Негласное правило журналистики

      Мелисса была в ожидании любого исхода. Она предвкушала, как совсем новенький компьютер разобьётся на десятки деталей и осколков, и поедет на свалку из-за большей ненадобности. Как последнее, что она увидит, прежде чем навсегда покинет этот мир – садистская ухмылка под причитания о том, что ей стоило быть послушной.       Она была готова и к исходу выживания. Выживания, после которого она не чувствовала бы себя живой. После которого она бы во всех подробностях осознала, насколько хрупко человеческое тело. Насколько сильно может быть боль, и узнать, как долго она сможет находиться при ней в сознании.       Её тело было холодным, словно уже мертво. Она боялась, что ему тоже был заметен её страх, что он видел легкое подергивание её конечностей, замечал мурашки, пробегающие по бледному телу.       За последние дни тесного знакомства, Мистер Находкинс дал о себе впечатление азартного человека, с холодной бесчеловечной жестокостью, которому лучше не давать повода вспылить. Ведь пылал он так яро, что мог сжечь всё до основания, до костяшек. И когда Мелисса подумала, что подожгла этот фитиль, что пламя вот-вот загорится всепоглощающей искрой, которую она видела в глазах бизнесмена – куратору отдали приказ отвести её в комнату. Без слов, без намеков о дальнейших планах на судьбу девушки.       Её завели внутрь помещения, что по сути своей являлось тюрьмой, и закрыли на ключ с той стороны. Девушка так и осталась стоять у выхода, опустив голову. Её тело дрожало от холода, после катания по впитавшей влагу черепице, но единственное что Мелисса ощущала по отношению к своему физическому состоянию – это равнодушие.       Холодно ей было совсем не из-за мокрой футболки. Впервые за очень длительное время у неё не было больше плана. Даже намёток. Она была одна, в особняке жестокого барона, без возможности связаться с внешним миром и без надежды вернуться домой. И, сколько бы Мелисса не пыталась быть сильной, сколько бы ни убеждала себя, что она справится – ещё не из такого дерьма ей приходилось выбираться – голос в голове повторял страшное:       

«Ты будешь в этой комнате вечность, Мелисса»

      Чувство беспомощности, которое – девушка считала – осталось давно в прошлом, захлестнуло её волной, которой до этого охватывало только вдохновение.       — Вашу ж мать! – не разворачиваясь, Мелисса со всей яростью пнула дверь. Ещё раз. И ещё один. Она колотила по ней так, как если бы эта дубовая вещица была повинна во всех её бедах. Журналистка кричала громко, горько осознавая, что её не услышат. – Великий Мистер Находкинс, да? Лицемер! – ещё один пинок по дереву, - Улыбаетесь вспышкам камер, пока под городом лежат горы трупов! И улыбка ваша фальшива! Делаете всё, чтобы быть на вершине, и ради чего!? Чего ради!?       Непривычная влага заполнила глазницы. Мелисса оторопела. Она поднесла ладонь к веку и ещё долгие секунды разглядывала на коже руки горячую слезу. Последний раз она плакала пять лет назад – тогда девушка пообещала себе, что впредь подобного не повторится.       Внутри всё похолодело и одновременно вскипело – первые мгновения Мелисса думала, что от такого обилия ощущений её стошнит. Она открыла рот, стараясь набрать в лёгкие отрезвляющего воздуха, но вырвалось только большее рыдание, с дрожащими неровными всхлипами. Ярость, обида, и беспомощность – самое ужасное сочетание чувств для человека, что всегда считал себя на шаг впереди.       Руки, зажатые в кулак, сами потянулись к стоящей на полу изумрудного цвета вазе, поднимая её в воздух. Это не было приливом сил – скорее рывком отчаяния, протестом окутавшей её несправедливости.       Пока осколки бывшего предмета декора со звоном отлетали от соседней стены, Мелисса бушевала, словно маленький ураган, проходящий по комнате. Навязчивые мысли ранили, и боль свою журналистка выпускала наружу…       Она больше никогда не увидится с Джессикой, не переглянется с ней скептичными взглядами, когда Ларри будет хвалиться новыми идеями неудачных подкатов. Альберт больше не угостит её в обеденный перерыв чашечкой своего чая по секретному рецепту, а Мисс Рамзин не доверит написание рискованной статьи. Она не сможет прославить заново издательство, как мечтала…       Мелисса опустилась на ковролин, окруженная осколками алебастра, рваными страницами книг, и изуродованной одеждой, ей не подходящей. Девушка скрутилась в комок, словно дикая кошка в непогоду, и всё пыталась нащупать на месте алмазных серёжек нечто другое, прикрыв веки, поговаривая одно и то же, по инерции:       — Нужен план… Нужен новый план…. План…       

***

      Утром её, окруженную кучкой попорченных вещей, обнаружила служанка. Сквозь сонную пелену девушка чувствовала, как её едва трясут, с тревогой в голосе стараясь привести в сознание.       — Мисс… Эй, Мисс, проснитесь. Что вы здесь устроили?       Мелисса приоткрыла глаза и, лениво поводив взглядом, с горечью поняла, что она всё ещё в этом проклятом особняке. Сколько бы горничная не причитала под ухо, сил чтобы подняться у девушки не появлялось. Ночь, проведённая на твердом полу в неудобной позе, давала о себе знать болью, умножающейся в местах прошлых увечий. А чем больше девушка возвращалась в сознание, тем больше вспоминала, сколько проблем ей предстояло преодолеть и, желательно, остаться после этого если не в плюсе, то, хотя-бы при том же значении её шансов на освобождение.       Журналистку силой подняли в сидячее положение. Темненькая девушка с пышными ресницами и на удивление сильными руками, хмуро оглядывала Мелиссу на предмет возможных порезов от разбитой ею вазы.       — Мгх… - Мелисса недовольно морщилась каждый раз, когда женские руки равнодушно касались не заживших синяков и ссадин.       — Вроде новых ран нет… - та отстранилась, возвращая журналистке её личное пространство. – Поднимайтесь, мисс, вам пора завтракать.       Служанка выпрямилась, длинный подол приталенного платья на мгновенье взмыл вверх. Взор Мелиссы привлекла черная метка на промелькнувшей голени девицы – в изогнутом чешуйчатом узоре журналистка распознала змею.       Девушка ненадолго вышла, а вернулась с тележкой с обещанным завтраком.       — Ты не моя горничная. – отчуждённо подметила рыжевласая, поднимаясь с пола. В голове навязчиво всплыл хрупкий силуэт прошлой прислуги, что до этого приносила ей пищу к назначенному кем-то времени. Всплыло и её резко побледневшее лицо, когда она столкнулась со сбежавшей по её ошибке подопечной.       — Нет, как раз-таки ваша. – она подкатила тележку к кровати, куда с неохотой уселась Мелисса.       — А что с прошлой девушкой? – кошер перед ней открылся, но на блюдо журналистка даже не взглянула.       — Она здесь больше не работает. – с холодной непринуждённостью сказала новая горничная и, заливая водой стакан с долькой лимона на дне, взглянула в глаза Мелиссе. Та секундно опешила, моргнув. – Приятного аппетита, Мисс. И да… Надеюсь вы понимаете, что о наведённом вами беспорядке, мне придётся доложить Господину. Впредь будьте аккуратнее.        После сказанного девушка вновь ненадолго вышла за мусорным мешком и совком. Вернувшись, принялась убираться, под опасливый взгляд Мелиссы. Встрявший посреди горла ком не вызывал у журналистки аппетита. Под мысли о судьбе несчастной предшественницы, она задумалась о роли новой горничной.       Эта девица была дерзка для обычной служанки. Несмотря на низшее положение Мелиссы в иерархии этого дома(пленница, куда уж тут ниже?), прошлая горничная не смела смотреть ей в глаза, как и подобает этикету, и уж тем более – угрожать.       — Как тебя зовут?       — Можете называть меня Мишель, Мисс.       Мишель… Либо она ещё не разобралась во всех устоях, либо этот Мистер «Раз-и-готово» решил подарить Мелиссе очередного надзирателя. Девушка сжала края покрывала, на котором сидела, вновь погружаясь в ненавистное чувство потери контроля.       Чтобы отвлечься, она всё же опустила взгляд на принесенный ей завтрак: перед ней была – как и вчера – порция скрэмбла, два тоста, и вода с лимоном, от которой у неё уже начинался приступ тошноты. Из плюсов – журналистка действительно смогла отвлечься. Сейчас, единственное, о чем она могла думать это о том, как же она сильно хочет кофе.       

***

      С утра в комнату больше никто не заглядывал. В обед, помимо Мишель, тоже. Мелисса уже начинала сомневаться – так ли сильно её проделки интересны Находкинсу? И всё же беспокойство никуда не девалось.       Обычно, когда в мыслях у Мелиссы мельтешила тревога, она писала. Писала много и разное: придумывала заголовки будущих статей, практиковалась в стилистике и жанрах, выводила на листах собственные мысли и чувства, анализируя их после. Но сейчас, в этих четырех стенах, у неё не было ни ручки, ни записной книжки – да даже обычного чистого листа – куда можно было что-то записать.       Журналистка без возможности письма – иронично, однако.       И всё же, выход Мелисса нашла. Сидя четвертый час на подоконнике, она с особой осторожностью рвала страницы книг, делила их на строки и на слова. Из отделённых от контекста истории слов, она создавала свою собственную, складывая их в предложения, а предложения в абзацы. Клея у неё тоже не было, поэтому девушка лишь складывала их на тёмном фоне широкого подоконника, двигаясь так, чтобы случайно всё не смахнуть.       С той стороны раздался щелчок. Журналистка подняла взгляд на часы – скоро должны были принести ужин, но то только скоро – не сейчас. Сейчас для него было ещё рано. Повод прихода явно другой. Она глубоко вздохнула, и вернула взор на наполовину разорванную страницу.       В комнату вошли и, взглянув боковым зрением, девушка узнала в вошедшем Управляющего. Мужчина, заметив, что та что-то составляет из слов, отмаршировал к ней.       Мелисса не повела взглядом, когда тот подошёл впритык, читая составленные ей предложения. Заголовок гласил:              

«Советы по обустройству идеальной тюрьмы ( пардон, резиденции ) от нашего бесценного хозяина»

      — Небольшая шалость. – бледные девичьи губы растянулись в невинной улыбке, когда она посмотрела на не выражающее эмоций широкоскулое лицо. – Надо же бедной пленнице себя чем-то занять?       Всё, что она успела составить, мужчина прочёл до конца, а после сделал шаг назад, для более удобного оглашения объявления, от которого злорадствующая полуулыбка быстро пропала с лица журналистки:       — Все ваши шалости берутся во внимание, Мисс. А теперь прошу вас приодеться. Вы приглашены на семейный ужин Господина Находкинса.       Стоило бы быть полным дураком, чтобы посчитать, что в сие приглашении не было никакого подвоха. Дурой Мелисса себя не считала, но досаду от того, что сих пор не поняла план бизнесмена, та ощущала сильную. И страх от нехорошего предчувствия, и дрожащего незнания. Несмотря на то, она продолжила сидеть ровно, словно всё происходящее её никоим образом не касалось.       Она выпрямилась, сложив руки на коленку:       — О, прошу простить, но, боюсь мне не в чем идти на столь важное мероприятие… - она посмотрела на открытую дверцу пустующего, после вчерашнего беспорядка, гардероба и вновь улыбнулась.       Девушка возгордилась собой – даже не зная о планах бизнесмена на неё, она смогла их нарушить. Хоть чуточку пошатнуть его идиллию. Но, завидев на ранее всегда суровом лице ухмылку – чувство маленькой победы пропало.       — На этот счёт не волнуйтесь, Мисс. Господин любезно подобрал для вас особый наряд.       Что-то в этой фразе Мелиссу насторожило, уже через несколько мгновений она поняла что. В дверь постучались, с разрешения Управляющего в комнату вошла Мишель. В руках у неё – судя по выражению лица мужчины – был тот самый подготовленный для журналистки наряд.       Мелисса ужаснулась.