играть прелюбопытную постановку, если желаешь со мной посетить — в назначенный день явись в Искгардр и предъяви письмо привратникам. Ответ мне твой не интересен: явишься — я узнаю, проигнорируешь — в своём праве, не опечалюсь.

Локи Лафейсон

             Тор улыбается, за пазуху спрятав письмо. Всё к груди прижимает ладонь, добираясь до дома — хруст бумаги его успокаивает, — и Бальдр сперва с тревогой поглядывает на него, в Химинбьёрге же под локоть берёт и спрашивает полушёпотом:       — Всё хорошо? Что случилось?       — Завтра я всё тебе расскажу. Не будем на ночь.