Останься. Навсегда

      Из-под двери через тонкую щель пробивается полоска света из общего коридора, едва золотит ворс ковра. На кухне по телеку идут вечерние новости; отец ругает на чём свет стоит нового премьер-министра. Мать на кухне гремит кастрюлями.        Риндо хочет выйти в окно.        Прямо в тот ливень, что перебивает вставший поперёк горла гомон домочадцев. Прямо в этой дурацкой пижаме с Дораэмоном. Растечься кровавым месивом, разукрашивая синие мордочки роботокошки на застиранном хлопке.         Под кожей свербит, зудит, словно он давно уже сдох, и сотни червей, опарышей, пробиваются из его нутра наружу прямиком через тонкий, бумажный почти, эпидермис.       Это страшно. Странно и страшно. Когда ты не понимаешь своих чувств, не знаешь слов, чтобы их описать, но непримиримо их… чувствуешь. Когда раскрываешь ладонь, смотришь на сухую кожу в мелкой сетке складочек и морщинок: линия жизни, ещё какая-то, про которую девчонка из школьного кружка хиромантов рассказывала. А ты лишь пальцы сжимаешь крепче, ведешь по горячим линиям подушечками всех четырёх от указательного до мизинца  и ощущаешь только одно — нехватку.        Чего-то в этой ладошке не хватает, хочется трогать это что-то своими руками. Ощущать не свою кожу — чужую, кипятком горящую, плавиться, намертво привариваясь. Но только дать волю этому разбушевавшемуся тактильному голоду. Утолить. Во что бы то ни стало.        Риндо натягивает одеяло до кончика носа и ещё раз ведёт пальцами по раскрытой ладони — он скучает. Это чувство заполняет его постепенно последние несколько лет, так, что сейчас готово через борта разлиться бесформенной бурлящей жижей. Как овсянка из-под крышки кастрюли почти каждое утро, стоит матери от плиты отвернуться.        В груди щемит настолько по-настоящему, будто эта тоска уже успела врасти корнями в лёгкие, пустить по бронхам тонкие стебли и закупорить трахеи нежными фиолетовыми бутонами орхидеи. Риндо смаргивает подступившие слёзы и вглядывается в темноту за окнами.        — Ну и где ты, когда так нужен?       Летний тёплый ветер колышет шифоновые занавески, приносит разношёрстные звуки городского трафика, раскаты грома вдалеке над Шибуей и тихое, почти неслышное Прости.        В невесомом облаке штор путается долговязая субтильная фигура. Риндо облегчённо вздыхает и немного обиженно цокает, скидывая одеяло.        — Разве домовым не полагается сидеть дома?       — Разве тебе не полагается давно уже спать?        Ядовито парирует мальчишка, выбираясь из лавандовых пут шифона. Его хрупкое тело настолько тонкое, что Риндо чудится, будто бы рваные потоки лунного света прошивают насквозь нескладное тельце, рассеиваются, проходя меж рёбер и осыпаются на пол горсткой лимонно-жёлтых леденцов. И только бархат ковра скрадывает их музыкальный перезвон. Иначе бы отец уже тарабанил в дверь.       — Я тебя ждал.        Тянет виновато Рин-Рин. Босые ноги спускает на пол, теребит угол пододеяльника. Не смотрит — боится, что вот-вот моргнёт лишний раз и домашний демон исчезнет так же внезапно, как и появился.        Но он не исчезает. Подходит бесшумно, присаживается рядом и раскрывает чужую ладошку. Ведёт пальцами по паутинке линий. Риндо вздрагивает едва заметно и тут же перехватывает ледяные пальцы. Силится согреть.        — Ты же знаешь, что это бесполезно.        Малыш Риндо кивает. Маленькая капля скатывается по румяной щеке, звонко шлёпается о синюю мордочку Дораэмона на пижаме. Он несдержанно шмыгает носом, звучно так. И шепчет, привычно зовёт по имени:        — Ран       — Тш-ш-ш…       Кончиков пальцев касаются шершавые губы, жгут до костей арктическим холодом. Риндо дрожит, но руки не отнимает. Позволяет невинным поцелуям покрывать его кожу, соревноваться с мурашками и скорее, скорее выситься по предплечью.        Ран не медлит, словно времени в запасе совсем не осталось. Словно вот-вот…        Сухим языком вылизывает витиеватые чернильные загогулины парной татуировки. Носом тычется в короткий пижамный рукав — мягкий хлопок щекочет, и он по привычке щурится. Риндо с упоением наблюдает, как в уголках глаз изламываются тонкие лучики морщинок. Как брат улыбается, открыто и искренне — до боли в грудине привычно.        Пальцы его совсем невесомые, тянут ворот футболки. Ринни послушно склоняет голову, когда Ран избавляет его от одежды — единственной зримой преграды, разделяющей их в этот момент.        Ран губами припадает к вмиг затвердевшим соскам, балуется — играется языком, поддевает острыми зубами мелкие бусины. И снова лижется. Ринни бы взвыл от блаженства, но скорее от боли — язык его, что кусок наждачной бумаги, скребёт чувствительную кожу.        Потому Риндо впивается пальцами в костлявые плечи брата, тянет выше. Наощупь находит обветренные губы. Целует с жаждой, с несметным желанием поделиться своим теплом. Царапается, вгрызается в сухую кожу, но продолжает ласкать — лишь бы хоть капельку обогреть, лишь бы почувствовать в этом поцелуе толику жизни.        На Ране болтается всё та же безразмерная майка, выцветшая с годами, затёртая до неузнаваемости. Риндо стягивает её и бросает подальше, будто бы голый брат его не сможет уйти. Ран кусает в ответ почти до крови и смеётся в поцелуй, щекочет смешинками-вздохами, отвлекает от тоскливых мыслей. И рукой ведёт по складному юношескому телу, ощупывает кубики пресса, ниже… ниже.        Штаны медленно сползают по бёдрам; Ринни услужливо приподнимается. Уже голыми лопатками ощущает мягкость простыней — Ран укладывает его бережно, прохладными пальцами касается налитой кровью головки. Робко совсем, будто бы впервой. И улыбается, глядя в глаза:        — Какой ты у меня чудесный, малыш!        Риндо под этим взглядом, в противовес ладони — горячим, плавится, что кусочек масла на сковороде. Едва ли не шкварчит от удовольствия, когда тонкие пальцы окольцовывают член.        Короткий вздох через раскрытые губы, искусанные и мокрые. Ринни стонет чуть слышно, зажимая собственной ладошкой рот. Руки Рана родные, до последнего миллиметра изученные, но каждый раз по-новому ощущаются. Сегодня — как прыжок с тарзанкой в ледяную реку на дне ущелья.        Ран смотрит ласково из-под подрагивающих ресниц, жмётся к его груди, всем телом льнёт. И Риндо накрывает холодной волной. Он толкается в чужой плотно сжатый кулак, вбивается остервенело, жаждуще.        Жадно!        Словно в бреду цепляется за угловатые лопатки и шепчет. Прямо в ухо. Горячо шепчет:        — Останься. Пожалуйста…        Хотя бы сегодня, а лучше навсегда не успевает договорить малыш Рин. Он кончает так сладко, закусывает до пульсирующей боли губу, жмурится до фиолетовой россыпи звёзд на изнанке век и изливается в собственную ладонь.        Риндо не хочет открывать глаза.        Он вытирает руку о простынь и тянется к лицу, смахивает привычно горошины слёз из уголков глаз. Риндо знает, что Рана здесь нет. Только старая серебряная рама на полке бликами отражает тусклый свет луны.        На этом фото у Рана улыбка от уха до уха и дурацкие пшеничные косы. На этом фото Рану навсегда тринадцать.