Молот ведьм

Божественное право предписывает во многих местах не только избегать ведьм, но и умерщвлять их. Оно не предписывало бы таких наказаний, если бы ведьмы не были пособницами демонов при совершении действительных колдовских проступков.

      В вечерних сумерках зловеще скользят длинные человеческие силуэты. Их тени резко дёргаются на влажной траве, примятой тяжелыми ботинками. Теплый свет одного единственного работающего фонаря падает на них, когда они приближаются и позволяет разглядеть трех коренастых мужчин в черных мантиях и чью-то тонкую фигурку с мешком на голове, свисающую с плеча одного из них. Кем бы он или она не была, руки, бьющиеся о спину, как веревки, указывают на то, что человек не в сознании.              Дверь хижины открывается, и четвёртый мужчина пускает всех. Внутри душно и пахнет благовониями. Одна палочка всё ещё тлеет на подставке, стоящей на неубранном столе.              — Ну и вонь, — кривясь, комментирует один из вошедших.              Хозяин игнорирует колкий комментарий и отодвигает подставку на край стола, в знак того, что не собирается ничего тушить.              — Зачем пришли? — звучит властный голос из-за угла. Все гости вздрагивают и выпрямляются как по команде. Из тени выходит пожилой мужчина в красной мантии без рукавов, на вид ему не меньше шестидесяти. Он сверкает тёмными глазами в сторону тела, которое один из мужчин небрежно сбросил на пол рядом со столом. Мешок чуть съехал вниз и теперь можно рассмотреть тонкую и бледную девичью шею. Под полупрозрачной кожей едва-едва бьётся венка. Остальные части тела скрывает длинная коричневая мантия с капюшоном, выпачканная грязью, измятая, будто её хозяйке пришлось падать и вставать ни один раз. Никто из присутствующих и бровью не ведёт — лежит и лежит, будто подобное происходит здесь слишком часто, чтобы обращать внимания. Даже старика, задавшего вопрос, скорее волнует не сама девушка и её состояние, а то, с какой целью она здесь оказалась.              Один из мужчин издаёт мерзкий звук, лишь отдаленно напоминающий хихиканье, а на деле звучащий как похрюкивание. Он резко сдёргивает мешок с головы девушки, позволяя её иссиня-черным волосам рассыпаться по грязному полу. На её щеках красуется множество кровоточащих царапин, совсем свежих.              — Милорд, смотрите, кого поймали, она кружила на метле, прямо над городом. — Он заискивающе улыбается, оголяя неровные желтые зубы, и гладит девушку по волосам в нарочно нежном жесте. Остальные стоят неподвижно, словно куски гранита на кладбище.              Старик делает несколько шагов вперёд и теперь нависает над говорящим. Тот весь сжимается и даже отползает назад, но продолжает улыбаться, не желая показывать свой и без того очевидный страх.              — Почему же она не улетела? — вкрадчиво интересуется он.              — Я сбил её гарпуном, — хихикает. — Ведьмы не знают, что такое оружие, милорд, и этим они отличаются от нас, ведь мы знаем, кто такие ведьмы.              Старик неодобрительно цокает языком и несмотря на то, что видимо ничего не меняется, воздух будто бы загустевает от напряжения.              — Они отличаются от нас тем, что созданы по образу и подобию дьявола. Хватит болтать, это может плохо для тебя закончится. Ты недооцениваешь всю их опасность, они не дикие звери. Ты забрал у нее палочку?              Человек кивает, как болванчик, не вставая с пола, и вынимает из кармана грациозно выглядящую веточку. Старик молниеносно вырывает её из рук и тут же теряет к нему всякий интерес.              — Тащите её к алтарю, — небрежно бросает он и снова скрывается в тени, теперь растворяясь там полностью. Он будто проваливается в темноту и сливается с ней воедино.              Один из молчащих до этого подхватывает девушку на руки и идет за ним, точно также исчезая. За ними следуют и остальные.              Они оказываются в подвальном помещении, пропахшем сыростью. Тут пусто и темно, только свет нескольких свеч подсвечивает огромную каменную плиту посередине, с выгравированными надписями на латыни. Ни одну из них невозможно разобрать из-за бурых пятен, въевшихся в камень.              Мужчина опускает девушку прямиком туда, ровно в тот момент, когда она начинает дёргано шевелить пальцами руки. Он отскакивает от неё как от огня и испуганно оборачивается.              — Спокойно, — ровным голос приказывает старик и подходит ближе. В его руках что-то поблескивает. Девушка тем времен распахивает глаза до невероятных размеров, и её чёрные зрачки впиваются в лицо старика. Она издаёт сиплый крик.              Он улыбается ей одобряюще, занося сияющий серебристый клинок над её телом.              — У тебя есть последнее слово, дитя.              — Sanguis pro sanguine, — звучит зловещее и присутствующих накрывает множеством серебристых искр, но закалённая сталь успевает обрушиться на грудь девушки в тот момент, когда она выдыхает последнее слово.       

***

      Драко не может спать. И это нечто новое. Он весь день занимается делами: играет, читает, ходит на пробежки, испытывает силы на уроках французского, а иногда даже залипает в компьютерные игры. Ему кажется, что он безумно измотан, его дико клонит в сон, но стоит только голове коснуться подушки, он становится совершенно бодрым, хоть вставай и начинай всё заново. Иногда он просто скатывается на пол и отжимается до истощения, но как только он снова залезает под одеяло, всё начинается заново. И так каждый день, иногда ему кажется, что он видит зомби в собственном отражении.              Отец появляется на его пороге в полночь. И нет, это неудивительно, такие поздние возвращения стали абсолютной нормой по прошествию лет, особенно после смерти мамы. Драко хочет сделать вид, что он спит, но стон боли заставляет его мгновенно распахнуть глаза. В свете, проникающем сквозь щель приоткрытой двери, он видит сгорбленный силуэт Люциуса.              — Отец?              Испугавшись, Драко тут же выпрыгивает из-под одеяла и включает освещение. Торшер наполняет комнату жёлтым светом, и Драко видит жуткую картину: Люциус стоит, привалившись к дверному косяку, а его светлые длинные волосы полностью пропитаны кровью.              Драко ахает и тут же подбегает к отцу.              — Что с тобой?              — Проведи меня в мои покои и снова ложись спать, — сипло произносит Люциус, — я пришёл удостовериться, что с тобой всё хорошо.              — Не я здесь истекаю кровью.              — Я в порядке, доктор уже проверил, мне просто нужен постельный режим.              Драко ухмыляется и качает головой, чувствуя всеми фибрами откровенную ложь, потому что абсолютно каждое слово Люциуса, каждая его буква пропитана шипящей болью. Он подаёт отцу плечо, на которое тот тут же опирается и осторожно выводит его в коридор. Люциус ступает медленно и заметно хромает, значит, кроме очевидных повреждений, он скрывает остальные под одеждой. Всё гораздо хуже, чем кажется, и Драко знает, что он никогда в этом не признается, но одно то, что он пришёл к сыну в такое время выдаёт, что всё достаточно серьёзно, потому что видимость того, что всё хорошо — самое ценное что есть у его отца, то, что он чтит, как самого бога.       — Не хочешь рассказать, что случилось? — всё же спрашивает Драко, пользуясь тем, что как минимум Люциус не сможет никуда убежать от ответа в прямом смысле. Мужчина вздрагивает всем телом, и Драко чувствует ещё большую тяжесть из-за этого, но не прогибается, продолжая идти ровно.              — Нет, — чёткое, даже неприкрытая боль в голосе уходит на второй план, когда он говорит это. Драко вздыхает и крепче сжимает отца за локоть. Никто даже смутно не может представить, насколько же ему надоели эти игры, в которые он невольно замешан с детства. Он думает, что можно было изначально скрывать это лучше, не обсуждать ничего при ребёнке, даже если кажется, что если он маленький, то ничего не понимает и не слышит. Всё слышал и всё понимал, и знает слишком много, хотя не хочет, а теперь он вырос и никак не может оставить это без внимания — слишком жизненно важно. Скорее, слишком важно для выживания.               Из-за этих тайн, скрытых драм, Драко кажется, что он пребывает в каком-то анабиозе — не может ни развиваться, ни двигаться дальше. Он вынужден топтаться на месте и постоянно разбираться у себя в голове, всё понимать, но делать вид, что не знает совсем-совсем ничего.              Через год ему придётся уехать в колледж, отец настаивает на этом, но разве он может оставить всё в таком состоянии? Разве может оставить Люциуса одного? Отец явно хочет оградить его от всего, не подпускать ближе и не позволить узнать так много, что варианта сбежать больше не будет. Драко бы сбежал, уехал бы к чёрту на куличики, чтобы не быть замешанным в этом всём в конце концов, но он не может ни при каких обстоятельствах оставить единственного члена семьи, единственного родного человека. Звучит, как невольное жертвоприношение себя самого, и это неправильно, ведь Драко знает, что каждый должен расплачиваться за свои ошибки сам, будь это не его отец, он бы никогда не стал так стараться и даже думать о таком, но он принял решение давно — он не бросит Люциуса.              — Пап, я такое уже видел может, пора прекратить эту охота на ведьм?              — Что ты сказал?! — Люциус дёргается, словно от пощёчины, и едва не сваливается в приоткрытые двери. Драко успевает подхватить его под локоть, прежде чем ответить.              — Ну, я имею в виду, что пора прекратить заниматься тем, что не имеет никакого смысла и приносит тебе вред. Вроде бы бессмысленные действия и называют охотой на ведьм.              Люциус мгновенно стирает со своего лица обескураженное выражение, и оно снова приобретает типичную сдержанность.              — Это не твоя забота, сын              — Ты понимаешь, что, если вечно будешь держать свои тайны при себе, они же тебя и сожрут?              Он смотрит сыну прямо в глаза:              — А так они сожрут тебя.       

***

      Кто бы мог подумать, но экзамены Гермиона сдаёт блестяще. Окрылённая воссоединением со своей палочкой, она чувствует себя едва ли не самой гениальной волшебницей, и эта уверенность отражается на результате. Правда, Рон подмечает, что она бы и так всё сдала хорошо, даже без палочки вовсе. Настроение у него скверное, ведь результаты его экзаменов не настолько хороши. Один Гарри не вдаётся ни в какие крайности и просто радуется началу каникул и возможности провести время со всеми близкими людьми. Его результаты ненамного лучше, чем у Рона, но он искренне убеждён, что оценки не самое главное.              Вечер воскресенья в Норе начинается в полной суматохи. Гермиона и Гарри сидят на полу, попивая лимонад, приготовленный Молли и наблюдают за тем, как Рон играет с Живоглотом, то и дело дергая его за усы. До этого они вдвоем ходили охотиться на гномов во двор, коту не понравилось, что Рон выкурил больше, и поэтому он вцепился в его затылок с громким шипением. Несмотря на ругань Гермионы, Рон всё же затаил обиду и теперь донимает бедное животное, которое не может ничего сделать после того, как его отругала хозяйку.              И эту всю идиллию прерывает Ксенофилиус Лавгуд, ни с того ни с сего аппарироваший прямо в гостиную. Он выглядит напуганным, будто за ним гналась целая орава троллей. Молли не теряется и сразу усаживает гостя в кресло, предлагая ему травяной чай для успокоения.              Ксенофилиус не сразу смог начать говорить, первые десять минут он просто заикается и пытается подобрать слова, чтобы в конце концов печальным голосом изречь:              — Луна пропала.              Рон закатывает глаза, а Гермиона ахает, и стакан с лимонадом выпадает из её рук, окатывая брызгами Рона и Живоглота. Кот громко шипит и обиженно выбегает из комнаты, врезавшись в ноги входящего мистера Уизли, который прибежал, как только заметил, что в доме начинается какая-то суматоха.              — С чего ты взял? Она наверняка вернётся, — небрежно замечает Артур, вытирая мазуту со своей щеки. Боковым зрением он видит, как Молли настороженно щурится, глядя на его внешний вид и сглатывает, но миссис Уизли решает не комментировать это сейчас.              На самом деле, такая небрежность в вопросе пропажи связана с тем, что во внеурочное время Луна всегда где-то пропадает, ей ничего не стоит пойти на поиски очередного мифического существа и исчезнуть на пару дней, придумывая этому потом самые загадочные объяснения.              — Она всегда отправляет мне какие-то знаки, а тут уже три дня тишина, — печальным голосом поясняет Ксенофилиус, понимая, что хозяев не впечатлила данная новость.              — Куда на этот раз она пошла? — вздыхает Рон, потирая переносицу.              — На поиск вислоухих зеленоглазок, — отвечает мистер Лавгуд и, замечая недоумевающие взгляды, поясняет. — Это что-то между лешим и пикси.              — Они умеют летать? — зачем-то уточняет Рон, за что удостаивается осуждающих взглядов от Молли и Гермионы.              — Нет, они ползают под землёй, — поясняет Ксенофилиус таким тоном, будто никогда в жизни ещё не слышал более глупого вопроса. Рон заливается краской и бормочет под нос что-то нецензурное, за что получает толчок локтем под ребра от Гарри, который относится к Луне серьёзнее всех присутствующих. Рон обиженно падает в кресло и демонстративно отворачивается к стене.              Гарри решает уточнить:              — Так, а куда она изначально планировала отравиться?              — Драконий пик.              Гермиона вздрагивает и очень многозначительно смотрит на своих друзей, Гарри и Рон тоже напрягаются, но не подают виду, что что-то не так.              Некоторое время спустя ребята запираются в комнате Рона, чтобы обсудить произошедшее.              — Что значит Драконий пик? Рон! Меня ведь схватили именно там.              — Черт… — Рон хватается за голову. — Всё же надо рассказать отцу, они с ребятами из министерства что-нибудь придумают.              Гермиона строго качает головой.              — Нет! Давай попробуем сами.              — Гермиона… — Гарри пытается вразумить подругу, но лишь зарабатывает её горячий взгляд, под которым замолкает так и не договорив.              — Если это неправда, то мы лишь зря всех расстроим, а если правда, — то я знаю, что делать.              Рон стонет и накрывает голову подушкой, плотно прижав её ладонями к лицу.              — А в итоге окажется, что Луна просто пошла пить чай с каким-нибудь духом леса и с ней всё хорошо.              Гермиона отмахивается от него в то время, как лицо Гарри, наоборот, становится крайне задумчивым.              — Меня волнует вопрос, почему раньше такого не происходило. — Гермиона открывает рот, чтобы ответить, но с удивлением обнаруживает, что ей нечего сказать, а вот Рон, напротив, оживляется, снова отнимая подушку от своего лица.              — На самом деле, моя мама удивилась, узнав про Гроули-Вуд. Она сказала, что как-то так повелось что обычно ведьмы его избегали.              — Ты знаешь, а ведь если бы не профессор Слизнорт, я бы и не додумалась туда идти, — задумчиво протягивает она. — Странная энергетика у этого места, крайне.              — Черт возьми, Гермиона, — Рон всплёскивает руками, — в конце концов, это же Луна она всегда теряется.              — Да? А что, если в этом замешаны те же люди, которые пытались похитить и меня? Откуда мы можем знать, что она в порядке.              — По-моему, это уже паранойя, до этого не было подобных инцидентов, мы не можем утверждать, что тебя просто с кем-то не перепутали.              — Маглы которые знают, как обезвредить ведьму? Забавно. Нет, Рон, я не думаю, что это так и я знаю, кто может знать.       — О, нет-нет-нет… — Гарри качает головой, но Гермиона уже полностью погрузилась в свои мысли и не обращает ни на кого внимания. Она начинает обдумывать, как бы лучше переместиться в Уилтшир, не хочется снова беспокоить родителей, отправляясь через камин, но и необходимость оказаться там — крайняя. Гарри пытается сказать что-то ещё, но она совершенно игнорирует его глупый лепет. Луна — приоритет.       

***

             Обычное лето для него заключается в том, чтобы сидеть дома: поглощать кино и литературу и играть на фортепиано. Иногда оно разбавляется прогулками по округе, поездками к воде и другими путешествиями.              Так считает его отец.              Обычное же лето для него — одиночество, разбавленное письмами со скрытым отправителем, перешёптываниями из отцовского кабинета и «не сейчас, сын, мне нужно срочно уехать».              Драко не любит ни одно время года ровно одинаково. После смерти матери это становится основой. И Драко знает слишком много, слишком много, чтобы жить спокойно, как обычный подросток. К тому же все его ровесники в окрестности на дух не переносят его.              Он видит их презрительные взгляды: слишком чопорный, слишком молчаливый, слишком высокомерный взгляд — его. Драко знает, виноват в этом только он, — он не хочет быть душой компании, ему не нравятся эти люди, разговоры с ними кажутся скучными, хотя они не являются глупыми или какими-то не такими. Всё дело в нём.              Сначала несколько лет домашнего обучения с мамой, затем школа, в которую он не хочет. Маленький замкнутый мальчик один в сплочённом коллективе, где все давно разбиты на группы. А у него месяц назад умерла мама, и он видел, как закрывалась крышка гроба и сверху падала земля, как его отец тускнеет настолько, что едва ли не падает в обморок каждые десять минут и так до того момента, пока последние пылинки не оседают под монолитом гробовой плиты.              Но даже это неважно, потому что они просто разные, и Драко понимает почему и не лезет — ни тогда, ни сейчас. Просто каждый раз проигрывает лето в вариации его отца.              Он играет на пианино, когда в дверь стучат. В дверь шкафа. Драко резко дёргает головой и чертыхается себе под нос. Он мечтал больше не встречаться, никогда не встречаться, и он игнорирует. Почему-то начинает играть Лунную сонату Бетховена, хотя не любит его. В дверь всё ещё стучат. Бетховена сменяет Дебюсси. Стук тот же. У Драко звенит в ушах, его пальцы начинают просто беспорядочно метаться по клавишам. Напряжено. Какофония звуков вылетает из-под них и оглушает его. Он думает только одно: «Убирайся».              Дверь шкафа скрепит.              «Господь, ну не снова».              — Привет.              Тонкий девичий силуэт падает тенью к его ногам в свете люстры тут же, как она выскальзывает из шкафа. Она выглядит растерянной и смущённой, и у Драко в голове крутится то, что на такое сказал бы его отец — она притворяется невинной. У Драко нет никаких предрассудков насчёт ведьм, просто он немного застрял и не понимает, как вылезти              — У тебя дурная привычка? — спрашивает, не оборачивая. Драко слышит, как она аккуратно подходит ближе, мягко ступая по ковру, и ему кажется, что это несколько противоестественно. А ещё у него могут быть серьёзные проблемы, если кто-то узнает, кто частенько заглядывает к нему в гости без приглашения, но куда серьёзнее из-за этого проблемы могут быть у неё, лучше бы ей оставить это дело совсем.              — Я же стучу, — оправдывается она. Драко резко встаёт и поворачивается к ней лицом. Он отмечает, что она выглядит вполне здорово: веснушчатые щеки залиты румянцем, а светлая кожа светится, но внешний вид какой-то абсолютно траурный — чёрная водолазка и юбка. Хотя кому говорить? Сейчас они стоят друг напротив друга как два отражения из разных миров.              Драко сглатывает. Он видит её третий раз и каждый раз его накрывает какое-то странное волнение, от которого мутит и сосёт под ложечкой. Странное предчувствие, ощущение неправомерности этих встреч и крайне печальных последствий, но это… интригует его. Он ощущает себя на грани: там, в своём кабинете сидит отец, а тут, напротив стоит это девушка, и они — два полюса: северный и южный, но от обоих веет холодом, пробирающим до костей.              — Гости через шкаф не приходят.              Она улыбается.              — Тогда можешь думать, что я Санта-Клаус. Рада тебя снова видеть.              Драко смотрит на неё таким пронзительным взглядом, что всё тело покрывается гусиной кожей, и Гермиона не может понять, какие эмоции сейчас выражают его стеклянные глаза: это злость или лёгкое раздражение? Или это насмешка. Кроме глаз — ничего, ни единый мускул не дрогнул на его лице после произнесённой ей фразы. О, он совершенно точно не рад её видеть, но всё-таки, всё-таки интересно, какие же мысли прямо сейчас клубятся в его голове? Какая борьба идёт.              — Я сказала: «Рада тебя видеть», — повторяет она.              Его брови взлетают вверх, но он продолжает молчать. Что за?..              — Мы должны провести смол-ток? Погода чудесная, дела замечательно, — наконец произносит Драко. Его голос сочится насмешкой. Губы едва заметно кривятся, будто с отвращением, но больше никакой реакции. Гермиона шумно выдыхает, окончательно убеждаясь, что диалог не будет лёгким.              — Я тебя отвлекла?              Она старается говорить спокойно, однако раздражение встаёт комом в горле.              — Да. Я читал.              — О, я тоже люблю читать, — она с радостью цепляется за знакомую тему и тепло улыбается несмотря на то, что она слышала мелодию, и он явно врёт, но Драко остается невозмутимым.              — М, да? И как тебе «Молот ведьм»? — Он берет книгу со стола, пролистывает несколько страниц и почему-то ухмыляется, пробегаясь взглядом по строчкам. Гермиона понимает, что эту же книгу в прошлый раз она держала в руках, но она выбросила этот факт из своей головы после встречи и не стала искать никакой информации о ней. Наверное, впервые она чему-то не придала нужное значение.              — Не слышала, о чём это?              — О том, как убивать таких как ты, — резко отрезает он, и хлопает книгой у Гермионы перед лицом. Он впивается в неё злым взглядом, жалящим. Она растеряно пятится назад, с ужасом наблюдая за тем, как на его лице расцветает пугающая улыбка. Драко делает шаг к ней и протягивает руку. Гермиона дёргается и отскакивает. Он игнорирует её испуг и одним рывком полностью сокращает расстояние между ними до минимального. Её испуганное дыхание опаляет его кожу у ключиц.              На миг ей действительно становится страшно. На миг. Секунда и она уже толкает его ладошками в грудь, да с такой силой, что Драко едва не падает. Он замирает от неожиданности в несуразной позе, поднимает на неё глаза и.… разражается хохотом.              — Как мало нужно, чтобы напугать одну маленькую ведьму, — хихикает он и его взгляд светлеет.              Гермиона чертыхается себе под нос.              — Долбанный идиот.              — Мило, — его губы изгибаются в кривой улыбке. — Так что говоришь тебе ещё нужно от меня?              — Ничего такого, что дорого будет тебе стоить, всего лишь информация.              Драко недоверчиво щурится и опускается на стул, скрестив ноги, показывая этим жестом, что слушает её.              — Пропала наша подруга…              — Нет.              — Но ты не дослушал.              — Нет, ведьма, я не буду участвовать в поисках вашей подруги и подставлять себя ради информации об этом.              — А что, если я предложу тебе что-то в обмен?              — Вряд ли ты можешь предложить мне что-то интересное.              — Как насчёт информации о твоей семье? — блеф.              — Не волнует.              — Информация о том, что значит твоя фамилия в волшебном мире, — откровенный блеф.              — Я отвечу сам: ничего.              Гермиона хмыкает и уверенным жестом заправляет прядь за ухо. Не выдать себя, ни жестом, ни дыханием, ни словом. Вот так.              — Я знаю чуть больше, чем ты.              — И что же?              «Неужели вышло?»              — Информация в обмен на информацию.              Драко кивает, и Гермиона соврёт, если скажет, что не испытывает огромную радость в этот момент, а где взять информацию, она подумает потом. От облегчения ей хочется выдохнуть — она втянула слишком много воздуха, чтобы подготовиться к противостоянию.              — Солсберийский собор, — шепчет он и зачем-то оглядывается по сторонам.              — Что?              — Солсберийский собор. Вам нужно туда.       

***

             Гермиона понимает, что всё оказывается гораздо сложнее. Драко знает многое, но одновременно будто не знает вовсе ничего, — такая странная мысль приходит ей на ум во время их разговора. Ей даже приходится оставить ему свой номер для связи, точнее она сама настояла на этом. Но кое-что важно он всё же сообщает.              — Ты серьёзно хочешь сказать, что они прячут её в магловском соборе?              Гарри проявляет крайнюю степень недоверия к подозрительному незнакомцу. Поначалу он даже не соглашается идти по его наводке, но потом быстро меняет своё решение, сказав, что это только ради их безопасности. Рону, в целом, всё равно куда идти, поэтому он даже не спорит.              — Я напомню, он сказал, что её вообще может не быть в живых?              Рон матерится себе под нос, да так смачно, что Гермиона краснеет.              — Рональд!              — Это же правда дерьмовое дерьмо, в чём я не прав, Гермиона?              Девушка просто закатывает глаза и всплёскивает руками. Комментировать речь Рона самое глупое, чем ей приходится заниматься постоянно. Глупее только уроки прорицания.              Они не могли аппарировать прямиком к собору, потому что, к своему стыду, Гермиона там никогда не была. До того, как получить письмо в Хогвартс, её волновали ровно те же вопросы, только отняв от них волшебство — учёба, книги. Она знала буквально все полки в местной библиотеке и могла найти то, что ей нужно наощупь, но она всегда была равнодушна к религии, так же как и её родители.              Гермиона видела этот собор днём, когда они проезжали мимо, видела вечером, когда направлялись куда-то поесть с семьёй, видела и ночью, когда они возвращались из изнурительного путешествия по стране. Она всегда замечала его красоту и величие, но никогда, никогда у неё не было желания посетить его. Что-то отталкивала и даже во время школьной экскурсией, когда всех её одноклассников водили туда, она каждый раз заболевала. Многие из них ходили в местный хор и им нравилось заниматься этим, петь на службах, но у Гермионы совершенно нет голоса.              Она аппарирует их к местной забегаловке, где они с родителями любят поесть хот-доги, когда хочется чего-то вредного и острого. Отсюда идти меньше километра.              Всё расстояние они преодолевают молча, только Рон насвистывает себе что-то под нос. Гермиона же полностью погружается в собственные мысли, настолько сумбурные, что она сама порой в них теряется, пытаясь найти якорь. В последние месяцы нет ничего однозначного и то, во что они вмешиваются, сейчас правда является самым странным.              Охотники на ведьм, только подумать. До этого у неё не было всерьёз поразмыслить над этим, а сейчас это кажется таким абсурдным. Как вообще они могут существовать? Как им удаётся? Хоть и глупо, но она сама попалась. Совершенно непонятно, как пойдут дела, если они найдут Луну там. Неизвестно, сколько людей в этом замешаны, — а если верить Драко довольно много.              Рон присвистывает от удивления стоит им только оказаться около собора.              — Как маглам удавалось построить нечто такое без магии?              Гермиона ведёт плечом и ничего не отвечает. Пока Рон продолжает донимать Гарри какими-то вопросами, она думает о том, как лучше и осторожно все провернуть. Она утаскивает всех троих в глубь рощи, где их не будет видно и накладывает дезиллюминационное заклинание. Она просила Гарри принести мантию невидимку, но он отказался, сказав, что это слишком большой риск. Будто колдовать на территории маглов не рискованно.              — Давайте просто подойдём как можно ближе и понаблюдаем, окей?              Парни кивают.              — Главное случайно не прикончить какого-то туриста.              — Уж постарайся, Рональд, — она устало массирует виски. — Давайте тогда лучше разделимся? Рон — направо, я — пойду прямо, а ты, Гарри, иди налево.              На самом деле, она просто подаётся сиюминутному желанию немного побыть в одиночестве, даже несмотря на возможную опасть. Усталость накатывает волной и вместо снисходительность по отношению к вечным шуткам Рона, они начинают вызывать у неё только дикое раздражение, кажутся отвлекающими и неуместными.              Она медленно крутит головой по сторонам в попытке выцепить взглядом хоть что-нибудь подозрительное. Около главного входа ничего и никого, несмотря на вечер пятницы, совершенно пусто. Прожжённая серость этих стен заставляет Гермиону чувствовать себя некомфортно.              Ей кажется, что она осмотрела уже всё, но всё же не решается войти вовнутрь, поэтому Гермиона решает обогнуть основное здание и посмотреть за ним, вдруг, есть какие-то чёрные выходы или она кого-то наконец-то заметит.              Гермиона видит потрёпанную хижину, судя по всему, местного дворника — около ветхих стен аккуратными рядами выстроен инвентарь для уборки: грабли, вила, мётлы, а само здание поросло плющом и выглядит даже привлекательно во всей своей убогости. В окошке слабо подрагивает нечто напоминающее светлячка и подойдя поближе, Гермиона понимает, что там горит свеча.              Чья-то спина неожиданно перекрывает весь свет, и Гермиона вздрагивает. Присмотревшись, она узнаёт силуэт мужчины. Судя по всему, он судорожно расхаживает взад вперёд по помещению и то и дело перекрывает собой источник света. Если навострить уши, можно услышать какой-то бубнёж, но отсюда она не может разобрать ни единого слова.              Дверь за её спиной с треском открывается, и она тут же отпрыгивает, судорожно думая? куда бы спрятаться, но сразу же вспоминает, что её не должно быть видно.              — …в следующий раз сразу вниз и предупредите заранее.              — Хорошо, милорд.              — Пусть Люциус подлечится и поменяет патрульных в лесу, от этих никакого толку.              — Может, вы сами хотите выбрать?              — Не хочу, молот кто будет держать, ты? Каждый должен выполнять свои обязанности, только так наша работа будет эффективна.              Она замечает брошь в форме молота, точно такую же как в тот день и её окутывает дикий животный страх. Воспоминания накатывают как цунами и Гермионе кажется, что она начинает задыхаться, а в голове только «остолбеней, остолбеней, остолбеней» и ни одно не срабатывает.              Она чувствует, как тошнота волной подкатывает к горло, уши закладывает и больше не слышно звука ветра, шуршащего листвой, в голове вакуум, перед глазами мутная стена, как от дождя. Гермиона проваливается в никуда и теряется в собственных мыслях.              Чьи-то руки подхватывает её, и ей становится только хуже, потому что кажется, что это руки Драко, что она снова там, что снова в опасности. Но кто-то трясёт её за плечи и кричит шёпотом её имя и в смутном эхе голоса она узнаёт знакомые ноты, а потом её взгляд фокусируется, и она видит взволнованное лицо Гарри, нависающее над неё. Видимо, его чары спали, когда ей стало плохо.              — Мерлин, я так испугался! Я хотел пойти за ними, но тут ни с того ни с сего ты появляешься будто из пустоты и начинаешь падать, хорошо, что никто ничего не заметил кроме меня?              — Мы их упустили? — слабо выдыхает она.              Гарри кивает.              — Видимо. Видела бы ты себя сейчас, на тебе лица нет.              — Я думаю, нам нужно в лес.              — Я думаю, что для начала тебе нужно прийти в себя.              Она секунду колеблется, но кивает, понимая, что с этим очевидным фактом глупо спорить.              Кроме этого, ничего подозрительного не проявляется и, совсем потеряв надежду, Гермиона, совершенно измученная своей слабостью припадает к плечу Гарри. Они решают, что это всё бесполезно и пора заканчивать, либо придумать другой план, потому что просто бесцельно бродить здесь ничего не даст. Но тут же появляется другая проблема — куда-то пропал Рон.       — Рон! Рон!              — А? Что? Извините, я нашёл здесь куст с ежевикой, хотите?              Рон появляется будто из ниоткуда. Его рот и руки перепачканы чем-то фиолетовым.              Гарри громко стонет.       Они появляются в Норе совершенно обессилившие и разочарованные. Гарри жалуется, что хочет есть, Гермиона мечтает о ванне, один Рон довольно уплетает собранные ягоды и помалкивает, ведь уже получил нагоняй от друзей за свою безответственность.              Рон заходит на кухню и тут же разражается диким криком. Он оборачивается к друзьям с лицом, выражающим вселенский ужас, крутит головой как болванчик и подаёт какие-то знаки руками то туда, то сюда. В конце концов, Гермиона не выдерживает и просто врывается на кухню, отодвинув Рона в сторону заклинанием, а затем… Сама замирает с таким же лицом.              Гарри чертыхается и подходит ближе, на всякий случай выставив палочку перед собой.              — Привет, Гарри.              Но на кухне всего лишь Полумна. Полумна, которая ест пирог в компании мистера и миссис Уизли и Ксенофилиуса. Вот так просто ест пирог и улыбается, а банке рядом со столом прыгает нечто, напоминающее маленькую землеройку с синими крыльями.              — Где ты была, Луна?              — О, вы опоздали, я уже всем рассказала эту удивительную историю! Я случайно встретила хозяина леса, и он предложил мне чашечку чая.              — Ты три дня пила чай с лешим? — не верящим голосом уточняет Гермиона и просто оседает по стеночке на пол. Гарри успевает схватить её за руку и поднять обратно.              — Ровно столько и нужно, чтобы заварился чай из ивового мха.              — …ть! — восклицает Рон, но Гермиона вовремя успевает закрыть ему рот ладонью.              Тем же вечером они несколько расслабившиеся и отошедшие от первого шока, хотя говорить с Луной всё ещё трудно, сидели у Рона в комнате и играли в волшебные шахматы по очереди с победителем предыдущей партии. Выходило так, что всегда побеждает Рон, и Гарри с Гермионой просто меняются местами.               Гермиона злится из-за постоянных побед Рона, но в тот же время в её голову пробирается маленькая навязчивая мысль и совсем чуть-чуть угрызений совести. Она всё никак не может забыть об обещании поделиться с Драко информацией о его семье, которую она не знала. И хоть его след оказался ложным, фактически, не по его вине, обещание всё равно нужно выполнить, учитывая, что ей самой очень интересно. Знакомство с этим парнем взбудоражило её мозг и теперь он срочно требовал начать разгадывать загадки              — Гермиона, какая библиотека в Норе? — Рон хрюкает со смеха. Пока он отвлекается на Гермиону, Гарри ставит одну свою фигуру заново на доску. — Ты смеёшься? Ну можешь покопаться на чердаке в макулатуре, только заранее наложи петрификус тоталус на упыря.              Что ж она решает, что это всё же лучше, чем совсем ничего.              Спустя час копания в старых выпусках «Ведьмополитена», каких-то пошлых дамских романах и семейных фотоальбомах Уизли, — кто-то заколдовал их так, что после каждого соприкосновения с фотографиями близнецов касающегося бьёт током, — Гермиона безумно уставшая спускается вниз. Конечно же, ей не удается ничего найти, только хорошенько испачкаться в слюнях поскуливавшего в это время обездвиженного упыря, которой только и мог что плеваться.              Она тяжело падает на диван между Гарри и Роном, которые играют в взрывающиеся карты. Судя по испачканным в саже очкам первого, — Рон явно побеждает. Гермиона тихонько вздыхает и потирает уставшие глаза кулачками, пытаясь сфокусировать замыленный взгляд. Неожиданно боковым зрением она подмечает нечто странное. Нечто странное, что всегда было здесь, но она никогда не замечала этого.              — Что это? — Гермиона указывает пальцем на подставку для дров рядом с камином, под которой лежит, судя по виду, либо очень древний, либо просто прокопченный кусок пергамента.              Рон удивлённо смотрит в ту сторону и пожимает плечами, его взгляд красноречиво выражает фразу «Ты рехнулась что ли?» в данный момент.              — Дрова, — с ухмылкой отвечает он и бьёт карту Гарри, да с такой силой, что она взрывается прямо тому в лицо, осыпаясь пеплом на диван и снова появляется в колоде.              Гермиона раздраженно фыркает.              — Нет, Рон что под ними.              Он чешет голову и устремляет задумчивый взор в сторону камина. Гарри, не теряя времени, стаскивает несколько карт из стопки Рона и перекладывает их в стопку сброса. Живоглот, наблюдающий за всем из-за угла, заурчал — он всё ещё хорошо помнит жестокое обращение к себе со стороны Рона и нежеланием делиться гномами. Он молниеносно запрыгивает на руки к Гарри и трётся о его свитер с такой любовью, которую он никогда не проявлял до этого даже к Гермионе. Она же, видя всё это, едва сдерживает ухмылку, чтобы задумавшийся Рональд не понял, как хитро его подставили.              — Честно сказать, — наконец-то изрекает он, — это подставка там настолько давно, что я даже не знаю старше ли я сам этих дров.              — Ясно, — разочаровано выдыхает Гермиона.              Она подходит ближе, пытаясь рассмотреть сквозь кочерыжки хоть что-то: на пергаменте явно что-то было написано, но невозможно разобрать ни слова.              — Вингардиум левиоса.              Подставка с дровами тут же взмывает в воздух, а Гермиона носком подвигает пергамент себе под ноги.              «Священные двадцать восемь» — гласит витиеватая надпись сверху, буква «с» выделяется своим размером и возвышается над всеми словами спереди.              Гермиона берёт его в руки, но пергамент настолько ветхий, что вот-вот осыпется и меж её пальцев образовывается дыра. Она скидывает все карты с дивана на пол и кладёт его туда. Гарри, который только начал выигрывать, с ужасом вопит, хватаясь за голову и едва ли не со слезами на глазах смотрит на девушку. Но Гермиона не обращает никакого внимания на его возмущения, она пробегается глазами по написанному, и понимает, что это список фамилий, среди которых встречает даже знакомые ей волшебники.              — О, Рон, тут и вы есть, — восклицает она, указывая пальцем на фамилию Уизли.              — Отец сказал, что ебал он в рот все эти законы чистой крови, — пожимает плечами Рон. Его внимание снова привлекает Живоглот и теперь он всеми правдами и не правдами пытается почесать и без того зашуганному коту живот.              — Рон! — возмущается Гермиона и кидает в него подушку с дивана, парень уворачивается, и она попадает прямиком в голову Живоглоту. Кот с недоумевающим писком перекатывается на спину и тут же хитрые пальцы Рона добираются до его пушистого пуза.              — Да, что? Извини меня, Гермиона, но это прямая цитата, может, я тоже в десять лет был травмирован этим? Ты думаешь, почему я вырос таким… — драматично оправдывается он.              — Олухом, — насмешливо шепчет Гарри. Теперь наступает его очередь уворачиваться от подушки.              — Эй!              — Тихо, — шикает Гермиона, и её глаза с удивлением находят знакомую фамилию в самом начале списка. — Посмотрите, — просит она друзей.              — И что? — недоумевает Гарри. — Я не знаю, кто это.              Гермиона закатывает глаза, хотя на самом деле Гарри вряд ли мог знать тоже, что и она.              — Малфой, это фамилия Драко, Гарри. Неудивительно она показалась мне знакомой. Рон, что ты знаешь о священных двадцати восьми?              Рон чешет затылок.              — Ну, не особо много. Ты же знаешь, всем давно насрать на чистоту крови, — он игнорирует очередной злой взгляд, — если бы мы спаривались только с себе подобными, волшебники все уже давно бы вымерли, либо остались одни уродцы и мутанты. Бред, в общем, все эти священные двадцать восемь. Полностью чистокровных семей по пальцам можно персчитать. Штук пять если соберется, будет хорошо, куда там двадцать восемь.              — А Малфои?              — О волшебниках с такой фамилией я вообще не слышал.              — Знаете, как-то странно, — задумчиво произносит Гарри. — Сын так называемого охотника на ведьм носит фамилию одной из древних семей волшебного мира, если верить этому списку.              — Ты прав, Гарри, безумно странно, — заключает Гермиона. — Но мы это скоро выясним…              — А можешь вернуть пергамент на место? — Гермиона смотрит туда же, куда и Рон, и понимает, что, судя по всему, пергамент прикрывал прожжённую дыру в полу. — Мама меня убьет, если увидит. Наверняка, это когда-то сделали Фред и Джордж и для того и сунули туда этот клочок.              — Напомни мне, с какого языка фамилия Уизли переводится как «безответственность», — с улыбкой просит Гермиона. Рон шокировано выпучивает на неё свои голубые глаза.              — Э-э, не знаю, а это что правда?              Гарри заливается диким смехом.