Страх

                — Ты боишься меня? — Кимбли ухмылялся и был более чем доволен собой, но всё же внутри него что-то словно ломалось, когда он видел Шрама таким. А Шрам все больше и больше сжимал шею алхимика своими руками, вдавливая податливое тело в белую постель. А податливое тело между тем совсем не сопротивлялось, а всё больше провоцировало на насилие.          — Сломается? — думал Шрам про себя, — нет, не смогу.          Ему совсем не нравилась идея о том, что смерть паразита наступит настолько быстро. Хотелось, как минимум, перекрыть ему кислород и спокойно наблюдать как тонкие нахальные губы синеют, судорожно хватая воздух с надрывными хрипами в глотке. Теперь хрупкая и тонкая шея украшена узорами из фиолетовых, почти чёрных грубых пятен. Кожа алхимика – белое полотно, Шрам – художник, который случайно капнул краску на холст и теперь нещадно пытался растереть её.                  Кимбли прикрыл глаза и смотрел с таким диким презрением, что хотелось отвернуться, спрятаться. Попросту пропасть. Но всё же зрительный контакт прерывать нельзя. Вдруг Багровый и правда подумает, что Шрам его боится. И ведь не хотелось самому себе признаваться, что это правда. Стыд выжигал кровь.                 — Как долго ты собираешься продолжать? — отозвался Кимбли. В его глазах уже начала появляться туманная дымка, — моя смерть — не твоё желание.          — Заткнись.                 Когда-то давно в пылу битвы Багровый пообещал свою смерть Шраму. Каждый раз алхимик с исступлением наблюдал за тактикой его боя. За тем, как не смыслящий в алхимии ишварит ловко управлялся с преобразованиями было любо смотреть. Тогда же у самого Кимбли появлялся в глазах безумный блеск, не суливший ничего хорошего. Этот стойкий бронзовый солдат отныне его личный соперник и он не был готов делиться. Стать самым жадным человеком на Земле в одну секунду. Если и погибнет, то только от его рук.                  — Доволен тем, что я сейчас лежу под тобой и даже не пытаюсь ничего вытворить? — почему-то он улыбался и был рад своему скорбному положению. Ещё немного и до ушей может донестись заветный хруст, а после лишь приглушённые звуки и полная чернота.        — Я уже сказал тебе закрыть свой рот, — хватка усилилась.        — К-ха, да? Я что-то… не припомню, — последние слова дались с огромным трудом.               Ускользающий кислород из лёгких заставлял делать долгие паузы между словами. Шрам искренне удивлялся тому, как этот таракан умудрялся оставаться в сознании так долго, да ещё и с удовольствием наблюдать за всем действом снизу, между хрипами выдавливая из себя нечто похожее на смешок.                 К стыду Шрама эту бессонную ночь они провели вместе. За наслаждением последовало обволакивающее чувство вины. Но перед кем? Перед мёртвыми или самим собой? Шрам не знал. Не знал и того, как с этим неприятным чувством будет бороться. Убьёт он алхимика или же оставит доживать свою премерзкую жизнь — не важно. Важно лишь то, что и этим он проблему не решит. Ради мёртвых товарищей он должен замарать руки, а ради себя самого? Что он хотел от самого себя? Маленького человека, взявшего на себя такую непосильную ношу. Внезапно Кимбли почувствовал, как о его лицо ударяются солёные капли. Его глаза расширись от удивления. Неизвестно отчего лились слёзы бронзового воина. Может быть от жгучего разочарования в самом себе или от того грязного поступка, что придётся прямо сейчас совершить своими собственными руками. На памяти алхимика это был первый раз, когда он видит Шрама таким настолько разбитым и слабым. Багровому стало неимоверно жаль своего врага. Да, ему стало жаль. Он всегда понимал своего врага намного тоньше и глубже, чем кто-либо другой. Даже чем он сам. Из последних сил он потянулся ладонью к мокрой щеке.                  — Забудь о мёртвых, — алхимик коснулся рукой острой скулы Шрама, стараясь вытереть подступающие слёзы, но руки его слабо слушались, — они тебя не осудят. Ты не хочешь этого… ты взял… кха-кха… слишком много…        — ПОЧЕМУ ТЫ НЕ СОПРОТИВЛЯЕШЬСЯ? — сквозь слёзы кричал Шрам, — зачем, ты это делаешь? Почему… Ты сделал из меня убийцу и никогда в этом не раскаешься, а я никогда не заслужу прощения... Ишвар опорочен моей жаждой мести. Посмотри на меня. Я с ног до головы в крови. Она жжёт мне кожу, но вместе с тем и заставляет бежать быстрее. Бежать быстрее на встречу к ужасному. Я устал. Я просто устал…                 Последние слова звучали совсем жалко. Он не может этого сделать, нет. Ему и правда страшно. До дрожи в ногах страшно. Если бы алхимик выражал хоть какой-либо протест, то было бы в разы легче, а сейчас у Шрама было ощущение словно он убивает совершенно невинного человека. Прошло столько времени, а он так и не оправился после той трагедии. Ещё немного и он задушит алхимика, чего так жаждал все эти годы, но почему же сейчас его пальцы застыли на чужом горле и не способны сделать ни одного движения? Шрам упал лицом в подушку рядом с Кимбли и наконец разомкнул руки на его многострадальной шее. Под шершавыми пальцами ишварита расцвели уродливые фиолетовые цветы. А в местах особого давления лепестки приняли чёрный оттенок.  Алхимик жадно глотал воздух, так, будто через мгновение опять его лишится. Голова кружилась, а из глаз невольно брызнули слёзы. От боли. От своей и чужой. Сегодня он буквально лежал вместе со своей смертью в одной постели. Странное чувство, приносившее ему лишь пьянящее удовольствие. Он глухо засмеялся. Может нехватка, кислорода на него так дурно повлияла? Сначала тихо, а затем, набирая мощность, громко и надрывно. Он снова победил свою смерть.                 — Ты выбрал себя, — алхимик все ещё тяжело дышал и не мог поверить тому, что не умер, — мёртвые в твоей голове тянут тебя вниз.          — Но и ты не тянешь меня на поверхность, — Шрам поднял на него мокрые глаза. Целый спектр негативных эмоций смешался в его взгляде исподлобья: боль, обида, страх и лютое разочарование, — я тону в своём грехе, понимаешь?         — Я — твой грех, — Кимбли притянул к себе Шрама, попутно запуская тонкие пальцы в жёсткие белые волосы и целуя того в макушку, — мы тонем вместе. Я с упоением смотрю на поверхность, что медленно ускользает под толщей чёрной воды. Я не хочу всплывать. Я заслужил такого конца, а что же до тебя? Ты не заслужил ни одной царапины и ни одного шрама на своём теле, но так крепко хватаешься за прошлое, сожалеешь о содеянном, мучаешь себя беспокойными мыслями по ночам. После всего того, что произошло с нами, не всё ли равно? Мы повязаны кровью. Смирись с этим и продолжай жить.                 Шрам молчал, пока с неприсущей нежностью Кимбли гладил его по волосам, и поразительным спокойствием говорил о страшных вещах, как об обыденности. От столь колких осуждений кололо и где-то в груди. Где-то в области сердца. Всё то, за что боролся — прах. Метаться поздно, да и сил уже не было. Он смертельно устал от душевных терзаний и ему просто хотелось упасть и заснуть мёртвым сном, в надежде на то, что Кимбли к моменту его пробуждения исчезнет. Просто-напросто испарится и Шрам больше не вспомнит даже его, режущего слух, имени. Ни доводящего до дрожи смеха, ни синих глаз, таких чистых, но таких холодных. Он надеялся, правда, но в глубине души своей всё же понимал, что будет безумно скучать. Закрыв глаза, уткнулся горбатым носом в шею Кимбли, и тут же засопел, погружаясь в тягучий и долгий сон. Лишь бы не думать о сказанных словах и не крутить их в своей голове раз за разом. Безумно стыдно засыпать на груди того человека, чьей смерти так страстно желал, но усталось была всё же сильнее всякого стыда.                  — Всё-таки доверяешь.        — Даже не надейся, — прошипел сквозь надвигающийся сон Шрам.        — Хорошо, не буду, — Кимбли снова глухо засмеялся.                 В конце концов, сонливость одолела и его. Он поднял глаза и украдкой взглянул в открытое окно: стояло тёплое летнее утро. Щебет птиц разрывал блаженную тишину, а лёгкий ветерок ласкал верхушки деревьев, теребя молодые зелёные листья. Кимбли улыбнулся своим собственным мыслям. Даже в своих снах он не мог представить, что ему удастся приручить такого дикого зверя, не потеряв при этом голову. А теперь он зарывается носом в седые волосы и расплывается в нелепой ухмылке, несмотря на саднящую боль на своей коже и удаляющуюся барабанную дробь в ушах.          — Спокойной ночи, Шрам, — еле слышно произнёс Багровый и погрузился в сон.