Истиной лгать

      До начала времён, материи и пространства существовала лишь Бездна — великий Гиннунгагап. В чреве её зародились дети теней, мысли Вселенной.       Хлад и жар сошлись, встреча их вспышкой вспорола тьму, и явилось младшее дитя Бездны — Имир, предок всех великанов.       Тёмные эльфы прокляли этот миг, ибо Свет выжег им глаза. Сознание, прежде не ведавшее границ и не имевшее формы, пленили кожа и кость. Биение сердца сделалось их проклятием.       Кровью Имира стала Нифльхейма ядовитая влага, согретая искрой Муспельхейма, и первым он обрёл равновесие из родившихся в Хаосе.       Ковчег завис над пустошами Свартальвхейма безжизненной глыбой, вырванной из плоти планеты. Молчаливый, недвижимый, равнодушный. Будто бы пусто нутро его, бесплодно.       Взгляд, в котором не прочесть чувства, — вниз, на искалеченный дом; Нгай И направляет судно под брюхо ковчега и, снизив скорость, уводит его в зияющий зев нижних палуб. Впустить его некому. Нгай И посылает вручную с приборной панели сигнал автоматике, на мгновение задаваясь вопросом: обслуживает ли кто-либо шлюз, проверяет ли кто исправность механизмов?       Капризничает и собственный транспорт — двигатели затихают не с первого раза.       Нгай И выходит, вслушивается в шорох вентиляции, закрыв глаза, — и не чувствует ничего. «Дом». Когда-то был им, но не сейчас. Сотни, тысячи лет за пределами звёзд, сотни миров и пристанищ, знакомых и незнакомцев, полезных и опасных связей… Чтобы вернуться к тени прошлого.       Малекит ждёт отчёта — позже, Нгай И пойдёт к нему позже. С мыслями ещё не собрался. Не в настроении... не знает, есть ли у него настроение — столько ролей, личностей, фальшивых эмоций, что не сыскать среди них своих, настоящих. Быть может, оттого привязался к тому, к кому был не должен — Локи из Йотунхейма, — не оттого, что тот близок и важен, но оттого, что не чувствовать рядом с ним невозможно. Верно приметил в одном из отчётов: йотунский принц не тем привлекателен, кто он есть, а тем, кем становятся рядом с ним. Отвергнутая станет свободной от оков чужих ожиданий, нарушившая древние правила — вершительницей собственной судьбы, а искренний самый и честный отыщет в себе бездну лжи. Свобода, свобода, свобода… Как много её рядом с тем, кто несвободен.       Шесть, почти семь тысяч лет со времён противостояния светлым альвам, столько же — со времён, когда Асгард уничтожил Свартальвхейм. Не армии — мир. Тот, что никогда не был цветущим, но когда-то всё же живым.       Столько же лет он скитался, чтобы вернуться на пепелище; видел миры среди звёзд, в сути своей слишком близкие к тем, что на ветвях Иггдрасиля, тиранов и праведников, безумцев и гениев, несущих страдание и страдальцев... Если бы не Алгрим, горсть тёмных эльфов ввязалась бы в битву, едва пробудившись, — беспощадную и бестолковую. Долго ли тот ещё будет способен убеждать Малекита в необходимости с войной повременить…? Нельзя давать Асгарду возможность избавиться от него, но если вновь Девять миров окажутся по горло в крови, нужно будет, чтобы кто-то провернул нож.       Нгай И ступает за порог лаборатории.       — Приветствую, Северин.       Мужчина, похожий на тёмного альва, заполняет журнал. Похожий. Время расчертило его лицо морщинами, руки — пигментными пятнами. Альвы так не стареют: слабеют разумом, но не телом. Нгай И склонялся к тому, что тот маг — ван или йотун, если выбирать из рас, обитающих на ветвях Иггдрасиля, если нет… Малекит настоятельно попросил прекратить слежку.       — Всё спокойно?       — С Морага никто не вернулся, — отвечает Нгай И.       Сколько угодно можно было считать унизительным приглядывать за неугомонным ребёнком, коим является отпрыск Лафея, однако всё ещё лучше, чем погоня за Эфиром или любым иным из Камней бесконечности. Лучше поиска праха товарищей на поверхности выжженного Свартальвхейма. И, вероятно, не хуже вечного заточения в лаборатории.       Не дождавшись ответа, интересуется:       — Не родился ли кто на днях?       Сбавив темп письма, Северин отвечает:       — Инкубаторы ещё не вскрывали.       — Сообщите, когда понадобится доставка в Йотунхейм.       Любопытно, как дети, но не спросить — что об этом может быть известно затворнику? Тому, кто видит их «до» и недели «после» рождения, но не годы — это уже забота Лафея, его людей. Йотунхейма, сдерживающего свою агонию. Умирающий мир лучше мёртвого.       Когда Нгай И направляется к Малекиту, руны под кожей горят. Горят мышцы, перекрывающие изувеченные кости, хаотичная, дикая магия наказывает за мысли о том, чтобы раскрыть секреты того, кто её сотворил. Неразумно и скверно было соглашаться на клятву на костях, клясться в верности, но иначе близ принца йотунов не удалось бы остаться: слишком быстро жажда диковинок из иных миров сменилась желанием властвовать над волей и разумом. Альвхеймским пташкам повезло больше: помимо привилегии отказаться, сейд тоньше, слабее. Безболезненный. Лишь туман в голове — боли нет.       Доклад о Йотунхейме быстр и прост, ничего, за что бы тело Нгай И наказало, но после — до ломоты в теле, тремора и неспособности вспомнить слова. Он ощущает, как холодная капля течёт по виску, когда Малекит хочет выяснить: зачем он покинул Утгард? Зачем понадобилось просить о вмешательстве Лафея и раньше срока выдворять Тора Одинсона из Йотунхейма.       — Были основания полагать, что ситуация выходит из-под контроля.       — Поведай мне.       Нгай И вспоминает, и тело вновь отдаётся болью. Держа лицо, он отвечает:       — Я не могу об этом сказать.       Малекит раздражён.       — Так найди слова, которыми мог бы. Чем дольше ты там находишься, тем меньше от тебя пользы.       Возможно.       Возможно — нет.       С усилием заставив мысль вильнуть в сторону, уйти от Локи к Асгарду, Нгай И собирает по крупицам знание о том, что могло бы хоть сколько-нибудь объяснить его внезапный порыв. Знание, полученное от асгардских коллег, не самостоятельно.       — Требовалось, чтобы Тор Одинсон остался лоялен к принцу Локи. По известным мне данным, в Асгарде, в том числе с участием Тора Одинсона, организованы приготовления к прибытию принца йотунов. Судя по результатам, цель оправдала средство.       Хотя бы от мнения не скручивает нутро.       Больше по существу от него Малекиту ничего не удаётся добиться. Табу ложилось на рассказ о событиях, любых, слух о которых мог быть потенциально опасен. Запрещено цитировать, рассказывать о состоянии… К счастью, мнение можно выражать безболезненно.       «Я считаю, что принцу Локи необходим отдых».       «Я считаю, что он оправдает доверие».       «Я считаю, что в первый визит ему ничего не угрожает».       Малекит требует разъяснений, и, к облегчению, сейд Нгай И не истязает: то, что известно общественности, чаще всего возможно передать безболезненно.       — Локи официально наследный принц Йотунхейма. Это известно Йотунхейму, вскоре в Альвхейме бал — тогда разнесут этот слух. Его элита в тесном контакте со знатными семьями Ванахейма — через них известие дойдёт до Асгарда. Новость будет на слуху достаточно долго, чтобы первое время там опасались международных скандалов. Одина подобное не волнует, однако на данный момент за связи с иными мирами ответственен старший принц, Бальдр.       Рассуждения о будущем Малекиту сейчас не интересны — он велит передать из рук в руки Локи посылку: записку и старые кандалы с рунами на наручах, ошейнике и цепях. Выкованы в кузне Асгарда. При Боре в такие пленили магов из Свартальвхейма, при Одине — из Йотунхейма.       — Пусть научится от них избавляться.       — При всём уважении, до первого визита в Асгард подобная вещь станет причиной волнения. Болезненных переживаний, которые в данный момент…       — Это меня не волнует.