Две крайности

      

Мы ненавидим тех, кого любим, потому что они могут причинить самые тяжелые страдания.

      Всё время, что Эмилия провела в родительском доме загородом, на улице шёл сильный дождь. Крупные капли беспрерывно тарабанили по крыше, разбивались об окна и растекались по ним витиеватыми дорожками. Ветер, протяжно завывая, раскачивал ветви деревьев, срывал с них пожелтевшие листья, что несколько недель назад ослепляли насыщенной зеленью. Через маленькие щёлочки в окнах он приносил свежий воздух, но ощущение духоты и пугающей тревоги не покидало столовую.       Из гостиной доносился едва слышимый мужской голос ведущего новостей. Эмилия слушала вполуха, чтобы удостовериться в информации о боевых действиях на территории государства Асмал, которую уже получила ранее. Заявления официальных лиц и краткие выжимки о неудавшемся контрнаступлении недружественных сил прочитала утром, когда ехала в родительское гнёздышко по просьбе мамы. Короткие сводки о безликих погибших и раненых услышала во время просмотра дневных новостей. Новой информации не поступало. И от досады она закусила нижнюю губу, сорвав недавно образовавшуюся корочку. Прошли секунды — и во рту начал ощущаться слабый металлический привкус.       Это ощущал Итан, когда пропустил несколько ударов по лицу и рассёк губу с внутренней стороны? Это ощущал отец, когда его пытали, выдирая зубы?       По телу прошлась крупная дрожь. Стоило только задуматься о том, какие жестокости могли совершаться для получения информации, мести, освобождения внутренних демонов или ради забавы, как Эмилию тут же закрутило в водоворот тёмных страхов, которые до этого бились о закрытые на сотни замков ворота. Протяжный стон метала, лязг, звон — и реалистичные картинки посыпались одни за другими.       Вот, заброшенное здание где-то под Баргадом окружают люди в масках. Они прорываются внутрь, спускаются по лестнице, зная, что там находится нужный человек. В кабинете за столом сидит отец. Его лицо выглядывает из-за двух мониторов, а несколько телефонов непрерывно вибрируют от поступающих звонков, раздражая захватчиков. Несколько боевиков скручивают его, чтобы он не посмел оказать сопротивление, не смог схватить спрятанный под столом пистолет и забрать с собой в ад парочку врагов, тычут дулом старого, десятки раз пересобранного автомата в рёбра и изрыгивают запрещённые лозунги и проклятия.       Вот, солдаты спецподразделения медленно зачищают дом, проверяя каждый угол, каждую комнату. Мышцы напряжены до предела. Они натягиваются, как стальные канаты, от каждого движения. Дыхание замирает. Ступени остаются позади, а в груди тяжелеет до звёздочек перед глазами, до тихого вздоха, рвущегося изнутри. Забытая флешка. Выстрелы через дверной проём — и Итан валится на пол. Из плеча вытекает кровь. Его пытаются оттащить, но безуспешно: террористы налетают на небольшую группу, словно падальщики. Кого-то берут в плен, откуда редко кто возвращается живым, кого-то пристреливают на месте, не желая вести дела с «предателями святой идеи».       Вот, отцу простреливают колено и угрожают, что следующим местом, где окажется пуля, будет уже голова, если он не расскажет о местонахождении пунктов временного назначения и том, кто и что в них находится. Вот, отряд Итана берут в окружение, а потом проводят публичную казнь, которую будут крутить по местным каналам. Вот…       Тело бросило в жар. Эмилия оттянула высокий воротник свитера, казавшийся настоящей удавкой на шее, попыталась сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться. Картины перед глазами отливали кроваво-красным, становились всё реалистичнее, бесчеловечнее. Сухой песок поднимался в воздух и медленно опускался на безжизненные тела. Отовсюду доносились истошные вопли и звуки стрельбы. Кожа разрывалась; глубинные раны горели изнутри и распространялись по всему телу. Своя кровь смешивалась с чужой, пропитывалась отравляющим всё живое ядом.       Желудок резко скрутило. Эмилия вскочила со своего места и бегом направилась в туалет. Мягкий коврик у унитаза спас колени от гематом, когда она рухнула на пол. Через мгновение горло загорело огнём, а на кончике языка начал ощущаться противный привкус желчи. Сознание, а вместе с ним и тело предательски отключилось. Кислород перестал поступать в лёгкие. Последнее, что она видела, — это желтоватые разводы на белоснежном мраморе. А дальше в глазах мгновенно потемнело.       Короткие вспышки просветления напоминали состояние бреда. Она практически ничего не чувствовала, а в голове жужжал рой бессвязных мыслей, но иногда случались проблески, во время которых ощущалась только боль. От острой нехватки воздуха, от постоянных падений во время попыток подняться на ноги и подойти к раковине, чтобы умыться, от болей в груди и животе, от острых спазмов в мышцах после их резкого онемения. На затылке ощущалось холодное дыхание смерти.       Всегда ли они его ощущают?       Эмилия кончиками пальцев ощутила что-то тёплое, что-то мерно поднимающееся и опускающееся и невольно начала подстраиваться под этот ритм. Кислород, поступающий в лёгкие, казался ценностью, которую она могла иметь на тот момент. И вместе с этим — настоящим проклятием.       Сердце с силой билось о грудную клетку и, казалось, грозилось вот-вот пробить её и выскочить на кафель. Контроль над телом постепенно возвращался, и Эмилия смогла почувствовать чьё-то присутствие. Знакомый цветочный аромат духов, осторожные поглаживания по спине, тихий голос, словно шелест струящегося по извилистому руслу ручейка, просьбы дышать.       Мама.       Нежные прикосновения напоминали о том, как она утешала её тяжёлыми вечерами после отъезда отца; когда он долгое время не возвращался со службы, пропускал утренники или дни рождения; когда во время семейных праздников они оставались вдвоём. Именно мама успокаивала, когда не оставалось сил бороться дальше. Именно мама в тот момент умоляла успокоить разбушевавшуюся тревогу, просто начать дышать и взять полный контроль над своим телом. Контроль, который ощущался чем-то противоестественным и неправильным.       Дрожащий голос срывался на шёпот. Мольбы разрывали внутренности в клочья.       — Мамочка, я больше не могу, — обречённо прошептала Эмилия перед тем, как уткнуться ей в плечо и горько расплакаться. Через несколько болезненных всхлипов повторила: — Я больше не могу.       — Я знаю, милая, знаю.       Ужасные картины сменились воспоминаниями — не менее бесчеловечными и пугающими.       За стенкой слышались крики. Эмилия подорвалась со своей кроватки, схватила плюшевого зайца и затаила дыхание, напрягая слух и пытаясь уловить хоть что-то, что могло объяснить ей, почему папочка так кричал во сне. И у неё никогда не получалось. Всё, что удавалось расслышать, — это быстрые шаги в коридоре и чьи-то всхлипы. Иногда они вырывались из груди мамы. Иногда — из груди папы. Иногда вместо всхлипов можно было расслышать чёткие приказы не лезть в душу и голову.       Практически всегда в такие ночи слышался звон стекла. Практически всегда после таких ночей от папы несло перегаром.       Эмилии исполнилось тринадцать. Её поздравили все, кроме отца. Ни звонка, ни сообщения. Он привёз огромные коробки с подарками только через четыре месяца — это ещё и своеобразные извинения за то, что опоздал, не написал ни одной строчки. Это повторилось, когда ей исполнялось четырнадцать. Потом пятнадцать. Потом шестнадцать. И так на протяжении ещё пяти лет. Заветное желание — провести этот день вместе с ним, — которое повторялось из года в год, когда она задувала свечи, не сбывалось.       Рождество — прекрасный праздник. Люди украшают свои дома, ставят ёлку, оставляют под ней красиво украшенные коробки. Рождество — семейный праздник. Его отмечают за большим обедом в семейном кругу. Семья Брэдли состояла из трёх человек, не считая бабушек и дедушек, но отмечали только двое. Никакого волшебства и никакой радости, особенно если не удавалось выбраться к другим родственникам, которые отмечали его так, как нужно.       Эмилия, утомлённая очередными дополнительными занятиями, поздно вернулась домой. Во всех комнатах было темно, но только из кухни виднелся слабый свет, исходящий от лампочки с вытяжки. Она сделала несколько бесшумных шагов, как учил отец, и замерла на месте стоило ей увидеть маму, сидящую в одиночестве и полной тишине. На столе лежал телефон, в который упёрся её безжизненный взгляд. Ни звонка, ни сообщения хотя бы с одним словом: «Живой». Он молчал. Молчала и мама.       Разумеется, мама всё знала. Она всегда тащила на себе этот груз и при этом старалась сделать всё, чтобы Эмилия не испытывала ни капли обиды или уж тем более ненависти к отцу. Она всегда старалась сделать всё, чтобы Эмилия не видела её переживания из-за того, что в один момент, если отец не вернётся, их жизнь могла мгновенно перевернуться.       Сладкая ложь лилась до тех пор, пока Эмилия не выросла достаточно, чтобы распознать её. И все речи о том, что папа обязательно позвонит ей и поздравит с днём рождения, что он обязательно успеет вернуться к Рождеству и они впервые за долгое время отпразднуют его вместе, что с ним всё в порядке и ночью никто не кричал, прекратились. В семнадцать лет, когда злоба перестала бушевать в ней, она училась не только пользоваться разными видами оружия по строгому приказу отца, но и тому, как себя следовало с ним вести. Что-то она знала до этого, что-то приходилось познавать. И со многим приходилось мириться.       Ощущая на себе строгий армейский нрав отца, чувствуя внутри пустоту от одиночества и недостатка его внимания, видя страдания матери, Эмилия ещё с подростковых годов клялась себе, что никогда не свяжет свою жизнь с военным. Однако первая серьёзная влюблённость и разбушевавшийся океан чувств привёл к тому, что теперь она сидела на кухне после настоящей истерики и пила настой мелиссы, пока мама обрабатывала ушибы на её лице и теле, полученные в ванной.              Шерри — золотистый ретривер — смотрела на неё своими блестящими грустными глазами так пронзительно, что сердце обливалось двойной порцией крови. Влажный нос тыкался то в бедро, то в живот. Она выпрашивала успокаивающей ласки, а Эмилия никогда не могла в этом отказать. Подрагивающая ладонь легла на макушку, трепетно прошлась несколько раз, зарылась в мягкую шёрстку на спине. Пушистый хвост остался неподвижен. Шерри протяжно заскулила, словно почувствовала её состояние, положила морду ей на колено.       — Как ты себя чувствуешь?       Эмилия слабо вздрогнула, когда голос мамы разрезал тишину. Обычно тихий и нежный — в тот миг тон казался бескомпромиссным, требующим честного ответа. Но что ответить? Что она ощущала себя разбитой и опустошённой? Что ей не хотелось жить в тот момент, потому что она измучена?       Нет, она не могла ответить. Не могла, потому что было…       — Стыдно, — вырвалось из неё.       Влажное полотенце с противным шлепком оказалось на столе. Раздался оглушающий скрежет ножек стула по паркету. Мама села сбоку от неё и сложила руки в замок перед собой. Мягкий взгляд, в котором царило переживание за единственную дочь, превратился в суровый и жёсткий, похожий на тот, каким Эмилию одарил отец, когда узнал, что она впервые попробовала алкоголь в четырнадцать лет, так ещё и в компании, против которой он выступал. Она невольно сжалась, спрятав нижнюю часть лица в воротнике, и сжала холку Шерри, которая, почувствовав напряжение в воздухе, прижалась поближе и тихо заскулила.       — За что тебе стыдно? За то, что ты так сильно переживаешь за своих близких, что довела себя до нервного истощения и чуть не умерла в ванной, пока я выгуливала собаку?       — Это просто перенапряжение. От него не умирают.       — От простого перенапряжения не умирают, да. А вот от асфиксии, травм, полученных во время приступа, или от развития каких-нибудь болячек на этом фоне — ещё как, — отрезала она со всей строгостью. — И не смей отрицать того, что ты не в порядке.       Эмилия и не думала об этом. Фантомные ощущения острой боли в груди и горле от нехватки кислорода в лёгких не переставали её преследовать, хотя прошло уже около двух часов.       Она могла слегка приукрашивать, но так откровенно лгать — никогда.       — Ты изводишь себя. Так нельзя.       — Да? А как можно? Как нужно, мама?! — не сдержалась она, огрызаясь. Совесть тут же схватила её за внутренности и как следует встряхнула, напоминая о своём существовании. — Извини.       — Ничего, — отмахнулась мама. — Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Понимаю, как тебе хочется убедить себя в том, что всё в порядке и он жив, но… Чёрт возьми, никто не рассказывает всю правду об обычных солдатах, а ты хочешь что-то узнать о группе, в которой служит Итан. Ты только зря тратишь свои нервы и время, пытаясь что-то разузнать. Этого не случится до тех пор, пока он сам тебе не напишет или пока не придут его товарищи, чтобы…       Комната перед глазами закружилась в форме знака бесконечности от осознания, что к ней в любой момент могли прийти его друзья, чтобы передать личные вещи Итана и свои соболезнования. Вот, Алан, его лучший друг, стоит в дверном проёме, ведущей в её маленькую квартирку в центре города, и смотрит на неё с такой жалостью, что она вмиг всё понимает. На руках оказываются военные жетоны, аккуратное серебряное кольцо, которое она подарила на их первое совместное Рождество, и личный дневник, который он вёл по рекомендации своих сослуживцев.       — Так, выкинь всё из головы! — приказала мама, хлопнув ладонью по столу. Шерри вздрогнула вместе с Эмилией, посмотрела в точку, откуда раздался громкий звук, и с любопытством повела носом в том же направлении. — Итан служит в специальном секретном подразделении. Их там тренируют так, как не тренируют ни в одной армии мира. У них самое лучшее снаряжение. Они, в конце концов, настоящие профессионалы, прошедшие суровый отбор. Об их существовании и деятельности не распространяются в СМИ. И о смерти участников такого подразделения точно не будут рассказывать по новостям.       — Знаю, я просто хочу быть в курсе…       — Ты мучаешь себя, — перебила мама и вдруг закрыла глаза ладонью, словно вот-вот готовилась расплакаться. Глубоко вдохнув, она вновь открыла лицо. И правда, на глазах у неё была прозрачная пелена, напоминающая хрусталь. — Я замужем за твоим отцом уже двадцать восемь лет, Эмили. И я полностью понимаю твоё желание постоянно смотреть сводки новостей и выискивать крупицы информации о происходящем, чтобы успокоить себя. Но это бессмысленно, понимаешь? Они постоянно приукрашивают реальность или вообще врут, чтобы собрать больше просмотров и комментариев. Нужно просто верить, что он вернётся. Если будешь так изводить себя, то возвращаться ему будет не к кому. А знаешь, что самое главное для солдата?       Эмилия покачала головой.       — Самое главное — это мысль, что дома его ждут. Это может быть кто угодно: семья, друзья, любимая девушка. Без неё пропадает желание бороться. Да и на гражданку не очень хочется возвращаться, если там никого нет.       Можно ли сказать, что Итану было к кому возвращаться? И да, и нет. Эмилия знала, что из родственников у него осталась только пьющая мать, которая сама разорвала все связи. Считала ли она себя важной для него? И да, и нет. Эмилия знала, что он переживал о ней и по-своему заботился; что ради неё он был готов сорваться в любое время суток, если только не находился на службе. Он многое мог сделать для неё и многое сделал. Но если бы на одной чаше весов стояла она, а на другой — служба, то ей бы пришлось возвыситься. Если бы он оказался в ситуации, когда пришлось бы выбирать между ней и сослуживцами, то выбор был бы не в её пользу.       Эмилия не в приоритете. И её это устраивало до тех пор, пока всё между ними не закрутилось так сильно, что клубок не распутать; пока она не стала ощущать убивающую изнутри тревогу за него. Привязанность с месяцами — даже одинокими — только крепла, а не ослаблялась, как это ожидалось. Она оказалась в настоящей ловушке, в которую Итан не по своей воле её завёл.       — Знаешь, твой отец однажды вернулся домой без предупреждения и заметил, что я неотрывно смотрю новости: сначала на одном канале, потом на другом. Он тогда так разозлился на меня, — мама вдруг улыбнулась и провела ладонью по щеке, смахивая слезинку. — Сказал, что служит для того, чтобы весь этот кошмар меня не касался. Сказал: «У мирной жизни есть своя цена. Кто-то должен её заплатить. И этот «кто-то» я со своими ребятами, но никак не ты». Дурак.       — «Служит для того, чтобы весь этот кошмар меня не касался»… Он не учёл того, что это так или иначе коснётся тебя, потому что вы буквально женаты и живёте вместе, — заметила Эмилия, наконец-таки отвлекаясь от своих безрадостных мыслей.       — Он даже не подумал об этом, а я не стала акцентировать внимание. В конце концов, если он счастлив из-за того, что подвергает свою жизнь опасности, то кто я такая, чтобы лишать его этого? — она тоскливо вздохнула, и Шерри, почувствовав это, подошла уже к ней, чтобы успокоить. — Они занимаются тем, чем хотят, и получают от этого удовольствие. Они профессионалы. И вообще, кто, если не они?       Эмилия задумалась. Хотелось закричать, что они имели полное право закатывать скандалы, устраивать истерики, требовать. А потом сквозь эмоциональную толщу пробились рационализм и честность. Если бы кто-то поставил ей ультиматум бросить, например, учёбу и работу и окунуться в семейную жизнь или этот человек исчезнет из её жизни, то она бы пожелала счастливого пути. Как бы не любила и не ценила.       — Не понимаю, как ты с этим справляешься столько лет, — тихо сказала Эмилия.       — Во-первых, я быстро поняла, что отсутствие вестей — уже хорошая весть. Во-вторых, нужно уметь отвлекаться. На что угодно и как угодно, иногда через силу. Только не нужно скатываться в зависимости, особенно в алкогольную. Это я тебе тоже по своему опыту говорю.       Эмилия кивнула, вспоминая те непростые времена, когда ей пришлось остаться совсем одной. Отец находился где-то под Криабом и понятия не имел, что происходило дома. Мама находилась где-то рядом с диваном, с которого свалилась во время очередного пьяного приступа агрессии и бреда. Дом полностью загажен: грязь, пыль, где-то странные пятна, напоминающие то ли рвоту, то ли мочу и немереное количество бутылок из-под вина. В какой-то момент в ход пошла бутылка любимого отцовского виски — коллекционный, подарили на юбилей. Презрение внутри смешивалось с тоской. Чувство вседозволенности и безнаказанности смешивалось с жёсткой ответственностью и честностью.       Если бы у какого-то одноклассника Эмилии появился шанс, что ни папа, ни мама не смогут наказать за небольшие шалости по типу выпитой лишней банки пива или гулянок до самого рассвета, он бы им непременно воспользовался. А она возвращалась со школы, пыталась отмыть всю грязь и при этом позаботиться о маме, вытащить её со дна бутылки до приезда отца, который мог свершиться в любой день, а потом до глубокой ночи делала домашние задания.       — Мне было гораздо легче, чем тебе, — признала мама. — Я была старше, дольше жила с твоим отцом и на руках у меня была маленькая ты.       — Вот так легче, — тихо усмехнулась Эмилия и сделала большой глоток настоя, слабо поморщившись от горьковатого привкуса. — Я бы точно с ума сошла.       — Ну, ты была спокойной и практически не создавала проблем. А все мои мысли сразу оторвались от Клиффорда и перенеслись к тебе. Нужно было постоянно заботиться о тебе, такой крохотной и уязвимой, постоянно бегать по врачам и параллельно с этим следить за домом. Там не до выпусков новостей было, если честно.       — И неужели после такого ты никогда не хотела уйти от отца и найти мужчину, который всегда был бы рядом, поддерживал и заботился о тебе?       Мама ответила, не задумываясь ни на секунду:       — Никогда. Он слишком хорош собой — высокий, широкоплечий, с крепким телом, — да ещё и харизматичен, галантен. Я всегда была падкой на таких мужчин, — мама тихо засмеялась, а потом продолжила уже серьёзнее: — Даже когда мы были молоды, порывисты и горячи, ни о каком расходе и речи не шло. В какой бы ссоре мы не находились, сколько бы друг с другом не разговаривали, мы даже не смотрели в сторону других парней и девушек. Не знаю почему. Наверное, у настоящей любви просто нет конца.       Эмилия была слишком молода, чтобы согласиться с ней. Казалось, что ничего вечного нет и не могло быть.       — А ты? Ты же не думаешь расстаться с Итаном?       — Нет. Да и если захочу, то он не отпустит меня.       На её лице — натянутая улыбка. На сердце — сотни мелких трещин. На душе — до отвращения паршиво.       Она могла слегка приукрашивать, но откровенно лгать — никогда. Но в тот момент Эмилия солгала. Причём дважды.       Господствовать над своими эмоциями и чувствами, крутить ими как душе угодно — до смешного просто, особенно если обучаться этому с самого детства. Улыбаться, даже если хочется плакать, где-то лишний раз не отсвечивать, не раздражать своим присутствием — это несложно, когда взрослеешь и понимаешь, что чувствуют близкие после пройденного ада, который никак не сравнится с пустяками по типу усталости после секции по баскетболу или дополнительных занятий по истории и праву. В такие моменты Эмилия не чувствовала, что обманывала кого-то. Это лишь небольшое искажение реальности. Её реальности, а не чужой.       Но в тот миг натянутые улыбки, скрывающиеся за кружкой, чтобы было легче поверить в то, что у них всё в порядке, и непринуждённые позы являлись составной частью огромной лжи, которую она отрицала. Но чем сильнее сопротивление, тем глубже погружение в самообман. Чем глубже погружение, тем сильнее желание выбраться со дна.       Тёмные воды сгущались над головой. Эмилия чувствовала, что до того, как она захлебнётся, оставалось совсем немного. И это казалось чем-то посерьёзнее, чем приступ в ванной, ведь речь шла не только о ней. Нет, здесь речь шла уже о двоих.       Эмилия осталась в родительском доме ещё на пару дней: мама не поверила словам про нормальное самочувствие. Проводить первую ночь в своей подростковой спальне, где на стенах и шкафах висели разные плакаты и вырезки с мотивирующими цитатами, где на полках стояли книги, которые приходилось читать в школьные времена, где в углу лежали все плюшевые игрушки, которые не убрали на чердак, потому что они самые любимые, было тяжело. Воспоминания о том, как ей приходилось подрываться с постели после очередных громких пробуждений отца и его блужданий по дому в попытках успокоиться, не переставали преследовать до сих пор и отдавались тупой болью в груди. Вдобавок к волнению за Итана ещё прибавилось волнение и за него. Из-за этого не получалось нормально существовать, не говоря уже об учёбе или работе. Её отвлекало буквально всё. Мысли. Дом, в котором она чувствовала себя крохотной и одинокой. Каждый предмет мебели или интерьера напоминал о чём-то далёком: о пройденном детстве и подростковых годах, о сложностях, печали и радости, которые она прочувствовала на себе за все годы, что жила здесь. Каждый мамин вздох откидывал куда-то в прошлое.       Это стало весомым аргументом при споре, где ей следовало оставаться: в холодном, пустом и лишённым жизни родительском доме или у себя в маленькой, но уютной квартирке в центре города, откуда было быстрее добираться до университета. Только спустя десятки обещаний созваниваться каждый вечер мама решилась отпустить её.       В городе кипела жизнь. Прогуливаясь по площади Блебург, Эмилия наблюдала за прохожими и думала о том, что у каждого были свои заботы и проблемы. Это заземляло и показывало, что она не одна варилась в адском жизненном котле. Проходя мимо монумента — устремляющейся ввысь гладкой колонны с огромным орлом, распахнувшим свои крылья, — она вновь почувствовала укол тревоги. Орёл — символ силы, сопротивления и бесстрашия. У неё с этой птицей ассоциировалось только два человека. Но больше всего — Итан. И вместо укола она ощутила настоящий выстрел в упор.       Сглотнув, Эмилия пошла дальше. Пронизывающий своим холодом ветер не помогал — ей было до ужаса жарко. Хотелось стащить с себя пальто, тяжёлый свитер и лечь на прохладную каменную плитку, лишь бы перестать ощущать, как по коже струился пот. С каждым шагом дыхание сбивалось сильнее. К горлу подкатил комок. Страх повторения приступа, как в родительском доме, только сильнее нервировал. Все звуки мгновенно стихли, а окружающий мир превратился в расплывчатое нечто. Она резко остановилась. Закрыла глаза и начала глубоко дышать. Гнала отвратительные мысли в потёмки, которые пока что с радостью принимали их.       Чей-то голос слышался как через толщу воды. Эмилия в последний раз выдохнула и открыла глаза. Увидев высокого парня, что закрывал собой весь обзор на улицу, и почувствовав на своём плече руку, невольно напряглась.       — Вы в порядке, мисс? — повторил он. — Вам нужна помощь?       — А, нет… Нет, спасибо, — пробормотала она и сделала шаг в сторону, выстраивая дистанцию.       Молодой человек настаивать не стал — сдержанно кивнул и пошёл дальше. Конечно, кто захочет связываться с чокнутой девушкой, которая, посмотрев на орла, словила очередной приступ тревоги? Эмилия сжала руки в кулаки, разозлилась на саму себя из-за неспособности сдержать все переживания под замками, как это было раньше. И причина, почему эти замки ломались и с приглушённым грохотом падали, не была на поверхности, что тоже выводило из равновесия.       Всё вокруг крушилось.       Эмилия вновь быстро зашагала по площади, останавливаясь на светофоре. Взгляд невольно цеплялся за цвета и марки машин, в надежде выцепить знакомую серую Тойоту. Безуспешно. Её не было и на парковке перед четырёхэтажным белым зданием. Место напротив чёрной деревянной двери, на которой висела цифра семь, пустовало.       В квартире было холодно. Привычный запах цитрусов не перебивался чужим: порохом, выжженной землёй и резким ароматом одеколона. На стойке с обувью не стояли треккинговые кроссовки, на вешалке не висела тёмная ветровка.       В квартире было пусто.              Эмилия вернулась домой поздним вечером. В левом виске ощущалась болезненная пульсация. Тело ломило от усталости, а когда ей удалось добраться до кровати, то ноги, до этого гудевшие, потеряли всякую чувствительность. Сил не хватало даже на то, чтобы просто раздеться, поэтому она так и сидела с болтающимися на лодыжках брюками и в расстёгнутой рубашке ещё минут двадцать, пялясь в шкаф напротив.       Совет мамы отвлечься на что-нибудь был воспринят всерьёз. И Эмилия как человек крайностей решила погрузиться в учёбу и работу с головой, тем более у неё накопилось много долгов. Да и новости мелькали перед глазами намного реже, потому что телефон включался только когда нужно было обсудить с сокурсниками совместный проект или ей кто-то звонил. Всё было выполнено, но легче не стало. Переживания заглушались на период активной деятельности, но не исчезали бесследно. Наоборот, стоило ей вернуться в квартиру и немного прийти в себя, как они вырывались из подавления и обрушивались с новой силой.       Ужасный недосып. Скачки в настроении, когда в один момент хотелось рассмеяться от очередной шутки одногруппника на лекции, а через секунду — этого самого одногруппника придушить на месте без каких-либо причин. Постоянные срывы на подруг, которые уже боялись что-либо говорить в её присутствии. Косые взгляды, которые только добивали. И омерзительный, доводящий до дрожи в конечностях страх, что однажды организм скажет ей: «Стоп! Хватит!» — и она либо задохнётся во время очередного приступа, либо загремит в больницу с какой-нибудь болезнью или после того, как разобьёт голову о ближайшую тумбочку, когда в глазах снова потемнеет. Ни витамины, ни успокоительные не помогали. А пить снотворное, чтобы поспать, не пробуждаясь каждые полтора-два часа, она боялась: могла проспать.       Эмилия чувствовала себя ужасно вымотанной, разбитой на тысячи мелких осколков, которые не собрать и не склеить обратно. А ещё ей казалось, что она стремительно сходила с ума.       Мысли об Итане — это что-то прекрасное и что-то омерзительное одновременно. Мысли о нём — знак, что следовало вновь погрузиться во что-нибудь, отвлечься, чтобы не накрутить себя ещё сильнее.       Отсвет от экрана резал глаза, но Эмилия продолжала читать очередной документ, пытаясь разобрать ошибки, который выделил её научный руководитель. Шестерёнки в голове крутились медленно, с оглушительным скрипом и грозились вот-вот остановиться. Кружка терпкого кофе, который она терпеть не могла, не взбодрил, и даже больше — от него сильнее разболелась голова, а по левому виску будто бы стучали кувалдой каждую секунду. Терпеть и дальше было невозможно, поэтому она незамедлительно выпила обезболивающее и мысленно помолилась, чтобы после такого сердце продолжило биться.       Боль отступила, но легче не стало. Уже привычная тяжесть в груди осложняла дыхание, а внутренности царапал страх очередного странного приступа, во время которого всё сознание отключалось, оставляя свою хозяйку один на один с собственными тревогами и болями. В таком состоянии работать и дальше было невозможно. Эмилия громко щёлкнула кнопкой мыши, закрывая вкладку с документом, и раздражённо выдохнула, понимая, что очередной домашний вечер прошёл в пустую.       Смотря в экран, она видела перед собой отца и Итана; потом Итана и отца. И так по кругу. Воображение издевалось над ней, а собственный организм ставил палки в колёса. Так продолжаться не могло.       Эмилия закрыла ладонями лицо, снова шумно выдохнула, всеми силами постаралась сдержать непрошенные слёзы. Всё шло наперекосяк и не планировало останавливаться. Наоборот, огромный ком из проблем стремительно приближался к ней, такой крохотной по сравнению с ним. И никуда от него не убежать, не скрыться. Чем яростнее она пыталась это сделать, тем больше он становился.       В дверь позвонили. На часах было чуть больше чем за девять часов. Обычно Эмилия не открывала, если знала, что у неё не планировались гости. В такие поздние часы — тем более. Она затаила дыхание и начала вслушиваться. Было тихо. Вариант с тем, что к ней решил заявиться главный по дому, чтобы попросить в очередной раз проголосовать за или против какой-то идеи, отпал. Выждала ещё несколько секунд, ожидая повторного звонка. Трель заставила её вздрогнуть и медленно подняться на ноги. Бесшумно двигаясь к коридору, она накидывала себе ещё вариантов. Мог ли это быть какой-то террорист, замаскированный под гражданского? Да, мог. Мог ли это быть обычный курьер, которого вызвали бы её подруги, пытаясь хоть как-то поднять ей настроение? Такой вариант тоже мог рассматриваться.       Посмотрев в глазок, она едва не вскрикнула от неожиданности и полного шока. Дрожащие пальцы едва справлялись с открытием двух замков. Молодой человек, стоящий перед ней, казался самым родным и посторонним одновременно.       Эмилия по привычке сначала пропустила его в квартиру, чтобы не привлекать внимание соседей, заперла дверь, а после застыла, смотря на кучу замков. Сердце с огромной силой билось о грудную клетку, пульсация крови ощущалась в ушах. Ноги снова потеряли чувствительность, потом резко налились свинцом. Она не смогла пошелохнуться, всё ещё не веря, что увидела его, живого и вроде как здорового. На мгновение показалось, что это — плод её воспалённого воображения, который подкинул иллюзию. Галлюцинация.       Тихий шелест одежды. Слабый удар от упавшей на пол сумки. Робкое: «Я дома». Эмилия, едва не всхлипнув, резко развернулась и тут же оказалась в его крепких объятиях. На глазах выступили слёзы, но в этот раз от облегчения. Итан вернулся домой. Прижимал её к себе своими сильными руками и сам прижимался щетинистой щекой к макушке.       От него всё так же пахло выжженной землёй и порохом. От него исходила какая-то нечеловеческая физическая сила и сила духа. От него веяло смертью.       Судорожный вздох вырвался из груди. Эмилия качнула головой, словно не верила, что он находился в её руках, спрятала лицо у него в шее. Сколько они не виделись? Два месяца? Три? Пять? В тот миг она совсем забыла про дни, которые они провели вдали друг от друга. Какая теперь разница, если он стоял перед ней?       Эмилия не могла позволить себе пошевелиться и нарушить сладкий момент их встречи спустя долгие месяцы разлуки. Он сделал это за неё, обхватив ладонями её лицо и склонившись.       — Я дома, — повторил Итан.       Вблизи Эмилия смогла рассмотреть его мешки под глазами, выдававшие тяжёлые бессонные ночи, морщинку между вечно нахмуренных бровей, которая стала глубже, седые волоски на висках и ещё несколько — в тёмной густой копне на макушке. Итан выглядел изнеможённым, но умиротворённым. Так он выглядел всегда, когда возвращался с такой точки на карте, с которой обыкновенный человек никогда не вернётся.       Губы у него потрескавшиеся настолько, что целоваться было страшно. Но Итан никогда не обращал внимания на боль и не придавал ей какого-то значения, поэтому, осторожно, совсем робко прильнув к ней, показал, что и она не должна беспокоиться.       Всё начиналось по девятому кругу.       Через пару часов Эмилия поняла, что разница в количестве месяцев, проведённых вдали друг от друга, всё-таки была. Чем дольше разлука, тем дольше привыкать к совместному проживанию.       Эмилия, привыкшая находиться дома в одиночестве, теперь чувствовала себя неуютно от присутствия ещё одного человека; чувствовала себя неуютно от безотрывного пытливого взгляда ледяных серых глаз; чувствовала себя неуютно, потому что ей казалось, что Итан осуждал её за образ жизни, который пошёл по наклонной за последние недели. Холодильник полупустой, в раковине валялось несколько немытых тарелок и вилок с ложками, на тумбах и столе — пятна, которые можно было очень быстро убрать с помощью салфеток за две минуты. Он — военный, человек, который ненавидел беспорядок. А она, помимо того, что не убиралась третью неделю, ещё и не смогла накормить его ужином.       Итан — человек прямолинейный и жёсткий, особенно в первые дни после возвращения. Но в этот раз он промолчал и насчёт неубранной квартиры, и насчёт отсутствия ужина. От её объяснений отмахнулся, на вялые попытки хоть что-то приготовить сказал, что не голоден. Эмилия насторожилась: впервые за долгое время не понимала, в каком он настроении, и потому не знала, какую модель поведения стоило выстроить. Отдалиться и пару дней не мелькать у него перед глазами, чтобы он смог привыкнуть к её присутствию? Наоборот, окружить его заботой и воссоздать уют, которого ему не хватало в казармах или полевых условиях?       Пытливый взгляд сменился отсутствующим. Итан смотрел как будто сквозь неё. По коже пробежались мурашки, и она вновь открыла крышку ноутбука. Имитация бурной интеллектуальной деятельности на самом деле являлась своеобразной защитной стеной от него.       — На сколько ты вернулся? — как бы между делом спросила она, стараясь не давить.       Лишние расспросы ни к чему: это раздражало. Эмилия заполнила это ещё из детства, когда отец срывался из-за безобидных вопросов на маму. Итан никогда не кричал, но часто раздражался. И, несмотря на желание узнать обо всём и сразу, интерес приходилось заглушать, а после и вовсе убивать.       — На месяц. — Эмилия, не сдержавшись, удивлённо приподняла брови. На её немой вопрос он всё-таки ответил: — Отпуск по ранению.       Сердце рухнуло куда-то вниз. Предчувствие не обмануло, появившаяся пару месяцев назад тревога родилась в ней не просто так. Если предоставили такой длительный отпуск, значит, ранение серьёзное. Если ранение серьёзное, то восстановление в госпитале занимало около месяца или даже больше. Если его положили в госпиталь около месяца назад, то ранение он получил примерно в то же время, когда она начала накручивать себя. Математические подсчёты были закончены. Оцепенение захватило тело Эмилии. Разумеется, она нагоняла мистики и таинственности на простое совпадение, но это всё равно не могло не удивить.       Итан тяжело вздохнул и отвернулся. Его пальцы крепко сжали кружку с чаем — единственное, что она смогла предложить ему, — а линия челюсти будто бы сильнее заострилась. Эмилия сглотнула: совершила ошибку. Реакция, которая никак не была связана с самим фактом получения им ранения, была слишком яркой, поэтому воспринята им неверно. Он ведь всегда остро переживал свои мысли о собственной слабости, невнимательности.       Эмилия молчала. Не стала сглаживать образовавшиеся острые углы, потому что знала: его это только сильнее выбьет из колеи. Не стала спрашивать, где у него появился новый шрам, потому что знала, что скоро сама всё увидит. Не стала останавливать его, когда он резко поднялся на ноги и подошёл к раковине, чтобы вылить остатки чая.       Это возвращение грозилось стать ещё тяжелее, чем планировалось.       Послышался шум воды и звон посуды. Эмилия прикрыла глаза и накрыла лоб ладонью. Молодой человек, возможно, не так давно вернулся с того света, а теперь моет посуду, потому что его девушка, превратившаяся за короткий срок в слабохарактерную размазню, погрязшая в собственных переживаниях, не могла взять себя в руки. Мысли о том, что она отвратительная хозяйка и заодно возлюбленная, грызли изнутри.       «Я не тот, кто тебе нужен, Эми».       Она горько усмехнулась.       Ну и кто теперь кому не нужен, Итан?       Личное пространство было грубо нарушено, когда Итан навис над ней, опёршись руками на стол. Эмилия почувствовала, как затылок столкнулся с крепкой грудью, и невольно вздрогнула. Пришлось приложить все усилия, чтобы не выдать своё вмиг сбившееся дыхание, хотя что-то ей подсказывало, что он всё равно распознал волнение. Ведь мама была права: он чёртов профессионал.       — Это предложение выглядит странно, — тихо сказал Итан и указал пальцем в экран. — Оно лишнее.       Эмилия молча выделила его жёлтым цветом, чтобы исправить позже. Посидела неподвижно около минуты, ожидая, когда Итан отстранится. Но он по-прежнему возвышался над ней, словно издевался за попытку закрыться от него таким глупым способом. Давил своим присутствием и близким контактом, зная, что они не привыкли друг к другу; догадываясь, что по непонятным причинам ей в этот раз было тяжелее, чем ему. Ведь в коридоре не она нырнула в его объятия и не она проявила инициативу поцеловаться, как это было раньше.       Наконец-то вынырнув из глубин беспокойства, закопав вопросы где-то внутри себя, Эмилия поняла, что он догадывался о её нехорошем состоянии. У него было даже больше вопросов, чем у неё самой, потому и смотрел так неотрывно, глубоко и вдумчиво.       Она была на грани совершить вторую ошибку, более серьёзную и страшную.       Солдат побывал в ужасном, посмертном месте, где наказывают грешников, — солдат должен вернуться туда, где царит спокойствие и комфорт. Солдат убивал, солдат видел мёртвые тела своих врагов и своих товарищей — солдат должен вернуться туда, где его ждут родные и любимые люди, готовые отдать ему всё и даже больше. Солдат урегулировал вопросы и проблемы, от решения которых зависело множество жизней, если не существование целого мира, — солдат должен вернуться туда, где нет ни проблем, ни забот. Солдат должен желать вернуться домой, ведь без этого ему нет смысла бороться.       Эмилия снова вспомнила маму, которая старалась не нарушать эти простые установки. Всегда готовая отдраить дом до блеска, всегда просматривающая декор для комнат и организующая внутреннее и наружное пространство. Всегда готовая посвятить отцу всё своё время и внимание. Всегда молчащая о проблемах в доме, если таковые возникали, и своих проблемах.       Один миг — и Эмилии стало противно от самой себя. Она действительно расслабилась, потеряла всю силу. Уставшая от душевных терзаний, что оставляли после себя резанные раны. С этим следовало что-то делать. Итан — отличная мотивация.       — Ты… — начала она дрожащим голосом и тут же прочистила горло. — Ты завтра утром никуда не собираешься?       — Собираюсь. Тебя в университет хочу отвезти.       — Супер. Разбудишь меня, если я не встану по будильнику?       Итан кивнул и резко отстранился. По коже тут же пробежался холодок. Эмилия невольно поёжилась и пристально проследила за ним. Дверь в ванную закрылась. У неё было время на приём снотворного.              Эмилия шла прямо, ни разу не свернув с намеченного пути. Брызги, попадавшие на капроновые колготки из-за каждого уверенного шага по луже, неприятно холодили кожу, но всё равно не смущали. В голове промелькнула мысль о том, что ей ещё повезло: сапоги были на высокой платформе, из-за чего хотя бы стопы оставались сухими. Впрочем, она быстро вернула всё внимание к заметкам профессора и по совместительству научного руководителя. Ровный почерк расплывался перед глазами. В груди начала зарождаться злость. Очередная неудача.       Не было ни одного предположения, в чём именно заключались ошибки, несмотря на наводки. Не было, потому что в голове — неугасающий ни на минуту шум. Он начался довольно давно, но усилился с возвращением Итана. И несмотря на то, что один источник тревоги исчез, её последствия никуда не делись. Стало немного спокойнее, слегка стабилизировался эмоциональный фон, хотелось красиво одеваться, краситься. Эмилия даже начала улыбаться и смеяться над различными глупостями, которые ей скидывали в социальных сетях. Но вот сильная раздражительность, общая подавленность и отвратительная работоспособность никуда не делись. Последняя и вовсе обострилась.       До возвращения Итана все мысли были о нём, после — тоже. Эмилия не могла сконцентрироваться на чём-то важном, потому что каждой клеточкой тела ощущала его присутствие, даже когда он выходил выбрасывать мусор или уезжал по делам. Прошла неделя с того момента, как он перешёл порог квартиры, стало немного полегче, чем в первые два-три дня, но полностью привыкнуть не удавалось. Долгие анализы ситуации и самокопания не помогали и делали только хуже.       Всё казалось таким правильным и неправильным одновременно.       Внутри был какой-то барьер, который вырос за то время, что она страдала от одиночества и постоянных переживаний за него и отца заодно. Неприступный, внушающий ужас. От него веяло холодом.       Эмилия уже чувствовала это когда-то давно, но не от себя, а от Итана. Когда они только познакомились, у неё стыла кровь в венах от одного его присутствия рядом. Когда она пыталась подобраться к нему поближе, то в кожу впивались осколки льда — его слова, отстранённость, — которые ранили сильнее пуль и оставляли после себя кровавые следы, а иногда и шрамы. Неужели теперь её черёд отгораживаться и, если он проявит настойчивость, во что слабо верилось, обороняться? Об этом не хотелось думать, но и игнорировать такой вариант не получалось.       По крайней мере, ей удавалось отвлекаться. Их отношения медленно возвращались в прежнее русло. Каждый делал шаги навстречу. Маленькие, неуверенные, но шаги. Итан отвозил и забирал её из университета, чтобы она не тратила время и силы на дорогу, да и ему так было спокойнее; соглашался на предложения сходить в кофейню рядом с домом или прогуляться вечером в ближайшем сквере. Эмилия не набрасывалась на него с расспросами, держалась чуть в стороне, но рядом, и без особого желания вернулась к домашней рутине.       И всё было бы хорошо, если бы не это гадкое чувство внутри, которое напоминало огромного паразита, поражающего весь организм. Он высасывал из неё всё то, что она должна была отдать Итану: чувства и эмоции.       Эмилия шумно выдохнула скопившуюся за день напряжённость и с почти пустой головой села в машину. Внутри пахло цитрусами. Она мельком оглядела салон и увидела новый пузырёк с жёлтой жидкостью, повешенный на верёвочку за зеркало заднего вида. Ещё было слишком чисто, а на панели лежали документы и какие-то чеки.       — Как технический осмотр прошёл? Всё в порядке? — поинтересовалась она, складывая два и два в уме и вспоминая его список дел, которые он перечислял утром пару дней назад.       Итан ничего не ответил, но, как показалось Эмилии, едва заметно кивнул. Они выехали на центральную площадь. Из динамиков доносился тихий голос радиоведущего. Слушали его до тех пор, пока не началась сводка новостей — потом он с едва сдерживаемой агрессией нажал на кнопку, после чего в машине повисла тишина. Тягучая, словно жевательная резинка, но назвать её неловкой Эмилия не могла: уж слишком часто они молчали, находясь друг с другом.       — Нужно будет заехать в продуктовый у дома.       — Заедем.       Его немногословность, которая раньше привлекала, теперь внушала лёгкий страх. Эмилии хотелось, чтобы он устроил ей допрос с пристрастием, будто она являлась очередным террористом, на счёт которого поступил приказ узнать всё и даже больше; чтобы он встряхнул её за плечи и накричал из-за странного поведения; чтобы он сделал хоть что-нибудь, а не просто игнорировал её… проблемы?       У меня не может быть проблем. Выходные я провожу с мамой в уютном загородном доме или с подругами в любимом ресторане, а не в экстремальных условиях, из которых могу не вернуться домой. Я возвращаюсь с учёбы или непыльной работы домой, а не со смертельного задания на военную базу или конспиративную штаб-квартиру в какой-нибудь заднице мира. Какие у тебя могут быть проблемы, Эмилия? Внимания не хватает? Мама не доложила ложку сахара в любимый чай? Пиццу подали на минуту позднее ожидаемого времени? Не смей думать об этой ерунде, Эмилия. Твои проблемы никогда не сравнятся с тем, что ежеминутно испытывают и Итан, и отец.       — Ты сейчас всю помаду съешь, Эми, — беззлобно заметил Итан, смотря на неё одним боковым взглядом. — Голодная?       — Нет, просто задумалась.       Он не стал спрашивать, что именно так сильно тревожило её. И Эмилии бы расстроиться, по-детски выпятить нижнюю губу и ударить каблучком, показывая своё недовольство. Она, уже как четвёртый год разменявшая третий десяток, пойти на такие манипуляции могла и в силу своего возраста, и в силу своего характера, который для близких раскрывался с другой, более мягкой и озорной стороны. Итан, уже как три года разменявший четвёртый десяток, на такие манипуляции не повёлся бы ни в силу своей профессии, ни в силу своего возраста, ни в силу своего непрошибаемого характера.       Эмилия промолчала, он поддержал.       На парковке у супермаркета они проторчали минут пять. Итан всегда тратил много времени на правильную — по его мнению — парковку. В памяти всплыли слова отца, который в ответ на ворчания спокойно отвечал, что машину нужно ставить так, чтобы в случае опасности можно было быстро выехать и отправиться в безопасное место. Обоснование неплохое, но иногда такая возня могла раздражать, особенно когда хотелось как можно скорее оказаться дома.       Но Эмилия молчала. Промолчала и тогда, когда оказалась зажатой между ним и телегой. Специальное положение. В случае опасности Итан смог бы закрыть её собой или вовремя среагировать, если угроза стояла бы перед ними. Она резко остановилась и слегка обернулась, насколько позволяло крохотное расстояние. Рука осторожно нырнула под его ветровку, заскользила по спине вниз, но наткнулась только на ремень. Кончиками пальцев пробежалась по нему, огибая шлёвки, пока не наткнулась на что-то твёрдое. Это что-то внушало ужас и отнимало жизни. Итан любил своё оружие и относился к нему с должным трепетом (в конце концов, оно не раз спасало его), но она бы не удивилась, если бы на рукоятке пистолета, на которую наткнулась ладонь, осталась засохшая кровь.       Эмилия почувствовала, как Итан склонился к ней, и приподняла голову, сталкиваясь с ним нос к носу. И что-то внутри болезненно натянулось от его игривой улыбки, из-за которых в уголках глаз собрались едва заметные морщинки. Как же давно она не видела его улыбки… Казалось, он вообще не мог выдавить из себя ничего, кроме сурового и жёсткого взгляда, унижающей насмешки или снисходительной полуулыбки.       — Ты ненормальный, — прошептала она укоризненно, но всё равно слегка похлопала его по боку. — Не-нор-маль-ный.       Итан тихо усмехнулся и начал напирать, вынуждая идти вперёд.       — Что приготовим на ужин?       — Приготовим? — переспросила она, не веря в услышанное.       — Приготовим, — повторил он.       Эмилия выдохнула и улыбнулась, прокручивая в голове мысль, что Итан действительно был дома. Мысль, которая была такой приятной, что внутри становилось тепло. Мысль, которая отдавала горчинкой, ведь с ней, Эмилией, что-то было не так. Итан снова склонился к ней, утомлённый ожиданием ответа, и снова приподнял уголки губ. Нет, он определённо хотел свести её с ума. Как и она его, когда начала отворачиваться и избегать прямого взгляда, как бы слегка заигрывая.       — Ну так что?       — Что? — переспросила она, включая дурочку.       — Мы тут можем до самого закрытия играться, Эми, но я бы предпочёл как можно скорее оказаться дома. Что ты хочешь на ужин?       Воспалённое воображение подбросило пару причин, по которым ему хотелось как можно скорее оказаться дома, но Эмилия настойчиво их отгоняла. В конце концов, он мог устать за целый день решения мелких бытовых проблем или захотеть есть, а не провести с ней время за готовкой или вовсе за закрытой дверью спальни.       — Эми, не висни, — раздалось прямо над её ухом.       Тихий грубоватый голос и рука, обхватившая её поперёк живота, взбудоражили. Она слабо дёрнулась и выпалила:       — Овощи с куриной грудкой или индейкой.       Итан одним резким движением отстранился и молча принялся толкать тележку. Совместные походы по магазинам заземляли ещё больше. Для Эмилии это являлось неплохой терапией (самой лучшей оказалось времяпрепровождение с ним). Он, живой и здоровый, находился рядом, обращался к ней, разговаривал, пусть и совсем немного, принимая позицию слушающего. Она искренне верила, что совсем скоро огромная дыра внутри затянется, а все переживания уйдут и больше никогда не вернутся. Ведь её срывы — это просто какой-то сбой, ошибка. И от тяжёлых дней под гнётом одиночества и липкого страха останутся только воспоминания.       Витание в дождевых облаках заканчивалось, а реальность медленно обволакивала её, заключая в свои нежные объятия. Такая приятная и такая противная одновременно.       Сердце забилось с удвоенной силой. В ушах стоял приглушённый стук, на фоне которого меркли все остальные звуки. Ту-дум… Ту-дум… Ту-дум… И воспоминания яркими вспышками пронеслись перед глазами. Зажившие раны вновь начали кровоточить, когда они подъехали к прилавкам с алкоголем. У Итана было как минимум три недели отдыха. Как минимум двадцать один день для того, чтобы «снять усталость» с помощью крепкого яда, отравляющего организм. Хороший виски — отменное средство для того, чтобы немного расслабиться, сбросив с себя невидимый панцирь, и забыться. Ещё для него это самое лучшее снотворное. После одной-двух бутылок крепкого алкоголя не то что кошмары, а вообще сны не снились.       Даже одна бутылка хорошего виски — огромная трагедия для Эмилии, которая с самого детства ненавидела алкоголь всей своей душой. Глаза мамы, пустые и безжизненные, её слёзы и истерики из-за страха и тошнотворного отчаяния. Глаза отца, которые были покрыты плотным туманом, его кривая улыбка, такая чужая и неправильная, резкие перемены в настроении, когда сначала он смеялся, а спустя минуту начинал кричать во всю силу и швыряться вещами. Глаза Итана, которые были покрыты прозрачной пеленой, его тихий смех, такой притягательный и отталкивающий одновременно, приступы агрессии и неконтролируемой ярости, от которой страдала мебель. Его длительные прогулки поздними вечерами, которые заканчивались глубокой ночью или под утро, когда он едва мог передвигаться. Похождения по грязным, вонючим барам, которые всегда заканчивались тем, что ей приходилось забирать его, сопротивляющегося во всю свою немалую силу, несмотря на выпитое, и выплёвывающего настоящие мерзости, чтобы она оставила его в покое.       В этот раз Эмилия боялась не того, что Итан снова разрушит их квартиру, из-за чего снова придётся выбирать мебель и собирать её самой, потому что его звал долг; не того, что она снова услышит сожаления о том, что они вместе. В этот раз Эмилия боялась, что не справится. Всё только начинало налаживаться, поэтому одно малейшее нарушение — и это «всё» рухнет безвозвратно. Она почувствовала, как по телу распространялся жар.       — Я не буду пить, Эми, — прошептал он на ухо.       Это должно было обрадовать, но Эмилия лишь сильнее насторожилась.       — Почему?       Он замедлился, замолчал, словно начал подбирать слова, хотя до этого всегда отличался своей прямолинейностью, граничащей с грубостью.       — Мне прошлого раза хватило, — честно ответил Итан, а через несколько мгновений добавил: — И я больше не хочу видеть в твоих глазах страх.       Эмилия могла бы сгладить углы, попросить не думать об этом, но не стала этого делать, потому что ей правда было страшно, когда алкоголь щёлкнул переключатель режима берсерка, и он начал крушить всё вокруг себя. И только её искренний испуг и непонимание, что делать и как уберечься посреди настоящего хаоса, немного затормозили его. Ровно для того, чтобы он успел собраться и уйти гулять по безлюдным ночным улицам.       — Ты как будто и не рада.       — Просто отказываться от того, что помогает тебе справляться, только из-за того, что мне может быть неприятно или обидно — это немного дико.       Она не верила, что сказала это. Она не узнавала себя. Это не она думала, не она выстраивала слова, не она говорила.       — Моё поведение после бутылки скотча — это немного дико, — ответил Итан и тихо усмехнулся, пытаясь скрыть неловкость. — А вот отказаться от домашнего употребления алкоголя, который приносит вред не только мне, но и тебе — это нормально. Хочу провести свой и без того короткий отпуск после долгой разлуки с тобой, а не с пьяной версией себя.       Такая прямота и искренность сбила с толку. Эмилия совсем растерялась, не зная, что и ответить. Губы то и дело пытались растянуться в широкой улыбке, но она сдерживалась, чтобы не казаться для других последней идиоткой. Возможно, последней влюблённой и наивной идиоткой.       — Я тебя смутил? — поинтересовался Итан, в открытую насмехаясь над ней.       — Нет, я просто зацепилась за твои слова про домашнее употребление алкоголя, — тут же нашлась она. — Что, лейтенант, пьём на работе?       — Было дело.       — Ай-яй-яй, лейтенант. Высшее руководство знает?       — Мы вместе пьём.       Эмилия остановилась, обернулась, чтобы всмотреться в его лицо и увидеть признаки, которые указали бы на малейшую ложь. Оно оказалось непроницаемым. Итан ничем себя не выдал — лишь слегка приподнял брови, как бы удивляясь такой реакции. И тогда она выдохнула, чтобы не засмеяться.       — Генеральская дочка не знает, как отдыхают военные на базах после заданий?       — Генеральская дочка знает, что младшие офицеры после заданий сидят за своим рабочим столом и, не поднимая головы, готовят отчёты и разгребают бумаги.       — Ну да, генеральской дочке больше этого знать не положено.       — Если генеральская дочка не узнаёт от своего отца обо всех нюансах, тогда, может, ей расскажет о них один лейтенант? — игриво спросила она, пару раз постреляв глазками, чтобы Итан растаял и приоткрыл ей плотную завесу, разделяющую их.       — Никак нет.       Эмилия, не сдержавшись, раздражённо выдохнула и закатила глаза. Наигранно, конечно же.       — Ну если серьёзно, Итан. Ты правда выпиваешь на работе?       — Иногда. Обычно, когда сильно устаю, не могу заснуть или если кто-то предлагает собраться. И да, практически всегда я пью с капитаном.       — Какой бардак, какая безнравственность, — начала она журить его.       Итан заткнул её одним осторожным, едва ощущаемым прикосновением губ к виску.       — Дома отчитаешь.       Попытки флирта, которые прекратились так же неожиданно, как и начались, осторожные, практически неощущаемые прикосновения, лёгкий поцелуй, напоминающий дуновение лёгкого ветерка — это всё было такой мелочью. Но именно по этим взаимодействиям Эмилия всегда скучала. И когда они вплетались в её повседневную жизнь, она не могла поверить своему счастью, пусть и слегка омрачённому жизненными обстоятельствами. В такие моменты она вспоминала, почему полюбила именно его.       Честность. Прямота. Искренность. Чистота. Очаровательные попытки уйти в романтику. Нежность, граничащая с резкостью. Итан был настоящим. Он никогда не играл кого-то, не пытался стать кем-то, кем по своей природе не мог быть.       Стоило Эмилии вспомнить об этом, как и в её груди начинало что-то зарождаться. Это было чем-то большим, чем просто чувства, которые рано или поздно могли перестать быть такими яркими или вовсе угаснуть.       Она думала об этом всю дорогу до дома и всё время, что они провели в разных комнатах до того, как настал момент готовки ужина.       Тёмная тень нависла над ней. Эмилия подняла голову и столкнулась с бесстрастным лицом и блестящими айсбергами. Казалось, об его острые углы и резкие черты можно было порезаться. Гранит, из которого Итан был высечен, обжигал кожу своим холодом, когда она проводила кончиками пальцев по щеке, скуле, заметной горбинке носа. Проводя невидимую линию между бровями, ей хотелось разгладить морщинку. Но получилось ровно наоборот: тёмные брови лишь больше свелись к переносице, как дождевые облака к солнцу.       Он такой…       — Красивый, — прошептала она.       Прямо на её глазах случалось чудо, которое можно было увидеть всего несколько раз в год: на скулах и кончиках ушей Итана начал проявляться очаровательный румянец. Айсберги в глазах начали таять, обнажая полную растерянность. Взгляд забегал, а сам он распрямил руки, покоившиеся на спинке дивана рядом с её плечами, чтобы отдалиться. Эмилия не сдержалась и беззлобно, практически беззвучно рассмеялась.       — Ещё и милый.       От её ладоней, вновь потянувшихся к лицу, Итан увернулся. В свете одиноко светящей напольной лампы было видно, что своё смущение он затолкал вглубь себя, и теперь бегающий взгляд остановился на ней, пригвождая к месту, а на губах играла улыбка, напоминающая хищную. Когда Эмилия почувствовала на шее его руку, то едва не взвизгнула от восторга. Это выражение его власти над ней, которой она никогда не боялась и, наоборот, жаждала. Когда почувствовала на губах горячее дыхание, то невольно напряглась и прикрыла глаза в ожидании мгновения удовольствия от поцелуя, о которых втайне мечтала и которых так долго ждала, боясь проявить инициативу. Он не заставил себя долго ждать.       Действительно, миг. Одно пылкое касание губ — и Итан снова возвышался над ней, кивая в сторону кухни. Быстрый поцелуй — это вместо «спасибо» от него. Предложение приготовить ужин вместе — это способ провести время и знак, что он уже привык к ней и окружающей обстановке.       Пока Итан доставал продукты и открывал все шкафчики в поисках нужных приправ и посуды, у Эмилии было другое, не менее важное дело: найти на просторах YouTube интересный исторический выпуск или подкаст без упоминания политики, каких-либо боевых действий в любой период времени и желательно что-то не скучное. Он и так был не любителем подобных форматов, да и предпочитал готовить в тишине или под тихую спокойную музыку, которая не была бы зациклена. Но приходилось подстраиваться: она же смирялась с его любовью к футболу, популярность которого ей никогда не удавалось понять.       — Ты выбирать будешь дольше, чем мы — готовить, — недовольно сказал Итан, опираясь рукой на тумбу и заключая её тем самым в своеобразную ловушку. Она тяжело вздохнула, признала его правоту где-то глубоко внутри, но от этого выбор легче не стал. — Ставь что хочешь.       Эмилия замялась. Выбрать то, что хочется ей, несмотря на то, что это может задеть Итана? Ха, это было слишком сложно для неё. Но выбор она всё-таки сделала.       — Серьёзно? True crime?       — Ты сам сказал, что я могу поставить что захочу. К тому же, мне хочется понять, что творится у тебя в голове.       Его брови взлетели, а на губах заиграла насмешливая улыбка.       — Намекаешь на то, что я могу быть серийным убийцей или маньяком?       — Или профессиональным киллером, — ответила она, пожав плечами. — Знаешь, неким Агентом 47, Тобиасом Риппером, который выполняет самые сложные и опасные заказы в мире. Не просто же так ты носишь с собой оружие.       — У меня есть сертификат. И ты была тем, кто рекомендовал меня в последний раз.       — У многих героев этого ролика тоже было разрешение на оружие и семьи, которые не только рекомендовали их в полицейских участках, но ещё и заверяли сотрудников, что их подозрения не обоснованы.       — Зная, что они преступники?       Итан встал за её спиной, придержал за плечи, успокаивая, когда она взволновано обернулась назад, и начал собирать волосы в хвост. Движения осторожные, медленные. Он знал, что волосы у неё и без того были сухими, ломкими, так ещё и в последнее время выпадали едва ли не клочками. Его прикосновения — олицетворение настоящей заботы о её комфорте.       — Не всегда. Кто-то оказывался соучастником, но я редко сталкивалась с такими сюжетами.       — Я сделаю всё для того, чтобы меня не начали подозревать, а к тебе не наведывались сотрудники полиции для прояснения некоторых вопросов. И уж тем более сделаю всё для того, чтобы ты не стала моей соучастницей.       Она развернулась и сощурилась.       — Скажи честно, я есть в твоём списке жертв?       — В первой десятке, да.       Она ахнула и слабо ударила его по плечу.       — Почему не первая? Это что за отношение к любимой?       По кухне разлетелся его смех. И этот бархатный звук был одним из самых лучших из всех, что она слышала за последние месяцы. Слушая его, невозможно не улыбаться. Эмилия повернулась к тумбе, переключила внимание на овощи, которые ей предстояло обработать и нарезать, потому что чувствовала: ещё немного — и она расплачется. От счастья и какой-то непередаваемой грусти.       Она всё ещё вязла в омерзительном болоте из жалости к себе и к нему, невообразимой печали, тоски, что полностью покрывала её. И пугающей разрушительной ненависти, которая безуспешно подавлялась всеми силами. Их неловкий флирт, непринуждённые разговоры, совместный быт — это всё отвлекало от реальности. Холодной и мрачной. От той самой, где она уходила на дно.       Пришлось приводить себя в приемлемое состояние с помощью несколько глубоких вдохов и выдохов. Это помогло, и она снова смогла погрузиться в готовку и заодно в повествование. Речь шла о совсем недавнем случае. Одного убийцу-некрофила совсем недавно признали виновным в страшных преступлениях, о которых узнали по счастливой случайности, когда расследовали дело об убийстве двух людей. Мало того, что виновного нашли только спустя почти тридцать лет, так ещё и во время обысков были обнаружены фото и видео сношения с трупами. И всё это — на протяжении почти двенадцати лет! Эмилия приподняла брови и перестала нарезать картошку. Слышать про то, что такие отморозки оставались в их время, было дико. Краем глаза заметила, что и Итан замер.       — Спасибо, Эми. Теперь, когда я буду находиться чёрт знает где, все мои мысли будут не об операции, а о том, не насилует ли тебя сейчас какой ублюдок и не угрожает ли кто-то твоей жизни.       Эмилия как бы виновато поджала губы и тихо прыснула. Сама не ожидала такого поворота.       — Кстати, об угрозах…       Итан одним движением сбросил индейку на раскалённую сковороду. Масло зашипело, начало разбрызгиваться в разные стороны (она спряталась за его спиной), пока не была найдена крышка. Итан скривил губы, посмотрел на неё так пристально, словно именно он планировал в тот миг угрожать ей. По позвоночнику пробежалась неприятная дрожь. Было волнительно. Особенно когда он вытер руки бумажным полотенцем и обхватил двумя пальцами её подбородок. Она чувствовала холод сначала в области виска, потом в области шеи и плеча.       — У меня есть стойкое ощущение, что тебя кто-то бил.       — Боже, Итан, кто мне может угрожать? — на выдохе спросила она. — Эти синяки у меня уже давно. Странно, что ты сразу не заметил.       — Ты практически всегда ходила с распущенными волосами и в свитерах с высоким горлом. И это, кстати, тоже наводит на некоторые подозрения. Так что ты мне скажи, кто потенциально может тебе угрожать.       Эмилия покачала головой, едва сдерживаясь, чтобы не закатить глаза.       — Во-первых, я ходила в тёплых вещах, потому что нам дали отопление только пару дней назад. Во-вторых, повторю: мне никто не угрожал. Я проводила выходные в родительском доме. Мне стало плохо, пошла в ванную, чтобы освежиться, там у меня появилось предобморочное состояние, я упала и ударилась о… Обо что-то. — На лице Итана она увидела открытое недоверие. — Правда. Можешь позвонить маме и убедиться. Она пришла с прогулки с Шерри как раз тогда, когда я уже получила ушибы. И она же мне их обработала.       Это убедило его куда больше, чем её рассказ, как именно она получила синяки. Но пристальный взгляд не исчез, как и в целом недовольное и скептическое выражение лица.       — Ко врачу не ходила?       — Нет.       — Почему?       — В этом не было смысла. Я тогда просто… переутомилась.       Итан всё ещё смотрел на неё, и это слишком напрягало. Эмилия видела, как шестерёнки в его голове активно крутились; как внутри себя он разгонял какую-то мысль, но боялся озвучить её. И она даже не представляла, что это может быть, пока он не выпалил вопрос:       — Ты беременна?       Она нервно хихикнула, не веря, что из всех возможных вопросов, которые должны были появиться у него в тот момент, этот был самым волнующим.       — Если бы я была беременна, ты бы заметил.       Он усмехнулся и несколько раз кивнул головой. А потом сделал то, что Эмилия не ожидала от него: обхватив ладонью заднюю часть её шеи, Итан рывком притянул к себе, чтобы поцеловать. Не осторожно, не быстро, а с каким-то неистовством и даже жестокостью. Так, что она даже не успевала ему отвечать. И потому так сильно растерялась. В тот момент сложно было подумать о том, было ли его поведение нормальным или нет. Но она помнила, что иногда он мог быть таким. В основном подобные порывы происходили, когда он уезжал ненадолго, а возвращался либо слишком возбуждённым (во всех смыслах), либо слишком раздражённым. Она уже «работала» с таким, никаких сложностей не возникало, а оба получали исключительно удовольствие. Но после разворошенных воспоминаний о том, что ей пришлось пережить в родительском доме, после его опасений по поводу угроз в её сторону и вопросов о беременности настроиться на необходимый романтический лад было сложно.       — Это ты так радуешься из-за того, что я не беременна?       — Никак нет.       Снова жгучий поцелуй, от которого слабо закружилась голова. Нужно было остудить его пыл, решила она.       — У меня нож в руке… — прошептала Эмилия в секундном перерыве между поцелуями.       — Думаешь, я не справлюсь с ним? — он фыркнул и в подтверждение своих слов лёгким, незаметным движением выхватил его из ладони, что крепко сжимала рукоять, и отложил в сторону.       Мысли о том, что он без труда обезвреживал врагов, которые в любой момент могли сделать в нём несколько дырок, о том, что и сам он мог кого-нибудь убить, вогнав тактический нож в сонную артерию или метнуть в другие жизненно важные органы, напугали. По коже пробежался холодок, а сознание всего на секунду отключилось.       Эмилия увернулась от губ, положила руки ему на грудь, чтобы выстроить минимальную дистанцию между ними. Слух уловил недовольный вздох, вырвавшейся из его груди.       — Итан, мясо… — прошептала она.       — Это не стейк, степень прожарки не так уж и важна.       — Поэтому можно его спалить?       Он как-то совсем безрадостно усмехнулся и тут же отстранился, возвращая всё своё внимание к готовке.       Оставшуюся часть вечера они практически не разговаривали — только перекинулись парой фраз о вкусе еды, о специях и определили, что посуду помоет он. От этого на душе у Эмилии сделалось паршиво. Еду приходилось заталкивать в себя, чтобы не вызвать ещё больше подозрений и неприятных разговоров, а неловкое молчание заглушать другим криминальным сюжетом. На этот раз обошлось без шуток и подколов.       Напряжение между ними росло с космической скоростью. И разогналось ещё сильнее, когда Итан вышел после душа в одних трусах, хотя обычно натягивал ещё и футболку. Эмилия невольно начала засматриваться. Потом расхрабрилась настолько, что в открытую, без всякого стеснения и стыда, начала пялиться. Годы тренировок и постоянные миссии закаляли не только его дух, но и тело, которое становилось всё подтянутее и крепче, хотя ей казалось, что, разменяв четвёртый десяток, он начнёт терять прежнюю форму. Но нет, он становился всё шире, а мышцы — больше. За таким действительно можно было чувствовать себя как за каменной стеной. Если бы не тот факт, что эта стена очень часто перемещалась на далёкие от неё расстояния.       — Любуешься?       Эмилия вздрогнула от неожиданного вопроса и перевела взгляд повыше, на его лицо. Когда поняла, что её уже давно разоблачили, вытащила у себя из-под головы подушку и накрыла лицо. Это было бы настоящим позором, если бы не тот факт, что они были вместе чуть больше трёх лет, за которые ей удалось запомнить его тело в малейших деталях, начиная от местоположения татуировок, заканчивая родинками и шрамами.       По коже пробежался жалящий холодок: Итан сдёрнул с неё одеяло. Она вслепую попыталась упереться ногой во что-нибудь, чтобы притормозить его, но, когда ступня коснулась чего-то, что напоминало собой грудную клетку, он ловко обхватил щиколотку пальцами, оставил на коже несколько трепетных поцелуев, от которых внутри всё перевернулось, и резко отвёл её в сторону, тут же протискиваясь между ног. Эмилия зажмурилась, внутри радуясь, что лицо было скрыто, и постаралась не запищать от ликования и… возбуждения?       — У тебя очень холодные ноги.       — Они у меня всегда холодные, — пробурчала она, даже и не надеясь, что ему удастся распознать сказанное.       За свою спасительницу — подушку — она боролась как могла, но после подлого хода в виде небольшой щекотки не сдержалась и швырнула её в нападающего. Итан со своей прекрасной реакцией без труда перехватил и отбросил на свою половину кровати.       — Хоть бы раз поддался, — проворчала Эмилия, намекая на все их бои с подушками, в которых она постоянно проигрывала из-за того, что он был выше, быстрее и сильнее в несколько раз.       — Я сожалею, — сорвал он с неподдельным, конечно же, раскаянием.       Когда Итан навис над ней, она почувствовала себя крошечной, уязвимой, но вместе с этим такой защищённой; когда его руки заскользили по бедру и талии, когда его взгляд порхал по фигуре и терял свою безжизненность и отстранённость, приоткрывая в себе вожделение, она почувствовала себя самой желанной. В тот момент он казался обычным человеком, а не машиной для убийств, которая иногда могла давать сбои и проявлять чувства.       Он — прекрасный любовник. Чуткий, осмотрительный, заботливый. Знающий её тело лучше, чем она сама.       Итан совсем не спешил. Заметил ошибку, совершённую на кухне, осознал и исправил, целуя медленно, позволяя вести не только себе, но и ей. Так было легче привыкнуть друг к другу ещё и в постели после почти полугодичного перерыва. Так было просто легче. Приятнее. Волнующе. Эмилия не выдержала и выпустила шумный выдох. Он поймал его губами. Обхватил тонкое запястье, оставил на ладони несколько влажных следов и положил её себе на грудь — туда, где часто и гулко билось сердце. Потребовалась минута, чтобы она позволила себе начать заново изучать уже знакомое тело. Потребовалась секунда, чтобы полувздох-полустон вырвался из глубин. Не из её — из его.       Пальцы пробегались по горячей коже, по знакомым шрамам, которые нисколько его не уродовали. Их было немного, ведь современная экипировка защищала от пуль намного лучше, чем старые вариации, и они придавали ему мужественной привлекательности. К ним она привыкла. А вот к новому, который оказался на левом боку — нет. Линия была неровной, широкой и очень длинной. Он спустил её руку пониже, чтобы она не акцентировала на ране (физической и метафорической) внимание.       Но было поздно. Очертания шрама говорили о многом. Например, о том, что рана была рваной и получена, скорее всего, от взрыва снаряда или взрывного устройства. За несколько секунд Эмилия успела раскрутить себя до дрожи в руках.       Нет-нет-нет, только не сейчас.       Чтобы заглушить непрошенные мысли, она чересчур сильно смяла его нижнюю губу и зарылась пальцами в жёсткие волосы, сжимая их у корней. Итан включился быстро, словно ждал этого момента, начал молниеносно углублять поцелуи, царапать губы зубами. Его ладони, сухие и грубые, привыкшие держать оружие, а не девушку, скользнули выше. Одна оказалась под тонкой тканью топа и уверенно легла на грудь, слегка сминая. Поцелуи спустились на шею. Горячее дыхание обжигало нежную кожу и посылало по телу мурашки.       Но дело было не только в сладострастной прелюдии. Всё началось с того, что Эмилия просто подумала о типе раны, а закончилось настоящим боевиком с Итаном в главной роли. Она не могла не представлять, как именно он получил её (или их); не могла не думать о том, что бы произошло, если бы ему не успели оказать медицинскую помощь. Как бы не жмурилась, как бы стискивала зубы — не получалось. И при просмотре кровавых представлений она не заметила, что поцелуев больше не было, а хватка на её коже значительно ослабла.       Эмилии удалось вырваться из погорелого театра, когда Итан шумно выдохнул и отстранился, сразу же отсаживаясь на край кровати, подальше от неё. От досады она прикусила губу и закрыла ладонями глаза. Осечка.       Ошибка за ошибкой. В учёбе, в работе, в поведении, в отношениях. От собственной беспомощности и несуразности хотелось взвыть. В последнее время она ни на что не годилась.       — У тебя кто-то появился, — его слова прозвучали как гром среди ясного неба.       Сначала Эмилия подумала, что ей послышалось, что это очередной бред, всплывший в её нездоровой голове. И только спустя минуту до неё дошло, что он действительно сказал это. На полном серьёзе.       — Что? — прошептала она, принимая сидячее положение.       — Это я должен задавать этот вопрос, Эмилия, — отчеканил он с таким хладнокровием, с такой жёсткостью, что ей стало не по себе. Глаза в полумраке блеснули сталью, как лезвие хорошо наточенного ножа. — Если уж у тебя хватило смелости пойти на такой поступок, то наберись храбрости и признаться в нём.       — Я не понимаю, о чём ты говоришь.       — Не прикидывайся идиоткой! — крикнул он, заставив её вздрогнуть от неожиданности и испуга.       Это окончательно вытеснило лишний шум из головы, и теперь Эмилия могла нормально обдумать происходящее и понять, чего от неё хотели. Какого признания? В чём? Ответы на эти вопросы нашлись очень быстро, как и объяснения его странному поведению. Он правда решил, что она ему изменяет.       Она. Ему. Изменяет.       Собственная ярость, вырвавшаяся изнутри с огромным взрывом, не напугала. Эмилия вскочила на ноги как будто под влиянием взрывной волны и принялась расхаживать взад-вперёд.       — Я хотя бы прикидываюсь, а вот тебе этого делать не надо, — начала тихо, а после перешла на повышенный тон: — Потому что ты уже идиот, Итан!       — Следи за языком, — процедил он.       — Нет, это ты следи за языком! — на секунду она изумилась от того, как безжалостно и твёрдо звучал её голос, лишённый всех эмоций. — Серьёзно, Итан? Ты правда считаешь, что я тебе изменила? Мне даже интересно, что позволило появиться такой мысли в твоей голове. Какие твои аргументы? Где доказательства?       Итан долго молчал, смотря в пол. И с каждой секундой промедления в крышку гроба забивалось по одному гвоздю. Но он успел до того, как был забит последний.       — Когда я возвращался домой, я чувствовал, что меня ждали. Я чувствовал внимание, заботу и поддержку. Я чувствовал, что ты скучала по мне, что ты любила меня, — он выждал паузу, словно решался сказать что-то ещё. — А сейчас я ничего не чувствую. Ты стала странной. Шарахаешься от меня, как от прокажённого, недоговариваешь или вовсе молчишь. Ты не хочешь меня и как будто не хочешь быть со мной.       Эмилия подумала, что исповедь закончилась, но Итан резко поднялся на ноги, из-за чего она сделала маленький шаг назад, и тоже начал расхаживать по комнате, зарывшись руками в волосы.       — Что я, блядь, должен был подумать?!       — Да что угодно, Итан! Что угодно, но только не то, что я тебе изменяю и… — осознание яркой вспышкой, на мгновение ослепившей её, ударило. Она пошатнулась. — Боже, ты ведь ещё подумал, что я беременна, но не от тебя…       На кончике языка почувствовался противный привкус горечи. Ещё никогда она не чувствовала такого отвращения к человеку, которого любила. Или просто к человеку, независимо от того, в каких отношениях она с ним находилась. Ярость усилилась. Усилилась и отравляющая изнутри обида.       — Я понятия не имею, чем ты здесь занимаешься, пока меня нет. Мы с тобой не виделись пять месяцев, Эмилия. Вспомни, сколько раз мы созванивались за это время? Сколько раз мы обменивались сообщениями? Один-два звонка в неделю на протяжении трёх с половиной месяцев. Оставшиеся полтора у нас вообще не было связи из-за того, что меня отправили в настоящее пекло. И даже я понимаю, что молодой красивой девушке, которая находится в отношениях, хочется внимания и быть любимой, а не брошенной на хрен знает какое время. Я понимаю, что ты можешь захотеть завести семью.       — Я тоже понятия не имею, чем ты занимаешься, пока находишься на службе, но знаю, что вас могут отпускать в город рядом с базой. Знаю, что пьёшь ты с капитаном и сержантами не только на работе, но и в ближайших барах. — Он замер у окна, а через мгновение обернулся. Во взгляде удалось прочитать слабую растерянность. — Да, Итан. Пусть отец и старался заботливо отгораживать меня от лишней информации, но я всё-таки не идиотка, не глухая и не слепая. И когда он водил меня на экскурсию по военной базе, я слышала разные истории от бойцов. Я знаю, что у вас служат девушки, к которым может быть привлечено нежеланное — или желанное — мужское внимание. Знаю, что рядом с этими паршивыми барами есть мотели. Знаю, что там отираются женщины, готовые раздвинуть за деньги или за бесплатно ноги перед воинственными и оголодавшими до секса мужчинами. Я всё это знаю, как и то, что даже к тебе приставала одна с желанием отсосать в кабинке туалета!       — Я ей нагрубил и прогнал, — зачем-то сказал он.       — И это я тоже знаю, — на выдохе ответила она. — Но у меня никогда не было в голове мысли, что ты способен на такое. Никогда. Потому что доверяю тебе.       — Я — другое дело. Ты знаешь, что мне тяжелее…       — Для одноразового секса, чтобы сбросить напряжение и разгрузить голову, сильная эмоциональная связь не нужна — это во-первых, — перебила Эмилия. — А во-вторых, ты правда считаешь, что мне так легко изменить человеку, которого я люблю? Ты правда считаешь, что я способна на такое предательство, зная, как сильно это может по тебе ударить? Правда, Итан?       Он молчал. И привкус горечи стал сильнее, а обида прожигала внутренности, словно лава.       — Поверить не могу, — выдохнула она и прикрыла глаза. — Просто поверить не могу в то, что ты подумал, что я изменила тебе и залетела от другого просто потому, что я не уделила достаточно внимания твоей персоне и не окружила должным уровнем заботы. Из всех вариантов, почему это произошло, ты выбрал самый тупой.       — Ну так расскажи мне! Расскажи мне, Эмилия, что с тобой творится, потому что я ни хрена о тебе теперь не знаю! — прокричал он, вплеснув руками, а потом сел на кровать спиной к ней.       Отгораживался. Но так было даже лучше. Делиться откровениями легче, когда не смотришь человеку в глаза.       — О, ты правда хочешь узнать, что творится у меня на душе? — голос стал наигранно мягким, словно Эмилия разговаривала с маленьким ребёнком. Вот только Итан был взрослым мужчиной, совершившим ошибку, поэтому голос снова сорвался на крик: — Правда хочешь, Тёрнер?! Ты не испугаешься, не соберёшь вещи и не уйдёшь из дома под утро, когда я буду спать и не смогу тебя остановить?! Мне не придётся потом мотаться по всей стране и поднимать связи, чтобы найти тебя?!       Остатки совести кричали, что игра была грязной, а поступок — скотский. Но крики гнева и негодования заглушали громкие голоса совести и сострадания, поэтому Эмилия без стыда припомнила ему случай, когда он, испугавшись своих чувств, молча пропал из её жизни на долгие месяцы, пока она сама не нашла его и не начала вытаскивать из дремучего леса страхов, чтобы спасти их отношения. Итан и сам не раз потом признавался, что ему стыдно за это решение; за то, что поступил не как взрослый человек, а как последний трус. Это было очередной раной на сердце. И она решила надавить на неё, чтобы ему стало немного неприятно. Всё равно это было каплей в море, если сравнивать с тем, какую боль теперь испытывала она.       — Хочешь узнать, почему я не показала свою радость от твоего возвращения? Да потому что мне больно тебя видеть, а не потому, что я вынуждена временно забыть про своего несуществующего любовника! Я на протяжении нескольких месяцев целыми днями изводила себя просмотрами новостей и прочтениями специализированных статей от бывших и действующих военных, чтобы просто понять, что происходит в мире и как это коснётся тебя! Целыми днями листала новостную ленту в телефоне, чтобы узнать хоть что-то! Вступала в различные женские сообщества, где такие же, как я или моя мама, помогали друг другу в поисках мужей, сыновей, братьев, друзей или поддерживали друг друга! И всё это для того, чтобы зацепиться за крохотную надежду, что ты жив! Чтобы окончательно не сойти с ума!       Ты хоть представляешь, сколько у меня было бессонных ночей, потому что мне снились кошмары? Ты хоть представляешь, сколько раз я отказывалась от еды, боясь, что меня вырвет, когда я в очередной раз представлю, что с тобой может произойти чёрт знает где? Я, прикусив губу и почувствовав привкус крови, сразу вспоминаю о том, как тебе разнесли половину лица! Когда я сижу в сраном стоматологическом кресле, то вспоминаю, как отцу выдирали зубы, когда он попал в плен! У меня в голове целая коллекция кровавых представлений о том, что может произойти с тобой или с ним!       Эмилия скривилась. Перед глазами — пелена, но ни одна слеза не скатилась по щеке. Жалость к себе она превратила в неприязнь к нему.       — Ни хрена ты не представляешь и не понимаешь, Итан, потому что ты об этом не думаешь. Всё, что тебя интересует, — это то, почему я не встречаю тебя, как раньше. А я просто устала, знаешь? То, в чём раньше я была профессионалом, я стала дилетантом. Я не могу учиться, я не могу работать. И всё из-за того, что я просто извела себя. Извела настолько, что ловлю странные приступы в ванной, из-за которых теряю сознание, а потом не могу дышать. Извела настолько, что мама не хотела отпускать меня, потому что боялась, что я окажусь либо в больнице, либо на кладбище!       — Ты ничего об этом не говорила, — бесстрастно сказал он, даже не смотря в её сторону. Стена напротив интересовала его гораздо больше, чем она.       — Потому что у тебя хватает своих забот. У тебя на руках умирают товарищи, ты похоронил двух друзей только за этот год. Ты постоянно в стрессе, постоянно решаешь проблемы, постоянно рискуешь жизнью, чтобы спасти чью-то. И ты правда думаешь, что я, зная всё это, буду нагружать тебя ещё и своими проблемами, которые кажутся на этом фоне сущим пустяком?       Но у меня больше не осталось сил, Итан. Я больше не могу делать вид, что со мной всё хорошо. Не могу радостно бросаться тебе на шею, не могу приставать к тебе, разговаривать обо всём, что только взбредёт в голову. Я не могу ходить перед тобой на цыпочках и строго фильтровать темы, слова, поведение, чтобы не задеть тебя.       — Я не просил тебя об этом, — отчеканил он.       — Это худшее, что ты мог сказать, — ответила Эмилия, выдохнув и на секунду закрыв глаза. — Да, ты не просил. Но если бы я этого не сделала, то ты бы сбежал ещё в первую неделю нашего совместного проживания. Или вообще задолго до того, как мы съехались. Ты и сам не понимаешь, как остро на всё реагируешь и почему это делаешь.       — А ты понимаешь, значит? — насмешливо спросил Итан.       Эмилия не повелась на провокацию. Ответила невозмутимо:       — Да, понимаю. Хотя бы потому, что я всю жизнь видела со стороны, как вёл себя отец, когда возвращался с горячих точек. И я уж точно научилась тому, как нужно вести себя с теми, кто оказался в настоящем аду и сумел выбраться из него.       Подбородок задрожал, когда Эмилия поняла, что научилась этому с самых малых лет. Вместо того, чтобы просто радоваться возвращению отца или Итана, она параллельно продумывала свои ходы, чтобы не задеть, не разозлить, не обидеть, не разворошить ненужные воспоминания. И продумывала их далеко наперёд, чтобы не ошибиться. А сколько раз так делала её мама? Сколько раз её счастье было частично или полностью наигранным?       — Ты хочешь расстаться? — прямо спросил Итан, слегка оборачиваясь к ней.       — Если бы ты спросил меня об этом час назад, то я бы ответила твёрдое «нет», но теперь… Теперь я не знаю.       Он кивнул, а после окончательно добил следующим вопросом:       — Почему?       Эмилии снова показалось, что ослышалась. Но презрительный и многоговорящий — в основном то, что она являлась несчастной слабачкой, решившей опустить руки, — взгляд Итана дал пощёчину, от которой она слабо покачнулась. Ненадолго успокоившийся гнев вновь начал бурлить, как закипающая в чайнике вода. Вся она наполнилась изничтожающим жаром. В голове поднялся целый рой мыслей и ответов на такой простой и сложный одновременно вопрос. Ни один озвучить спокойно у неё бы не вышло, как бы не старалась. А она и не планировала делать это.       — Может, потому что я больше вижу будущего с тобой? Или потому, что я люблю и ненавижу тебя одновременно? Или потому, что я чувствую отвращение к себе? Или потому, что устала?       Секунда. Ровно секунда, чтобы перевести дыхание и решиться шагнуть в настоящую пропасть под названием «Глубины душевных переживаний Эмилии Брэдли».       — Я не вижу с тобой будущего, Итан, потому что боюсь заводить семью и в один момент оказаться матерью-одиночкой! Люблю тебя за то, что ты просто есть в моей жизни и за это же ненавижу. Ненавижу тебя за то, что ты никогда не бросишь эту поганую работу, на которой однажды умрёшь, и за то, что ты никогда не станешь бороться за наши отношения, предпочитая уйти, даже если очень сильно любишь! А потом ненавижу себя за свой чёртов эгоизм и за то, что я просто допускаю мысль сделать тебя несчастным из-за одного только ультиматума: я или блядская служба, по которой ты сходишь с ума! Ненавижу себя за свою слабость, за то, что не могу отключить голову и перестать так сильно переживать за тебя. Ненавижу себя за то, что не могу смириться с тем, что я никогда не буду для тебя в приоритете; за то, что я не могу свыкнуться с мыслью о том, что ты не поменяешься! И я ненавижу себя за то, что не могу собраться и дать тебе то, чего ты заслуживаешь! И знаешь, что меня успокаивает? Меня успокаивает только то, что и ты не можешь мне дать того, чего заслуживаю я.       Эмилия и не заметила, как сорвалась на рыдания. Всхлипнув, она зарылась ладонями в волосы и с силой сжала их у корней, разрываясь от желания выдрать их к чёртовой матери, чтобы физическая боль заглушила душевную. Не стала вытирать бегущие по щекам слёзы, не стала уходить в ванную, чтобы закрыться там от всего мира. Нет, ей ещё было что сказать. Тем более, что Итан не прерывал и снова отвернулся, предпочитая делать вид, что он не желает её слушать. Не обратил на неё внимание даже тогда, когда она в открытую начала истерически плакать.       «Ты не выжмешь кровь из камня, Эми», — однажды сказал он ей. И только в тот миг она поняла, что его слова — чистая правда.       — Все говорят о том, как тяжело вам, но никто никогда не скажет о том, как тяжело нам! Как тяжело тем, кто ждёт вас на гражданке. Мы изводимся, ждём, сходим с ума, а потом стараемся сделать всё для того, чтобы плавно интегрировать вас в мирную жизнь! А ведь если подумать, то нам гораздо-гораздо сложнее. Знаешь, почему? Потому что если вас убьют, то никаких забот и переживаний у вас больше не будет, а нам с этим придётся жить всю оставшуюся жизнь! И повезёт, если получится научиться жить с этим, а если нет…       Внутри всё сжалось до невообразимых размеров. Ненормально быстрый стук сердца, отдающийся в ушах, постепенно перекрывал все остальные звуки.       — Просто с ума сойти можно… — прошептала она неверяще, а после хмыкнула с такой грустью и огорчением, что новый приступ жалости к себе не заставил долго ждать. — Я столько сделала для нас, измучила себя переживаниями и попытками окружить тебя любовью и заботой, которой ты так заслуживаешь, но в ответ получила подозрения в измене и беременности от другого мужчины… Знаешь, ты был прав, когда говорил, что причинишь мне боль. И, наверное, ты был прав, когда говорил, что нам нельзя быть вместе.       Эмилия замолчала, ожидая хоть какой-то реакции на такую-то речь. Но Итан продолжал хранить молчание и закрываться от неё. И внутри неё образовалась огромная дыра, когда где-то на краю сознания промелькнула мысль, что это наверняка был конец. Их конец.       Больше ждать не стала. Заглушив очередной всхлип ребром ладони, Эмилия рванула в ванную, чувствуя, что ещё немного — и её стошнит. И снова всё по кругу. Ванная. Унитаз. Стиральная машинка. Раковина, которую с трудом можно было различить из-за пелены невыплаканных слёз. И хотя она знала своего врага в лицо и читала статьи про то, как нужно вести себя во время панических атак или схожих приступов, действовать ей не хотелось.       Она всю себя отдала другому человеку, поэтому сил на то, чтобы бороться дальше, но уже за себя, не осталось.       Хотелось рыдать, кричать изо всех сил, разрушить всё вокруг себя до основания и себя хотелось разрушить, вырвав сердце, что билось о грудную клетку. Но тело было слабым и неподвижным. Отчаянно сопротивляющимся её безумству и пугающему желанию уничтожить себя. Эмилия плакала от бессилия и изнеможения. Когда чувствовала, что задыхается, — крепко закрывала глаза и пыталась взять контроль над дыханием. Когда чувствовала, как спазмы сковывали мышцы до ярких звёзд перед глазами, — пыталась взять контроль над телом. Когда чувствовала, что из груди вырывался пронзительный крик отчаяния и боли, — пыталась взять контроль над собой.       Через тёмные воды, что сгустились над её головой, не проходило ни одного лучика. Эмилия коснулась самого дна и не было никого, кто мог бы ей помочь. И теперь она, задыхающаяся и хватающаяся руками за всё, что могла, чтобы немного облегчить боль, осталась наедине с собой. И эта компания ей совсем не нравилась: в ней было страшно.       В ушах послышался треск. Эмилия положила руки на колени и ткнулась лбом в согнутые локти, чтобы защититься от невидимой угрозы (или защитить мебель от себя, если вдруг случайно что-то начала ломать). Вздрогнула, когда почувствовала обволакивающее её тепло и чужие руки на себе. Она будто бы в одно мгновение оттолкнулась с этого самого дна и оказалась на водной поверхности, вдыхая необходимый кислород. Шум исчез, и ей удалось разобрать слова.       — Дыши, Эми… Нужно дышать…       И она дышала. Выла, как побитая бездушными людьми дворняга, ему в плечо, цеплялась за него, как за единственную спасительную соломинку, боясь, что сердце вот-вот остановится. Итан позволял, поглаживал по спине, волосам и медленно раскачивался, пытаясь убаюкать. Оба израненные друг другом, измученные. Но если он шёл на поправку, то вот она — нет.       Во время очередного глубокого вдоха Эмилия почувствовала такую резь в области сердца, что с губ сорвался пронзительный вскрик, а глаза в ужасе распахнулись. Боль была такой сильной, что мгновенно отрезвила и привела в себя. Она повторялась при каждой попытке вдохнуть и становилась всё сильнее.       — Что такое? — Эмилия не смогла выдавить ни одного слова, но смогла схватить его со всей силы за руку, останавливая, когда он сказал: — Я вызываю врача.       Она продолжала дышать через нестерпимую боль, от которой мычала, жмурилась и выгибалась дугой. Боялась сделать следующий вдох, но переступала через себя и снова терпела дискомфорт, который становился всё менее ощутимым.       — Всё… нормально. Просто нужно продышаться, чтобы увеличить давление на сердце.       — Это ни хрена не нормально, — заметил он, и Эмилия услышала в его голосе панику.       Она откинула голову на крышку унитаза и сглотнула. Чувствительность возвращалась к ней, и яркий свет лампочки слепил, из-за чего пришлось закрыть глаза. Хотелось сказать, что теперь это точно исключительно её заботы, но не хотелось обострять. Им нужно было успокоиться, побыть какое-то время в одиночестве, чтобы всё хорошо обдумать, а потом поговорить и расставить все точки над «i».       И, несмотря на обиду, Эмилия приняла его помощь. Она не была уверена, что смогла бы подняться без него, не говоря уже о том, чтобы умыться и дойти до кровати. Он обращался с ней, как с принцессой. Или как с немощной, если брать во внимание то, что сопли и слюни с её лица приходилось смывать тоже ему. Но ей, удивительное дело, не было стыдно. В тот момент она думала только о том, чтобы поскорее забыться сном, и о том, как выжечь отвратительный вечер из памяти.       — Забавно… — прошептала она, выдавив из себя усмешку. Итан, сидящий рядом с ней на кровати и поглаживающий по плечу, вопросительно промычал. — Ты столько дерьма натворил за то время, что мы были вместе, а разочарование я почувствовала только сейчас.       Его ладонь замерла. Казалось, они оба затаили дыхание: он — от услышанного, а она — в ожидании реакции. Её не последовало.       — Спи, — только и сказал Итан, натянув пуховое одеяло ей до носа, и выключил свет перед тем, как выйти из спальни.       Эмилия не жалела о том, что сказала; не жалела о том, что призналась ему в своём разочаровании. Но острый приступ вины заставил и без того покалеченное сердце сжаться и облиться кровью. Она не должна была это ощущать, но чувства к нему стояли выше остального, даже если он ранил её, оставляя уродливые следы.       Подушка впитала все невыплаканные в ванной слёзы. А потом она заснула крепким сном. И впервые за долгое время ей совсем ничего не снилось.       Пробуждение выдалось невероятно тяжёлым. Было холодно, несмотря на работающее отопление и тёплое одеяло. Эмилия вся сжалась, задрожав, и притянула ноги к груди. Голова раскалывалась так, словно вечером она не билась в истерике, а пила что-то крепче тридцати градусов; горло саднило до слёз перед глазами. Внутри было полнейшее опустошение, на фоне которого иногда мелькало сожаление о том, что ей удалось проснуться.       Часы на прикроватной тумбе показывали полдень. Пары благополучно проспаны, но это последнее, что её волновало. А вот всё ещё зашторенные окна и тишина в квартире пугали. Эмилия нехотя перевернулась на другой бок, чтобы посмотреть на остальную комнату (в особенности интересовали шкафы), но ничего подозрительного замечено не было. Со спинки стула исчезли домашние вещи Итана, но рядом с косметическим столиком по-прежнему лежала его сумка. Уйти из дома без неё он не мог, если только не решил покидать его налегке.       Проверка шкафов на наличие мужских вещей осуществилась, когда Эмилия пошла за махровым халатом. Всё на месте. Коробка с набором тактических ножей в самой нижней полке никуда не делась, а без неё Итан бы точно не сбежал. На мгновение сделалось спокойно, но, когда в голове начали проноситься воспоминания о том, что она вчера ему наговорила, стыд накрыл с головой. Она не жалела (или всё-таки жалела?) ни об одном слове, что вылетело из её рта, но винила себя в том, что решила раскрыть ему душу. Ведь можно было просто ответить, что у неё никого нет, а не срываться.       Всегда ценила в себе и других способность держать эмоции под контролем, но сама же не справилась.       Эмилия проторчала в ванной, казалось, целую вечность. Сначала долгое время пыталась привести себя в божеский вид после истерики, хотя вышло не очень и её лицо всё ещё выглядело так, словно ей не посчастливилось встретиться с роем ос, потом несколько минут смотрела на выломанный замок двери и до бесконечности прокручивала события минувшего вечера.       Когда раздался звон посуды, Эмилия вздрогнула и резко повернулась в сторону кухни. Маленькими шажками начала двигаться в нужную сторону, желая убедиться, что это был Итан, а не мама. Она хотела просто посмотреть и быстро уйти в спальню, как мышка. Но ей не повезло. На кухне действительно был Итан, который, услышав бесшумные, как ей показалось, шаги, обернулся и кивнул головой на стул. Конспирация успешно провалена, и всё, что оставалось делать, — это послушно сесть и молча наблюдать.       — Как твоё горло? — поинтересовался он, не поворачиваясь. Ответом послужил шумный вздох. — Понял.       Итан достал из холодильника молоко. Раздался гул работающей микроволновки. Эмилия зацепилась взглядом за испачканный чем-то блендер, потом за стеклянную кастрюльку на плите и поджала губы: он готовил её любимый кремовый суп, как будто бы зная наперёд, что от обычной еды горло заболит ещё сильнее. Когда перед ней оказался стакан с подогретым молоком и мёдом, она заломила пальцы. Он заботился о ней, даже несмотря на то, что услышал. Вина огромными волнами накатывала на неё, пытаясь забрать в свои объятия.       Эмилия имела полное право злиться на него из-за таких гнилых подозрений. Имела полное право на то, чтобы кричать на него, закатывать истерики, пытаться обвинить в чём-то в ответ и даже порвать с ним все отношения. Но… Она до безумия любила его и уважала, поэтому не могла слишком долго злиться, не могла позволить разочарованию взять верх. Они столько прошли вместе; столько сделали друг для друга. И потерять всё это из-за одной ссоры — настоящая глупость.       — Прости, я вчера…       — Нет, — прервал он, усевшись напротив. — Это я должен извиняться перед тобой. Я настоящий мудак, который всё ещё боится, что однажды тебе надоест такая жизнь и ты уйдёшь. А ещё идиот и полный кусок говна, который тебя не заслуживает.       Эмилия сжалась под его холодным взором, нахмурилась, увидев его мешки под глазами и поняв, что ночь у него была длинной и бессонной, отпила немного молока, прикрыв глаза от удовольствия. Ответить ей было нечего, да и всё равно не смогла бы, не напугав его своим голосом из загробного мира.       — Я решил дать нам шанс тогда не потому, что ты каким-то образом сумела меня отыскать, а потому, что окончательно убедился в том, что если вдруг я не вернусь, то ты справишься с этим и с достойным воспитанием наших детей, если бы они появились. Не сломаешься. — Итан медленно накрывал ладонь своей, а она так же медленно пыталась убрать её, пока ему не надоело и он не обхватил запястье. — Ты всю жизнь живёшь с мыслью о том, что однажды твой близкий человек может не вернуться. Ты всю жизнь цепляешься за каждое отведённое мгновение, которое можешь провести с ним. Ты сильная, Эми. Даже не представляешь насколько.       Она закусила щеку, чтобы не расплакаться, и уставилась в стол перед собой. Снова ответить нечего, да и не надо.       — Я не могу бросить службу. Это то, в чём я профессионал. Это буквально моя жизнь, Эми. Без неё я себя не представляю, — признался Итан и вздохнул. — Но я не хочу расставаться. Потому что и без тебя я себя не представляю. Поэтому больше не буду убегать. Буду бороться и вести нас в одиночку, пока тебе не станет лучше.       На одной чаше весов она, а на другой — служба. И, оказавшись в ситуации, когда пришлось выбирать, он уравнял их, тоже делая своеобразный выбор.       Эмилия быстрым движением смахнула слезинку. В груди всё сжималось до лёгкой боли от его откровений, к которым никто из них не привык. А после рухнуло куда-то вниз, когда безымянного пальца, соединённого веной с сердцем, коснулся холод серебра. Она посмотрела сначала на аккуратное колечко с маленьким фианитом посередине, потом на Итана.       — Я должен был сделать тебе предложение через неделю и в отличном ресторане, но… Пока что это ничего не значит, — пояснил он. — Но, когда ты придёшь в себя, а мы разберёмся с проблемами, мне бы хотелось услышать ответ.       — А если… — Эмилия невольно схватилась за горло, погладив его, прочистила через обжигающий дискомфорт. — Если он будет отрицательным?       — Тогда я буду добиваться положительного, — молниеносный ответ поразил в самую душу.       Итан потянул её за руку к себе. Они столкнулись лбами на середине стола. Единение. Глаза в глаза. Оба уставшие до полусмерти, но наполненные решительностью. Оба изнеможённые, но готовые подняться и бороться до самого конца.       — Но сначала, Эми, ты пройдёшь медицинское обследование, потому что мне не нравится, что странные приступы и боли в сердце стали для тебя чем-то естественным. И ты сделаешь это в ближайшие дни, пока я дома.       Она слабо кивнула. Пришло время позаботиться о себе.       — И никогда, слышишь, никогда не занимайся таким самопожертвованием. Я хочу видеть тебя настоящую, а не какую-то вылизанную версию.       Это звучало как что-то немыслимое для неё; как что-то невыполнимое. Но она должна была переступить через себя, равно как и он, чтобы преодолеть этот чёртов кризис.       — Не бойся, мы со всем справимся. Ты веришь мне?       Эмилия верила. Верила, потому что любила его, где бы он ни находился и на сколько бы ни отлучался. Верила, потому что он всегда возвращался, напоминая одним своим присутствием, почему она его полюбила. И ради их счастья можно и поработать над собой.