Дорога к божественному континенту

Для дидей смерть — это грустное событие, однако лить слезы на похоронах не принято, ведь после смерти дидеи отправляются туда, откуда явились. Мы становимся узниками госпожи Виены-Мараны в этот раз уже навсегда. Мы можем лишь горевать об усопших, храня в сердце воспоминания о тех, кто был нам дорог, но мы можем не волноваться за их судьбу. Они находятся в тёплых объятиях той, что нас в этот мир привела. Однако мы, элита храма Ольманди, никогда этого чувства не познаем. Никто из нас никогда не умрёт. Только надо подождать. Я сидел перед Ольманди, покрутив в пальцах графит, поднял взгляд на благоухающий сад, где среди роз стояла статуя крылатой спящей нимфы. Оникс говорил, что сотворил саму госпожу Виену-Марану. Но запомнил он ее плохо, поэтому лицо ее было закрыто перьями с ушей, тело бесформенно и частично прикрыто пышными крыльями, на которых она то ли лежала, то ли сидела. Похожа эта скульптура была на нераспустившийся цветок, нежели на дидею. На другой стороне сада располагалась еще одна статуя. С щитом у ног и большим топором наперевес стояла покойная Ее Святейшество Ростана, увековеченная в храме в своей военной форме. Немного потрепалась и заросла декоративным плющом чуть сильнее, чем любит Оникс, наверное, скоро будет переделывать. Я подошел к мраморному изваянию, чуть сжимая браслет, опираясь рукой на рубиновую трость. Ту самую, которую однажды купил в подарок Эве, но был вынужден использовать сам, так как из-за аварии повредил сустав. Я огляделся по сторонам, выглядывая любопытных аисэ. В другой части сада мальчики поливали цветы, но, наверное, они меня не услышат. — Госпожа Ростана, вы так давно покинули нас. И мы уже давно научились защищать себя самостоятельно, но это же не значит, что я не могу попросить у вас совета? Я прикрыл глаза, выдохнув. Госпожа всегда нас направляла. Она была той, кто показал нам наше место, которое мы с тех пор занимаем. Она умела вести за собой, умела поднимать дух. Ее всегда хотелось слушать, а ее речи вселяли надежду и уверенность. Она была лучше попутных ветров, и вольней сквозняков. Единственной эро, которой верил Аргентум. Я всегда считал, что она нам помогает, просит саму Виену-Марану нам благоволить. А та сдаётся под ее уговорами, как мы однажды. Я всегда считал, что Ростана была единением наших господ. Она могла быть холодной и жестокой, как Аргентум. И светлой и жизнерадостной, как Аурум. Когда мы стали элитой Ольманди, все равно любили навещать ее в верхнем дворе. А она нас. У морей в низине гор Ольманди до сих пор располагается морской порт, который до момента смерти Ростаны использовался ее флотом. Завидневшийся корабль с гербами Ростаны был для нас праздником. Как только судно причаливало, почти вся элита Ольманди спускалась. Мы с Эфой стояли и ждали, чтобы она нас обняла, что она обычно делала после того, как заканчивала очередную перепалку с Аурумом, что вопреки своему титулу, не стеснялся в выражениях в ее сторону. А она лишь смеялась и говорила, что Аурум именно та дидея, которая давала объективный взгляд со стороны, а не с беспрекословным обожанием смотрела ей в рот, только поэтому она и не обижалась на него. Потеря Аурума меня подкосила, сам не знаю почему. То ли от съедающего меня чувства вины, то ли я слишком привязался к Одэне. А может, мне было тошно от мысли, что я мог его остановить. Должен ли я был в ту злополучную Виену-Сатару напомнить ему, почему ему не стоит даже пытаться строить отношения с эро? Или окликнуть в тот день в театре? Я не знал. Возможно, мое молчание сделало хуже. А может оно привело к лучшему из возможных исходов. Одно я понимал наверняка: этот этап истории еще был не дописан. И только новый Аурум мог поставить точку в новообразовавшемся конфликте меж Ольманди и Рикеллой. В этом году мы не праздновали Виену-Сатару. Какой праздник жизни без Аурума? В первый день весны мы провели церемонию прощания. И начали ждать, когда солнечный лик снова озарит нас. В этот момент к воротам подъехала карета. Я обернулся, как раз когда пьяный Юлимэа вывалился из экипажа. Он лежал лицом вниз, но поднялся до того, как к нему подбежали аисэ, и подошел ко мне, покачиваясь из стороны в сторону. — Нашел! — сказал он, показав мне корону Аурума, и рассмеялся, — Эта ошибка Мараны не могла нам вместе с трупом Одэны тиару вернуть? Спрятал же, сучонок. Тиару мы действительно не нашли. Предположили, что она у Рикеллы. Нам не очень хотелось афишировать, что для нас украшение важно, поэтому с момента похорон Одэны Юлимэа ее разыскивал. На удивление, это оказалось не так просто. Первое время нам казалось, что тиара золотого лика Ольманди просто пропала. Ласточки верхнего двора не помогали: тоже не знали, где она. Вот и пришлось Юлимэа самому проникать во дворец и вынюхивать что да как. И ушло у него на это два лунных цикла. Гранат направился в храм, явно чтобы доложить Аргентуму о своем успехе, но он не успел открыть двери, как я окликнул его: — Где была тиара? — В его личной ванной в резиденции двора поющих фонтанов. Они там, оказывается, с Аурумом встречались. — А ты не знал? Юлимэа обернулся на меня со странным прищуром. — А ты? Он не стал дожидаться, когда я отвечу, скрылся за дверьми. А я заморгал, пытаясь понять: меня разоблачили или просто пьяный Гранат сказал что-то бездумное? — Извините, — раздался нежный звенящий голос, из-за чего я содрогнулся и перевел взгляд на неотесанного вида мальчишку, — Это Ольманди? Ноги у него были босые, в грязи, ссадинах и синяках, волосы спутанные и грязные, почти цвета земли, а рубаха рванная, серая и потрепанная. Но смотрел он на меня уверено, даже не отвел взгляда, будто из нас двоих я был оборванцем. И, наверное, заметив мое замешательство, он угрюмо кинул: — Я Фивилия. Появился и вырос в Люнене. Услышал, что тут обучают для работы во дворах знатных господ. Юноши, что работали в саду, подбежали ко мне, явно предположив, что от меня этого мальчишку стоит оттащить, но я неряшливо отмахнулся. И они солдатами встали позади него и поклонились, будто извиняясь за вольность. Фивилия быстро оглядел их и поинтересовался: — Вы главный здесь? — Господа айя — доверенные лица глав храма, — сказал один храмовых мальчишек, — Тебе выпала огромная честь пообщаться с одним из них. — Я задал вопрос красивому господину, — сказал Фивилия, из-за чего юноши на него озлобленно оскалились, явно подумывая, что оборванец, ищущий приюта, должен вести себя чуть поскромнее. Я, конечно, знал, что трущобным палец в рот не класть не стоит — руку откусят, но меня такая дикость позабавила. И я усмехнулся, из-за чего вацарали на меня пугано уставились. — Я айя. Знаешь кто это? Он кивнул и о чем-то глубоко задумался. — Значит, вы можете меня обучить грамоте и написать письмо в какой-нибудь дворец, чтобы меня взяли туда на работу? — Конкретно я, нет. Я ничему не обучаю. Но я вхож в круги аристократии, куда могу пристраивать юношей. Я поднял свои листы со скамьи, разглядывая бездумную мазню. После смерти Аурума мои руки сами тянулись за инструменты, будто какой-то инстинкт искал утешение в работе, но, к сожалению, он не мог придумать, что конкретно мне делать. Вот и получалось, что собираю, ради процесса, а рисую ерунду, из которой не состряпать ничего дельного. Внезапно по крыше пробежала птица-калолинэ. Эти животные невероятно умны, они имели отличную память, из-за чего запоминали дидей, что к ним хорошо обращались, поэтому часто гнездовались в наших садах. Аурум их обожал, будто мог говорить с ними. А они обожали его. Словно все птицы были единым организмом, который однажды узнал, что Аурум от них в восторге. Она спустилась по колонне и прыгнула прямо на руки Фивилии. Я не предал этому значения. Они часто ластились к вацарали, то ли ради внимания, то ли ради еды. — Господин айя, что это за зверь? — спросил Фивилия. — Птица-калолинэ. Они все живут в лесу, в городе таких нет. Они зверье умное, нас любят. И ты их не обижай. — Само собой. Они же дети Виены-Мараны. Как мы. Только поменьше. Мы их защищать должны. Я уставился на юношу. И только после этого я понял, что конкретно эта птица последнее время бегала тут довольно часто, но не обращала внимания на дидей и даже иногда шипела на мальчишек, что приближались к ее норе, даже не смотря на то, что никто ей угрозы не представлял. Просто эта красавица совсем недавно расплодилась и так защищала своих детенышей. А тут сама на руки пошла. Фивилия поглаживал ее темно-синий мех, а она ластилась к его ладоням, будто недавно не рявкала на всех, кто прогуливался по саду. Не к рукам оборванца с трущоб, а вацарали невероятной красы. Хрустальный цветок с сияющими, хоть и грязными волосами цвета пшеницы, и большими голубыми глазами, как небо, показался мне настолько знакомым, что я невольно улыбнулся. — Кажется, совсем скоро седьмая комната не будет пустовать. — Что вы имеете в виду? — Совсем скоро поймешь. А пока иди. Как-нибудь свидимся. — Я же поймаю вас на слове, не отделаетесь потом. Я рассмеялся. Наверное, впервые после смерти Аурума. Юноши заметно забеспокоились, но на Фивилию смотрели уже не так озлобленно. Наверное, рады, что мне хоть что-то подняло настроение. — А ты слов ладонями не ловишь. — Не при других вацарали. Они в этом мастера. Заметят, потом бед не оберешься. По вам видно, что вы с ветром в ладах. Он вам расскажет все, хоть руками предложения загребай. Я хихикнул, прикрыв рот ладонью. — Я обещаю, что мы скоро встретимся. Как только найдёшь свое место здесь, познакомимся заново. Он кивнул и, выпустив птицу из рук, поклонился. — Благодарю, господин айя. За приют, за прием. И за то, что ответили на мои вопросы. Мальчики направились в храм, а я разжал гранит, разглядывая черные пальцы. А потом, подняв взгляд на статую, на щите которой сидела птица, улыбнулся. — Спасибо, госпожа. Я знал, что вы направите меня. Извините, что потревожил ваш сладкий вечный сон. Я взял листы и вернулся в мастерскую. Когда я открыл дверь, Эвидтэль вытащил горячую деталь из отливочного аппарата, и сунул в воду. Отложив инструменты, он вышел из-за стеклянного ограждения, поднимая на макушку защитную сварочную маску, и снял рабочий фартук, магией повесил его на крючок рядом с моим. И, нахмурившись, посмотрел на меня запыхавшегося. — Что-то стряслось? — Ничего, — я кинул листы на рабочий стол и раскатал поверх них свиток, — Просто я придумал, чем заняться. — Посвяти меня. Я усмехнулся, макая кисть в тушь. — Ты чем занят? — перевел я тему, пытаясь по-быстрому накидать на бумагу тему нашего разговора. Он сел в кресло. — Да так… У Граната прихоть для своего выступления. Потом покажу. Ты же занят. Так что рисуешь? Я показал ему небрежный набросок, напоминающий дидейскую фигуру, который после прикрепил на доску, и стал перебирать наброски из сада. — Эва, тебе никогда не приходило в голову, что мы с тобой делаем недостаточно для защиты Ольманди? — я приклеил лист с наброском механической руки, — Если оружия не хватает, может, стоит сделать более весомое средство защиты? Не оружие, а целого солдата! Он уставился на мои рисунки. — Солдата? Ты хочешь сделать дидею из металла? Это невозможно, Эфа. Это такой огромный пласт роботы. Святая Виена-Марана… Ты хоть представляешь, что нам предстоит перевернуть автоматизацию, механику? Это неподъемно. — Ресурсы есть, деньги есть, в чем проблема? Ты со мной или нет? Готов переворачивать нашу индустрию с ног на голову? Он мягко улыбнулся. — Я всегда с тобой, Эфа. Я подорвался и обнял его, присев на подлокотник кресла. А он рассмеялся, придерживая меня за талию. Мне тяжело вас терять. Я больше не хочу видеть, как вы умираете. Я почувствовал, как с моих рук исчезает тепло. И когда я открыл глаза, рядом никого не было. — Эва? — обеспокоенно закричал я, — Эва?! Я обнял себя, пытаясь унять дрожь. Как же я без Эвы… Внезапно я содрогнулся. Кого? Кто вообще такой этот Эвидтэль? Разве я знал кого-то с этим именем? Я содрогнулся и подорвался с места. Осознав, что уснул в мастерской прямо над чертежами, я развалился на стуле, потирая заспанное лицо. Изобретение роботов шло туго. Меня раздражало, что Эва был почти ни в чем со мной не согласен, относительно разработок. Я сорился с ним, и начинал работать самостоятельно. Последнее время я был довольно вспыльчив и подавлен. Наверное, уж очень много на меня навалилось со смерти Одэны. Уже за полночь. Голова гудела. Шея затекла. Спать за столом не очень удобно. Я отпил холодный чай и скривился. А потом перевел взгляд на тающую свечу, и зевнул, доставая новую. Вдруг я услышал за спиной дребезжание, будто лист металла прогнулся под чьим-то весом. Но, когда я обернулся, фитиль потух. Я попытался нащупать на столе кристаллическую сферу, чтобы зажечь ее и получить источник света, но тлеющая печь озарила дидейский силуэт, по грации которого я понял, что это был Аймия. Выдохнув, я сел на стол, предварительно сдвинув чертежи. — Что ты тут делаешь, Алмаз? — Я тут кое о чем подумал, Сапфир. И хотел найти штуку, которая поможет получить подтверждение или опровержение своей мысли. — У меня в мастерской? — недоуменно поинтересовался я. — Сапфир, не кажется ли тебе, что нас водили за нос? Я потер глаза, сбивая сонливость, осторожно опустился на стул, сидя на котороповернувшись лицом к Алмазу. — Не понимаю. — Я просто подумал, странные какие-то совпадения: роман Аурума с Рикеллой, потом заскоки Шаврамэ, самоубийство Нирии. Уже пару лунных циклов меня не покидает чувство, что меня обдурили. Как и чем только не понимаю. — И ты ищешь подтверждения этому у меня в мастерской? — У тебя же тут хранятся слепки ключей верхнего двора, да? С полки свалилась толстая папка, зависла в воздухе, а потом прилетела в руки Аймии. Он сразу же бросился ее стремительно пролистывать. За две тысячи лет у меня скопилось немало слепков ключей с разных уголков Элия. Наверное, Алмаз был поражен масштабами моей щепетильной работы, потому что он с каждой страницей хмурился все сильнее и сильнее. Наконец отыскав нужный, протянул мне книгу на нужной странице, чтобы я отлил ему этот ключ. И я машинально принялся за дело. Быстро раскалив металл с помощью магии, я остудил готовый ключ так же с помощью холодного воздуха. — Ничего не хочешь мне рассказать? — поинтересовался я, отдавая готовое изделие, — Закинул интригу, и хочешь меня с ней оставить? Алмаз фыркнул, убирая ключ во внутренний карман. — Я подозреваю, что этот весь клубок запутался не просто так. Аргентум его начал распутывать. И пошли последствия, — он захлопнул книгу, подошел ко мне, взял тушь и чистый пергамент. Он явно хотел что-то написать там, но помимо расплывшихся узоров черной туши, капнувших с конца кисти, на листе так ничего и не появилось. Он вздохнул, — Знаешь, что я думаю по всему этому поводу? Что Рикелла намного умнее, чем мы думали. Аргентум это понял, рыл на него компромат, который хранил Шаврамэ. А мне нужно понять, что это за компромат. И почему Аргентум прятал это от нас. — Чтобы что? Для тебя когда-нибудь эти разборки были важны? — Потому что если я прав, то Нирию и Аурума убил Рикелла. — Как ты к этому выводу пришел вообще? — отмахнулся я. — Ты серьезно, Сапфир? Почему единственную ласточку в услужении Шаврамэ убил Рикелла, который хранил у судьи компромат на себя? Я содрогнулся, поджал губы и, опустил голову. Я должен радоваться, что Рикелле достанется от Аймии, если тот дорвется до него, ведь после смерти Аурума я был зол на Эро. До похорон Одэны он заваливал меня письмами, чтобы я уговорил Аргентума разрешить похоронить Аурума по правилам верхнего двора, но я его игнорировал. А после похорон, я стал читать его писанину уже с объявлениями, что Одэне он воздвигнет памятник, и, разумеется, мнение элиты Ольманди его отныне не волнует. Каждый конверт от Рикеллы вызывал у меня только головную боль, но я испытывал облегчение, что эти письма присылались мне, а не Аргентуму. Это облегчение постепенно сменялось жгучим чувством ненависти. Он не уважал ни нас, ни наш авторитет, просто поставил меня перед фактом, что Одэне он поставит памятник, как было принято в Элие увековечивать дорогих дидей для Эро. Однако что-то подобное было не в первой: эро частенько нас ни во что не ставили. Был ли смысл гневаться на Рикеллу пуще, чем на остальных? Я уже готовился завести тираду о том, что рано или поздно всем достанется по заслугам, как было и до этого. И даже приподнялся, но поврежденный сустав заныл с новой силой. Я зашипел, навалившись на стол. Тушь разлилась, залив лист, разложенный Аймией, и наброски механических солдат. Сжав руки до белых костяшек, выдохнул, принявшись вытирать со стола, чтобы спасти чертежи. — Делай, что хочешь. — Не прикидывайся, что тебе все равно. — Я устал, Алмаз. От всего. Ты представляешь, сколько работы на меня свалилось со смертью Аурума? Я хожу на терапию к Агату и Гиацинту, чтобы в будущем хотя бы ходить без трости, не говоря о том, чтобы вообще не хромать. При этом я должен продолжать выполнять работу правой руки Аурума. У меня нет сил на войну с Рикеллой. Ни сил, ни желания. — Какая же ты тряпка, Сапфир. Как ты сокрушался из-за смерти Нирии, а теперь что? Я содрогнулся. Тряпка? Как давно я не слышал от него этих слов. — А что прикажешь делать? Да, я зол. И что? Своих проблем навалом, — я поправил волосы, — Рикелла не первый эро, кто покусился на нашу неприкосновенность. Что ж теперь… — Нет, Сапфир, ты не понимаешь. Если Рикелла стоит за этим, он с Аурумом закрутил роман не из больших чувств — это с самого начала был холодный расчет, а, значит, нам до смерти этого эрийского выродка жизни не будет. А еще, — он резко замолк, будто чуть не сказал что-то лишнее, и посмотрел на меня с презрительным прищуром. — Еще что? — оскалился я. — У меня есть предположение, почему Аргентум держал все это в тайне. Если оно верное, то вся наша коалиция медленно разваливается. Ты хочешь продолжать сражаться за Ольманди? Тот самый драгоценный храм, которым заведуют мужчины, наплевавшие на все установленные ими же правила. — А ты? Ты вообще никогда не служил ни Ауруму, ни Аргенутму. Чего ты хочешь добиться, рассорив нас всех? — Я хочу прекратить этот парад лицемерия, которым страдают все в этом месте! В том числе и ты со своей неестественной праведностью! Рубин со своей добродетелью! Паэрис с эмоциональным диапазоном водопада, который течет наверх! Если я выведу всех на чистую воду, то может, вы перестанете делать вид, что у нас все хорошо, — он выдохнул, — С момента смерти Аурума никто не обмолвился, что мы будем делать со всем этим. — Потому что это не имеет значение, пока Аурум не вернется. - Это и не начнет иметь значения, когда Аурум вернется. Вы просто сделаете вид, что ничего не произошло, - фыркнул Алмаз, швырнув в разлитые чернила кисть, что до сих пор держал в руке, она отскочила и заляпала ковер. В этот момент мое тело невольно содрогнулось. Я согнулся пополам, обняв себя. Мои уши шевельнулись. И я перевел взгляд на каменное лицо Алмаза. — Греза выбрала нового Аурума, — сказал он, — Пора сходить, поздороваться, приличия ради. Я подорвался с места, но тут же споткнулся. Магией подгоняя к себе трость, поднялся, промычав сквозь зубы. Ковыляя за Аймией, я с нетерпением шел в сторону закрытого сада элиты Ольманди. Алмаз, на удивление, меня поджидал, когда я не поспевал за ним. Цокал, закатывал глаза, но стоял и терпеливо ждал. Мы спустились в подвал, который находился в Ротонде для заседания элиты Ольманди. Заприметив внизу фигуру с золотыми волосами, что стояла гордо выпрямив плечи, я чуть ли не расплакался, и, пытаясь сдержать слезы, шмыгнул носом. Дидея, что стояла посреди подвала, повернулась, бегло оглядев меня, и лучезарно улыбнулась. — Аурум! Господин Аурум! — закричал я и бросился в его объятия. Золотой лик Ольманди сдержанно засмеялся, прижимая меня к себе. Хоть Аурум еще и не пользовался своими духами, мне все равно показалось, что какой-то отголосок нежного цветочного аромата, я почуял. — Мои золотые, я так рад вас видеть, — раздался чарующий голос нашего господина. Я чуть отстранился. Аурум смотрел на Аймию, что угрюмо, сложив руки на груди, наблюдал за нами. — О, вы вернулись, Аурум. — И тебе привет, Алмаз. Как давно меня не было? — Месяц-два? Не переживайте, мне грустно не было. Только Сапфир по вас скучал. Я отстранился, схватившись за колено, что болезненно завыло. — Что с тобой, мой золотой? Ты поранился? — Сапфир навернулся со своей роботизированной ерунды. Со дня смерти Одэны с тростью ходит, — усмехнулся Аймия. — Это не стоит вашего внимания, Аурум, — натянуто улыбнулся я. — Что ж… — Аурум махнул рукой, из-за чего валяющаяся на полу корона, поддавшись его магии, приземлилась на его светлые волосы, а в руки прилетел зонт с длинной тростью, — Пора приводить дела в порядок. Вэара, наверное, с ума сошел, пока меня не было. Кстати, где он? — Я тут, — Аргентум спускался по лестнице, придерживая серебряное платье, — Знаешь, я долго думал, что мне сделать, когда ты вернешься. И трепетно выбирал между избиением и смертью, но ты, кусок недоразумения, покинул меня на два месяца, и я успел по тебе соскучиться. Потом сведу с тобой счеты, а сейчас нужно представить юношам нового Аурума, пойдем, Аурум Фивилия. Звон колокола еще никогда не ободрял меня как сегодня. Стоя на колокольне в сопровождении нового Аурума, я чувствовал, что, наконец, с моих плеч свалился груз, который лежал на моих плечах с момента смерти Одэны. Пока, окруженный другими айя, Хризолит, утирая слезы, слезно рассказывал что-то Ауруму, который держал его за руки, я заметил, как в стороне ото всех стоит Алмаз. Не удивительно, что Алмаз единственный, кто не испытывал радости от возвращения Аурума. Ему никогда не было дела до нас. Гранат и Хризолит вешаются на Аурума, распинаясь о том, что у них произошло с момента смерти Одэны, Аметист делился последними отчетами, а Гиацинт ругался, из-за потерянного оленя-париши, Алмаз угрюмо потирал кастет, будто никого из присутствующих он даже не знал. Отстранившись от Эвидтэль, я подошел к нему и спросил: — Ты собираешься рассказать Ауруму о том, что ты думаешь о Рикелле? — Не собираюсь. Мне его помощь не нужна. — Нет же, Алмаз, ты же можешь просто узнать… — Сапфир, ты совсем тупой? Я тебе сказал более чем достаточно в мастерской. Я хочу убить его любовника. Любовника, которого по нашей клятве быть не должно. И я прощать ему этого не собираюсь. Я опешил, нервно сглотнув, когда Аймия вышел в центр зала к Ауруму, широко расставив руки. — Раз мы все тут собрались, а смелость Марана, походу, только мне даровала из всех присутствующих, я задам вопрос более весомый: объяснится не хотите, Аурум, за то, что стали эрийской подстилкой? В зале повисла неловкая тишина. Все обсуждения в мгновение прервались. Лишь цокот каблуков неловко переминающихся с ноги на ногу айя, не прекращался, капая мне на нервы. Аймия повертелся вокруг своей оси, рассматривая всех по очереди. — Оникс, Гиацинт, Агат, чего притихли? Не вы ли больше всех бубнили, что роман Аурума с Рикеллой — это предательство? Чего теперь языки проглотили? Два лунных цикла все шептались, как вы злы на Аурума, а сейчас ведете себя так, как ничего не произошло. Тошнит от вас, господа айя. — Потому что не время, Алмаз, — оскалился Хризолит. — Не время? Как по мне самое то. Обсудить все, что произошло в нашей маленькой недружной семье. Аргентум грохнул Новилишу, сходил с ума, начал прессовать Шеврамэ, из-за чего умерла ласточка. Ваш любовник, Аурум, сел на трон и начал давить на Ольманди с помощью вашей связи. Сапфир со всеми переругался, потому что до сих пор не может оправиться от того, что его труп изнасиловали. Я ничего не упустил, господа или есть еще какие-то проблемы, о которых я не в курсе? Я выронил из руки трость и задрожал, облокотившись на сервант позади. Я закрыл глаза. В ушах зазвенело, но я все равно слышал, как Алмаз продолжил: — Кто-то, может, с кем-то спит? Кто-то кого-то прикрывает? Кто-то отмывом денег занимается? Расскажите. Отличный момент для общей терапии. Я затрясся, как осенний лист на ветру. Чувствовал, как на меня все пялятся. Я это знал. Знал. Мне не надо было открывать глаза, чтобы понять, что все взгляды направлены на меня. Колкие и едкие. Я хорошо их помню. Почему так? Почему то, что я скрывал так тщательно, рассказывает именно Алмаз? Я сделал пару глубоких вдохов. Они все испытывают ко мне отвращение, да? Как тогда, когда рабы из особняка шептались за моей спиной и боялись как огня, когда понимали, какое наказание мне дали. Я нащупал что-то на комоде. Что-то холодное и увесистое. Я коротко оглянулся через плечо. Моя рука лежала на стальной фигурке, напоминающую дидею. Я крепко схватил статуэтку и набросился на Алмаза, игнорируя боль в ноге. Повалив его на пол, я принялся ударять его по лицу. С каждым ударом скульптура становилось все легче и легче. Лицо Аймии заливалось кровью. Угловатая фигура прилетала ему по скулам, по лбу, по макушке, по носу, по шее и ключицам. А он не сопротивлялся. Только улыбался, натужно скалясь, и позволял себя бить. А я делал это. Мне хотелось стереть эту наглую ухмылку с лица Алмаза. Голова тяжелела. Уши закладывало. Я не понимал от злости, или от усталости. У меня не потемнело в глазах. Я выронил свое оружие. Оно ударилось о пол с громким грохотом. Меня оттащили. Аймия в этот момент засмеялся. Меня разъярило еще сильнее. Я подорвался, чтобы продолжить его избивать. Но меня одернули, удерживая на месте. Не смотря на темные пятна, что плыли у меня перед глазами, я сумел разглядеть его изуродованное лицо, вымазанное в серебряной вязкой жидкости. Выглядел Алмаз жалко. Если бы не его ухмылка, вполне возможно, я бы даже почувствовал укол вины. Я сжал челюсть, заскрипев зубами, и, захлебываясь слезами, выкрикнул: — За что?! Алмаз, за что?! Аймия только усмехнулся. Его придерживали за плечи, но не чтобы он не бросился давать мне отпор, а чтобы не упал. Алмазу драться со мной явно не хотелось, а сидеть, видимо, было тяжело. И, словно подтверждая мою догадку, из его руки вывалился стальной кастет. Точно. У него все это время был кастет. Острый укол чувства вины не позволил мне снова начать избивать его, но, желая выместить ярость, я схватился за волосы. Утирая локонами лицо, я натягивал их, так, что мне казалось, как только я чуть разожму пальцы, все кудри останутся на руках. Больно, но эта боль немного заглушила чувство стыда. — За что, Алмаз? — обреченно пролепетал я, — Зачем ты это сказал? Он фыркнул, что заставило меня нехотя поднять голову, не отнимая рук от лица. Когда он поймал мой взгляд, отчаянный и разбитый, я заметил долю сомнения на его помятой физиономии, будто он на мгновение задумался, стоит ли ему отвечать на мой вопрос. И пока он думал, я испуганно огляделся. Все айя выглядели обеспокоенными. И я задрожал, схватившись за грудь, все так же не выпуская из пальцев волосы. Затрясшись, я выбежал из зала, подбирая подол фрака. Кажется, меня окрикивали, но мне было все равно. Преодолевая боль в коленном суставе, я заперся в мастерской и разрыдался, пытаясь оттереть кровь Аймии от рук о ковер. Быстро стащил браслет и начал его отмывать от серебра, подставив под поток воды, я наблюдал, как с него стекают кровавые следы, которые исчезали в раковине. Я пальцем потер камень сапфира, убирая разводы. — Маэфие, открой дверь. Но я же не Мафие. А это не мой браслет. Это якорь, когда я буду его видеть, я буду вспоминать кто я. А кто я? Почему я должен вспомнить? — Ты не вернешься из памяти Мараны. Физическое тело впадет в кому. И пока не вспомнишь, кто ты, будешь проживать жизни давно мертвых дидей. Я оглядел пустую мастерскую. Точно. Я тут никогда не жил. Это не моя мастерская. И браслет не мой. — Я не могу вспомнить. Не могу вспомнить! Я схватился за волосы, выронив украшение. Оно скользнуло к сливу, остановившись в нижней части раковины. Вспоминай, вспоминай. Нарядная элита Ольманди кружилась рядом с нашими господами, что стояли на сцене. Аурум принимал поздравления от аристократов, когда они по очереди подходили к нему, целовали ладонь и обменивались любезностями. А Аргентум непоколебимо стоял рядом. Явно оценивал поведение Аурума. Думаю, он вообще его больше в свет не выпустит без сопровождения. А я затаился за кулисами, рядом с которыми юноши вацарали в белых кружевных костюмах играли на музыкальных инструментах. Исподлобья смотря на сцену, я курил, когда вдруг почувствовал чей-то взгляд на себе. Я огляделся. И на меня с другого конца зала, действительно смотрела дидея в капюшоне, из-под которого выглядывали светло-зеленые волосы. Эту фигуру сложно было спутать с кем-то другим по необъяснимой на то причине. Однако до того, как я успел подумать, что тут делает Господин Весама, главная дверь отворилась. Музыка затихла. И все замерли под возглас имперской стражи: — Приветствуйте свет Виены-Мараны, Солнце Эрийской империи, правитель рода дидейского, Рикелла Сэ Элиана. Дидеи упали на колени, как того требовал дворцовый этикет. Только Аурум и Аргентум не дрогнули, остались стоять на сцене в окружении айя, что приличия ради склонили головы. Я впервые увидел Рикеллу со дня смерти Одэны. И выглядел он скверно. Лицо у него было бледное, впалое. Он заметно похудел и осунулся, из-за чего его руки были уж очень жилистыми. Но, наверное, единицы из аристократов это заметили, ведь его парадная ряса была идеально выглажена, а волосы заплетены в пышную аккуратную косу: прислуга явно постаралась привести его в порядок, чтобы траур эро был не так заметен. Рикелла оскалился, направившись к господам храма. Воздух в зале похолодел, когда Аргентум поправил подол своего платья, дабы незаметно сжать на нем кулаки, и посмотрел на эро снизу вверх, когда тот подошел почти вплотную. — В нашу последнюю встречу, я не ясно выразился, Ваше Святейшество Рикелла? Я дидейским языком сказал, что вам в Ольманди никто не рад, на приемах элиты Ольманди тем более. — Вы взяли на должность Аурума люненца? — Вас не должны волновать дела Ольманди. — Признайся, ты специально это сделал. — Как вы со мной разговариваете, Ваше Святейшество Рикелла? Что вы себе позволяете? Вы никогда не были дидеей вовлеченной в наши дела. Возможно, отношения с Одэной вас заставили думать иначе, но это не так. Я не обязан перед вами отчитываться. Вы не имеете права требовать с меня объяснений. Убирайтесь прочь! — крикнул Аргентум, указав пальцем на дверь. — Тебе только и нужен выродок, которого можно подмять под себя. Ты ненавидел Одэну за его вольности. — Я любил Одэну и ценил его в отличии от тебя! Ты видел в нем хоть что-то кроме трофея, которым можно красоваться?! К твоему глубокому сожалению я знаю ответ на этот вопрос. И он меня не устраивает! — Вэара оскалился, — Ты думаешь, что ты первый такой, эро, который хочет забрать наш свет? Я отдам. Мне не жалко. Но не тебе. Ты его не заслуживаешь. Ты слишком жалок, чтобы им владеть. Лицо Рикеллы скривилось. Даже мне было видно, как вены на его лбу вздулись, желваки напряглись, но явно не теряя последнюю долю самообладания, он холодно отрезал: — Поэтому ты взял на место Аурума падальщика из Люнена, чтобы никто на него больше не посмотрел? Вэара замахнулся, но рука его так и замерла в воздухе, когда раздался голос Весамы: — Как вы разговариваете с Аргентумом Ольманди, Ваше Верховное Святейшество? Весь зал обернулся на кето, гордо стоящего у фуршета, уже с опущенным капюшоном. Он отставил бокал в сторону и, сложив руки в области живота, неспешно подошел к Рикелле. Эро затушевался, но отвел взгляд, неловко поджав уши, осунувшись, опустил глаза в пол, будто его отчитывала дидея старше по званию, и молчал, будучи не в состоянии вымолвить ответа на поставленный вопрос. Казалось, что они так пробудут до конца дней своих, так и ни слова не проронив, но вдруг Фивилия, что до этого стоял неподвижно, чуть склонив голову на бок, прокашлялся. — Спасибо, господин Весама, как я понимаю, да? Приятно познакомиться, но я и сам могу ответить, — сказал Аурум, — И какие же у вас претензии ко мне, Верховное Святейшество Рикелла? Он уставился на Фивилию, явно пораженный тем, как выглядит люненец. До этого он не удостоил его даже взглядом, предпочтя приветствию ссору с Аргентумом. На зализанной прическе Аурума красовалась традиционная корона, на которую была закреплена золотая фата. Его массивные серьги цеплялись за ожерелье, что было особенно видно, из-за белой блузки с открытыми ключицами, воротник которой спадал до локтей. Блуза была подвязана бежевым корсетом с золотыми пуговицами, с которого струился золотой сатин, что цеплялся за светлые кружевные штаны. Он спустился со сцены с гордо поднятой головой, приняв руку Хризолита, что подлетел к нему, чтобы помочь. — Да, я уроженец Люнена. Но вы, как никто другой, должны знать, что Люнен — это последствия борозд правлений ваших предшественников. Это они его создали и довели до такого состояния. А я просто там появился. И вы считаете, что можете меня за это порицать? — Ты разговариваешь с эро, люненец. — Я не могу говорить с вами, как аристократ? — Нет. — Я Аурум Ольманди. Как бы сильно вам это не нравилось, я буду занимать пост вашего покойного любовника, пока не умру. И если вы считаете, что я недостоин этого титула, вы можете вызвать меня на дуэль. Например, стрельба из лука. Как вам? Или дебаты. Я вот очень люблю звездную литературу. Как вам тема исторической достоверности возникновения артефактов? Устроим? Игнорируя неловкую атмосферу, Весама поцеловал руку Аурума, и небрежно проронив: — Извиняйтесь, Ваше Верховное Святейшество, и пойдемте. Не стоит портить банкет и выставлять себя на посмешище. По Рикелле было видно, что эту просьбу Весамы ему не хотелось выполнять. Скалясь на Аргентума, как бешенная лисица, он так и не смог выдавить прощение, развернулся и направился на выход, следуя за Весамой, которого суетливо обступали аристократы. Видимо, за время правления Рикеллы, уважаемый господин кето неплохо устроился в высшем обществе. Заимев твердую землю под ногами, он вымыл краску из волос и наконец, его голос прорезался, что даже свет Виены-Мараны поджимал уши, когда он говорил. Перед тем как дверь захлопнулось, мне показалось, что Весама позвал меня, но когда до моих ушей этот шепот донесся, эро и кето уже ушли. — Мне жаль, что это пиршество было омрачено таким неприятным событием. Мне надо немного передохнуть, — сказал Фивилия, — Скоро вернусь, господа. По залу раздался шепот. — Его Святейшество Рикелла совсем обезумел? Может новый Аурум и люненец, но так в открытую нападать на Ольманди? Это плохо для него закончится. Почтит, как Новилиша, — пугливо переговаривались аристократы. Наверное, они даже не догадывались, что мы, вацарали, можем их слышать, ведь иначе и рта бы не подумали открыть. Я выбросил сигару, и последовал за Аурумом в комнату для отдыха: небольшая приемная зала с диванами, креслами и несколькими столиками. Я почему-то затушевался перед тем как закрыть дверь, однако замок щёлкнул против моей воли. — Мой дорогой Сапфир, — мягко начал Фивилия, не поднимаясь с кресла, — Весь банкет тебя не видел. Думал, ты не пришел. — Разве могу? — Имел бы право. Я так провинился перед всеми вами. Удивлен, что только Алмаз и Вэара на меня гневаются. От упоминания Аймии, я невольно содрогнулся и стыдливо опустил взгляд, не зная, что ответить. Я не хотел бы слышать его имя. Просто надеялся, что все само забудется и уляжется. Хотя откуда Ауруму было знать? Мы с Фивилией даже не разговаривали с тех пор, как Алмаз заявил о моей стыдной тайне во всеуслышание. Вот и существовал я один на один со своими проблемами. На мгновение я даже почувствовал себя виноватым и всхлипнул, потирая нос рукавом. — Я… Это я виноват, Аурум. Мне надо было… Я не успел закончить, Фивилия меня перебил: — У тебя всегда было такое мягкое сердце. Прости, что заполнил его своими переживаниями… Наверняка оно из-за этого разрывается. Прости, что бросил тебя. Алмаз прав, я, наверное, не очень хорошая дидея. Аурум, бесформенно уставившись куда-то, теребил пуговицу на корсете. — Мне казалось, что невозможно подобрать правильных слов, чтобы хоть как-то сгладить ситуацию со смертью Эфалы. Я подумал, что пока рядом будет Рубин, тебе не будет так больно. Я очень поздно понял, что Рубин ничего не знал. Мне так жаль, что я оставил тебя Сапфир. Мне так жаль. Я облокотился на стену, придерживая трость. Земля ушла из-под ног. Слезы хлынули из глаз, хотя я до последнего пытался их сдержать. — Мне не больно, Аурум. Мне давно не больно. Просто… Я вновь почувствовал себя таким жалким и беспомощным. Что толку от моего статуса, если он не спас меня от самого главного кошмара? Я так хотел, чтобы вы меня выслушали. Чтобы сказали, что вы меня защитите. Даже если это будет ложью, я хотел это услышать. А вы бросили меня, обменяли на эро. И у меня не осталось вообще никого. Аурум уставился на меня с искренним шоком, но до того, как он успел что-либо сказать, дверь отворилась. В приемную вошел Аурум и отрезал: — Надо поговорить. Трость выпала из дрожащей руки, поэтому у меня не получилось подорваться и уйти. Я осторожно скатился по стене, усаживаясь на корточки, чтобы ее подобрать, но Аргентум небрежно кинул: — Сиди, Сапфир, — и усадил меня магией в кресло, снова обращаясь к Фивилии: — Если я узнаю, что ты продолжишь крутиться с эро, я запру тебя в Ольманди, пока Рикелла не сдохнет. А сдохнет он быстро, если я тебя за этим застану. Ты меня понял? — Да, Вэара. Тебе не следовало этого говорить. Очевидно, что я всех подвел, и мне не следует повторять своих же ошибок. — Хорошо, что ты это понимаешь. Надеюсь, это искренне, и ты не предашь нас второй раз. Приходи в себя и возвращайся в зал. Аурум кивнул. Аргентума этот ответ, кажется, удовлетворил, поэтому он вышел из комнаты. После чего Аурум тихо добавил: — Обидно только. Раньше он на меня не кричал. Фивилия понурился. Наверняка, ему было обидно услышать от Рикеллы все то, что Эро сказал в зале. От дидеи, которую он любил, возможно любит до сих пор. Но эти горькие слова — цена, которую мы, элита Ольманди, должны заплатить за нарушение клятвы, что была дана первыми членами элиты Ольманди. Ни он, ни кто либо из нас не должен ее нарушать. Я не хотел ему этого говорить. Он и сам наверняка понимал. Явно еще в тот момент, когда впервые заикнулся о своих чувствах на Виена-Сатаре. Но тогда ему было все равно, ведь он хотел любви, счастья: всего того, что получают дидеи, когда связывают себя узами отношений. А не обязанностей. Пытаясь сгладить ситуацию, я поинтересовался: — Надеюсь, вы получили ту любовь, о которой мечтали? Аурум горько усмехнулся. — Я ошибся, мой дорогой Сапфир, — Аурум поднялся и подошел к зеркалу, — Мне неловко это признавать, но от Рикеллы я не получил ничего, чего не мог бы получить в Ольманди или выбить своим статусом. Я думал, что любовь — это что-то, что сложно описать словами, но, оказалось, что любовь — это очень утомительно. Сначала было интересно. Он так красиво за мной ухаживал. Но потом меня стали воспринимать, как данность. Я стал просто украшением, трофеем. Был ли смысл, в тех нескольких счастливых лунных циклов? Не думаю. Теперь как-то особенно обидно. Стоило поменять оболочку, чтобы услышать от Рикеллы, что я мусор, — он поправил корону, посматривая в зеркало, — Странно, мне кажется, эта оболочка симпатичнее предыдущей. Пусть и дальше будет в трауре, пока мусор будет ходить с разбитым сердцем. Мне стало даже обидно за него. Наверное, не очень приятно осознавать, что исполнение твоего желания не принесло удовольствия. Однако, он не выглядел расстроенным. Даже наоборот. — Тебе не стоит возвращаться, — сказал он он, направляясь к двери. — Вам, наверное, тоже. — Если бы я расстраивался из-за такой мелочи, я бы никогда не стал Аурумом, мой дорогой Сапфир. Он улыбнулся и скрылся в зале. Я прижал руку к сердцу, поджав губы, потеребил тяжелый браслет из золота, украшенный сапфирами. Отнял руку, чтобы осмотреть украшение лучше. Вдруг сердце неестественно дрогнуло, будто я смотрю на нечто, что мне не принадлежит. Но это же всегда был мой браслет. Уже как две тысячи лет. Да? В глазах потемнело. Кажется, да, но такое чувство, что я что-то забыл… Я вытер слезу с щеки. Может и забыл. Мне, в конце концов, так много лет. Я сел на диван и задремал.

***

В кабинете было тихо. Только хриплый тягучий треск от закручивания резьбы нарушал гробовое молчание, повисшее в кабинете Паэриса, который я оккупировал уже как несколько десятков дней. Завалив значимый угол обители архиватора металлическим хламом. Изумруд почти не работал в Ольманди. А его кабинет это был одним из немногих мест, где меня никто искать бы не стал. Я по-прежнему бойкотировал всю элиту Ольманди, пытаясь никому на глаза не попадаться. На деле, кроме Эвы, который пытался искать со мной встреч, всем, как-будто, было на меня все равно. Груда железа передо мной, уже напоминавшая дидейскую фигуру, лежала неподвижно. Я доделал корпус целиком. Если мне удастся поставить робота на ноги, я завершу доделывать исполнительные механизмы. Останется доработать сенсоры. И это уже будет самостоятельная машина, что я обошью металлом, чтобы придать веса телу, и сделать более похожим на дидею. Однако я потом буду внедрять более сложный процессор, нежели тот, что у меня готов для куклы сейчас. В будущем планирую разработать тот, который будет способен воспринимать команды и выбирать выгодные алгоритмы для их исполнения. Это будет уже не просто машина, это будет механическая дидея. Я воткнул в грудь робота камень, что должен был запустить механизм, привести в действия актуаторы. Руки куклы задрожали, после чего глаза загорелись алым. Но как только она прокрутила кисти, фонари потухли, и рухнула на пол так и не сумев подняться. В этот момент в комнату вошел Паэрис. Я, испугавшись, отпрянул от робота, затаившись среди архивных полок, и стал наблюдать, как Изумруд положил на стол саквояж и строгий портфель. Он поправил связной аппарат в ухе, что был только у него, Аргентума и Левенты, и сказал: — Да, Аргентум, я прибыл. Паэрис погладил свою лисицу, что все это время сидела у него на плечах, и только после этого заметил, что в его кабинете было что-то не так. Осторожно оглядевшись, заприметил меня, но продолжил заниматься своими делами, как ни в чем не бывало, почти не посматривая в угол, где я расположился. Лишь косился на бездвижного робота, брезгливо закатывая глаза. Изумруд, сколько помню, боялся всех механических приспособлений. Связное ушное устройство было единственным девайсом, которое удалось ему навязать. И то с подачи Аргентума, когда тот пригрозил. И даже так пользовался им Паэрис нечасто. Изумруд так же не касался печатной машинки и даже виены пересчитывал вручную. А чтобы посадить его за меха-паришу или всучить пистолет, речи и не шло. Изумруд открыл саквояж и кивнул, убедившись, что все, что он туда положил, на месте. Наверное, там виены, что он заработал за время, что был в Люнене. — Ты до сих пор от Рубина бегаешь? То, что сказал Аймия, не стоит такого внимания. Вообще никого в Ольманди, — внезапно сказал он, не поворачиваясь. Я содрогнулся. Не хотел с ним разговаривать. Надеялся, что он разберется со своими делами и уйдет. — Ты так говоришь, но никто не может отделаться от флера его правоты. — Это ты ему рассказал про Кейрасу или он сам догадался? Я фыркнул и отвернулся, сделав вид, что нашел на роботе что-то интересное. Изумруд, которого раздражали выяснения отношений среди элиты Ольманди, лишь устало вздохнул. Не успел я подумать, как нетипично он реагирует на мое поведение, как его терпение лопнуло, и он недовольно прыснул: — Не хочешь со мной разговаривать — прочь из моего кабинета. Я терпеть твою кислую мину не собираюсь. Я почти лунный цикл в Люнене жил, там натерпелся этих мразей, торчащих на сване и дваринке, которые обращаются со мной так, будто я им что-то должен. Мое нутро подсказывало, что стоит просто подорваться и уйти. Наверное, просто потому что я не понимал, зачем вообще Изумруд меня допрашивает. Однако перетаскивать Робота из чужого кабинета мне не хотелось. Я, пытаясь скрыть свое волнение, без энтузиазма ответил: — Я напрямую не говорил. Просто случайно вырвалось что-то образное. А он догадался, наверное, — и понадеялся, что он от меня отстанет. Он кивнул. По выражению его лица было невозможно понять, удовлетворен он моим ответом или нет, но выгонять меня он, кажется, не собирался. — Хочешь что-то Рубину передать? — внезапно спросил он. — Тебе-то какое-то дело? — Он волнуется. Поговори с ним, — Паэрис дотронулся до аппарата связи, — Аметист, мне срочно нужен Гранат. У него опять бухгалтерия не сходится. Можешь сразу предупредить, что я его прибью, если он продолжит присваивать деньги швейной мастерской, — когда он закончил разговор с Левентой, брызжа высказался: — Со смертью Аурума совсем распоясался, и до сих пор в себя прийти не может. Я хотел его вообще без жалованья оставить в этом лунном цикле, но у Аурума были приемы, там костюмов шилось море. Но в следующем ему ни одного виена не дам. Уголок его губ странно содрогнулся, и он вопросительно посмотрел на меня. Он пытается так завязать диалог, поделившись подробностями работы? Странно. Изумруд никогда не стремился быть с нами в хороших отношениях. Заметив мое явное недоверие, он подошел. Усевшись на корточки рядом, Изумруд покосился на робота и, прикрыв папкой документов себе обзор на куклу, обратился ко мне: — Сапфир, я бы хотел тебе помочь, если бы ты мне позволил. — С чего вдруг? — Потому что хочу все вернуть, как было. А ты ведешь себя не как обычно. Я съежился. Прижав к себе, колени, я отодвинулся, вжавшись в книжные полки, сглотнул, подступивший к горлу ком. — А если вдруг окажется, что Алмаз прав, вы будете считать меня мерзостью? — Почему должны? — Рабы в особняке графа считали… — тихо сказал я, — Сторонились, будто боялись заразиться чем-то или испачкаться. И только Эва разговаривал со мной. Меня защищал. И больше у меня никого и ничего не было. Под конец моей исповеди мне казалось, что я не говорил, а просто бесшумно шевелил губами, не воспроизводя ни звука. Закончив, принялся ковырять кутикулу на пальце. Думал, что Паэрису просто надоест со мной возиться, и он уйдет. — Святая Марана, — наконец сказал он, — А кроме Рубина об этом кто-нибудь знал? — Нет, а должен? — Если честно, я думал, что вас с Рубином связывает не такая история. Я считал… — он прокашлялся, — Неважно. — Ты думал, что мы спим. Для меня это не секрет. Все так думают. Я и десяти лет не прожил, чтобы кто-нибудь из айя не сказал, что Аргентум не возражал, если бы мы поженились. И никого из вас не волновало, что Эва со мной носится, потому что он две тысячи лет искупает вину за то, что надо мной надругались. А Алмаз все испортил. Вообще все. Все, что я строил две тысячи лет. Начиная от тщательного сокрытия этой постыдной страницы моей жизни, заканчивая каким-то подобием нормальных отношений среди элиты. Я поднялся на ноги, опираясь на полки, и направился на выход из кабинета. — Сапфир, постой. — Я прогуляюсь и вернусь. Я выскочил из кабинета Паэриса и направился в мастерскую, в которой оказалось пусто. Эва будто пытался не появляться здесь, чтобы меня не тревожить. Однако я знал, что он тоже тут работал. Просто надо было чуть лучше осмотреться. Вот сейчас на столе на моей рабочей тетради лежали его новые чертежи, которые он услужливо оставил на видном месте, словно специально, чтобы я посмотрел. — Я сам закончу. Мне не нужна помощь. Я резко захлопнул ящик, в который запихивал найденные чертежи, но его направляющая рельса зажевала мой рукав и оторвала. Я вздохнул, крепко сжав кулаки. Когда вдруг, на периферии зрения заметил мелькнувшее на серебряной оправе пробковой доски что-то необычное в дальней части кабинета. Я обернулся. В шкафу-витрине стоял металлический скелет, на который я до этого почему-то не обратил внимания. Я пролистал рабочий блокнот Эвы, чтобы сверить эту машину с его набросками. И быстро нашел, что он тоже делает роботов, только уже по своим наработкам. Я открыл витрину. Каркасная кукла чуть не выпала, но я удержал ее, запихнул обратно, осматривая его суставы, крепления. Красиво. Выглядела она почти готовой. Интересно, а как Паэрис будет ей пользоваться, если он боится всего механического? Я замер, уставившись на браслет, и чуть склонил голову. Подождите, а откуда я знаю, что это кукла Паэриса? Мне кто-то об этом сказал? Я крепко зажмурился. Мне сказал об этом Хапир, которого я встретил на руинах Ольманди. Что я тут делаю? Я не помню. Почему я не дома? Где я вообще? Кто я? Я содрогнулся, осознав, что задремал. И отхлебнул холодный чай, пытаясь немного охладиться и взбодриться. На островах Терр Дью лето всегда было невыносимо знойным. В такое время года я предпочитал быть в Ольманди, но раз в несколько лет, приходилось, преодолевая жару, спускаться в Элий и располагаться на лоджии, с которой открывался вид на игровое поле. Аурум сидел чуть поодаль от меня, обмахиваясь веером. А я расположился на подушках, наблюдая, как Аргентум с ненавистью смотрел на соседний балкон. Точнее госпожу Хаераль, что неловко поджимала губы, когда встречалась с ним взглядом. Госпожа Хаераль нынче заведовала делами женщин вацарали. А Аргентум издавна презирал каждую девушку, что занимала этот пост. Хотя, откровенно говоря, у этой ненависти не было обоснований. Однако серебряный лик Ольманди считал, что раз однажды вацарали, которой даровали эту должность, нас предала, то каждой последующей должно было достаться его гнева. Возможно, он только из-за этого посещал традиционные бои, которые ввела Ростана, чтобы помирить вацарали. При Ростане самое первое соревнование, мы выиграли. Что Ростана посчитала хорошим знаком. Ведь мы, юноши, доказали свое превосходство, и вражду меж вацарали пора заканчивать. Но Аргентум был другого мнения. Его целью стало выигрывать каждый бой, чтобы доказывать, как женщины жалки и ничтожны. Ростана не смогла сбить эту спесь до своей смерти, поэтому уже две тысячи лет Аргентум с огромным удовольствием упивался этим соревнованием. Признаться честно, мы испытывали облегчение, что его неизменно продолжают радовать напуганные лица девушек вацарали. Ауруму на соревнования было все равно. Для него это было не более чем способом развеяться в светском обществе. Вдруг Фивилия поднялся с места, перевесился через перила и помахал кому-то на поле. — Юлимэа, отпусти девушку, это невежливо. Видимо Гранат вместо того, чтобы с важным видом сидеть на балконах, опять затесался среди рядовых аисэ, которые отстаивали честь Ольманди в этом десятилетии. Отхлебнув чай, я посмотрел на госпожу Хаераль, которая облегченно вздохнула, поглядывая на Аурума. Явно радовалась, что Аурум сделал юношам замечание, и ей не пришлось вмешиваться. Мне всегда было интересно, что женщины вацарали чувствовали, когда видели недовольное лицо Аргентума, красноречиво напоминающее о том, что самая первая вацарали, получившая должность писчицы, предала Аргентума, и обрекла юношей на рабство. Вину? Недоумение? Ненависть? Непонимание? Они все так по-разному относятся к нашему пренебрежению, но должен признать, что реакции девушек меня смешат. Они так же нелепы, как и вечная обида Аргентума. Я поднялся с места и спустился в тренерские через узкие балконные проходы, по которым ходила прислуга. К счастью, увлеченные своей работой, они не обратили на меня внимания, продолжая обхаживать аристократов, что то и дело гоняли их за напитками и закусками. В небольшой комнате для отдыха рыдали девочки, доведенные выпадами Граната. Они не сразу заметили постороннего. Некоторое время, я наблюдал, как девчонки кружились вокруг рыдающих барышень. — Не воспринимайте его всерьез, — сказал я, когда мне надоело слушать их жалкий плач. Девочки пугано обернулись на меня, замерев, явно от неожиданности. Одна из них подлетела ко мне, недовольно сложив руки на груди, и принялась высказываться: — Никто из нас и так не хотел участвовать в этом публичном унижении! Мы никогда не выигрывали. А эти еще и провокациями занимаются. Что мы им плохого сделали? Твари воздушные… От ее гонора, у меня поджались уши. Не привык я общаться с эмоциональными дидеями. Но до того, как я сформировал, как бы мне помягче попросить ее понизить тон, позади меня раздался мужской стальной голос: — Уважаемая, вы возможно не поняли, но вы разговариваете с членом элиты Ольманди. Я обернулся. В дверном проеме стоял господин Весама. Волосы его были убраны в вуаль, но светло-зеленые пряди выглядывали из-под серой ткани. Лицо у него было довольно беспристрастное. Ему явно не в первой отчитывать дидей, кем бы те не были. — Господин Весама, — отдал я ему ответный поклон. — Давно не виделись, мой дорогой друг, как ваши дела? — Пытаюсь исправить недоразумение, что произошло на поле, но, кажется, мои старания не ценятся. Что ж, — я обратился к девушкам, — Тогда пойду, дамы. Извините, что вмешался в недопонимания с кем-то из юношей вацарали. Полагаю, это было излишним. — Не желаете прогуляться? — поинтересовался Весама. Я кивнул. Когда мы выходили из комнаты, я заметил, что девчонка, которая на меня налетела, сидела на скамье, съежившись, под озлобленными взглядами других девушек. — Их четырнадцать штук, этих мужчин из элиты Ольманди. Я что, должна помнить, как они выглядят? Мы же не аристократы, по балам не гуляем, — услышал я ее виноватый шёпот. — Я тоже не люблю в светское общество выходить, — отшутился я, — Там все такие неприятные. Девчонки скромно похихикали. Убедившись, что они немного прибодрились, я поспешил за Весамой. Миновав коридор, что соединял тренерские и главный холл, мы вышли на улицу через главные двери и спустились в розовый сад, что находился перед амфитеатром. Я заметно отставал от Весамы, а он, как вспоминал, что я могу не поспевать, ждал меня. Так мы в полном молчании дошли до небольшого водоема, что располагался за рощей цветочных кустов. Я присел на каменную скамью перед водоемом, пытаясь отдышаться, и, облокотился на трость, сгорбившись. Весама гордо встал напротив меня, стянув с себя капюшон. — Мне жаль, что все так обернулось, — тихо произнес он, глядя на гладь озера, — Когда я узнал, что Рикелла крутил роман с господином Одэной, я был в ярости. Ольманди много для нас сделал, и мне было стыдно после этого в глаза смотреть дидеям из элиты храма. Он еще и умудряется ныне скандалы учинять, мне жаль, что я не могу на это повлиять. Надеюсь, вы сможете донести господам храма мои извинения. Я кивнул и достал из внутреннего кармана сигару и мундштук. — В Ольманди не принято скорбеть. Рикелле, полагаю, это тяжело понять. Жизнь намного скоротечнее, чем его Святейшество может себе представить. Я знаю, о чем говорю. Эфала не прожил и пяти лет. И он не единственный такой из элиты Ольманди. Среди аристократов вацарали тьма тех, чьи имена даже Аргентуму тяжело вспомнить. Мне печально это признавать, но элита Ольманди не вправе разменивать эти недолгие годы на такие вещи, как скорбь. За ней можно много чего не заметить. Лично мне стало легче, когда Марана послала нам Фивилию. — Его сиятельство Аурум Фивилия невероятно сдержан. Каюсь, мне претила мысль, что Аурумом стал люненец, хотя судить выбор Ольманди я не смел ни в коем случае. Однако я был поражен его выдержкой и красноречием. Его обступает разве что сиятельство Аргентум Вэара, если опустить вспыльчивость серебряного лика. Фивилия определенно достойный последователь Одэны. Я попытался встать, но не получилось, из-за чего я горько вздохнул. А Весама обеспокоенно ко мне подлетел, оглядел и услужливо поклонился, когда понял, что со мной все в порядке. — Еще на дебюте сиятельства Фивилии хотел спросить, что с вашей ногой? — Неудачное падение с меха-париши. Айя Саталия говорит, что я смогу когда-нибудь ходить без трости, но пока, если честно, не чувствую облегчения. — Айя Саталия? — Наш домохозяин, будь вам угодно. Он редко покидает Ольманди. Если быть точным, ни разу с момента моего дебюта. Неудивительно, что вы с ним не знакомы. Весама сел рядом и достал изящный черный мундштук. Когда он закурил, я почувствовал необычный для сигары аромат: смесь ромашки, мяты и одатаны. Необычный, но хорошо знакомый: стандартная успокаивающая смесь. Раньше часто делал подобную для Эвы, когда у него еще были проблемы с контролем гнева, и я переживал, что его эмоциональность негативно скажется на репутации Ольманди. — Пытаетесь успокоиться? — поинтересовался я. — Мне тяжело выходить в свет. До смерти Новилиши в этом не было необходимости. А теперь я кето единственного правителя дидейского рода. И мне необходимо держать лицо. А вы как поняли? — Знакомый запах. Я делал такие смеси для Эвидтэль. — Кстати, где он? — Мы немного рассорились. — Печально слышать. Мне кажется, вам одиноко без него. Я сжал руки в кулаки. Да, мы всегда были вместе. А теперь я… — Вы правы. Последний раз мы ссорились очень-очень давно. Мы поругались лишь однажды, когда уже стали айя. И, признаться честно, я до сих пор считаю, что это был самый худший день в моей жизни. А таковым он быть не должен был стать. Это был дебют всей элиты Ольманди, как аристократов. Мы еще не успели даже титула придумать. Одежда аристократии с непривычки казалась мне очень тяжелой. Я вышел на балкон, не сумев справиться с духотой в бальном зале, где прием уже близился к концу. Какую-то бурду, которую мне налили, я поставил на перилла, наблюдая, за отъезжающими каретами с цветными гербами. И вдруг прослезился от осознания, что я не обязан им прислуживать. — Чего скучаешь, Эф? — произнес только что появившийся Эва, облокотившись на балюстраду, — Мы добились всего, чего хотели. Ты мог представить, что мы когда-нибудь будем праздновать наш дебют Анои в высшем обществе в одном из великих дворов, как почетные гости? — Я рад, но так устал. Такое чувство, будто у меня жизнь закончилась. Вот что мне делать теперь? — Ну как что? Будешь чистить Аное протез, а я буду подавать тебе инструменты. Я усмехнулся и уложил голову на перила. — Нет, правда, какой следующий этап? Знаешь, у меня будто все желания исполнились. Двигаться некуда. — Аноя тебе целый кабинет выделит, чтобы ты дальше изобретал. Представь, сколько еще всего ты соберешь. Мы аристократы, Эфа, нам больше вообще ни о чем не надо думать! Не заметив ответного восторга, он виновато отвернулся, неловко прокашлявшись. — Эва, а о чем ты мечтал до этого всего? До войны? — поинтересовался я. — Да ни о чем, Эф, совсем ни о чем. Наверное, вытащить тебя с той земли было первым моим искренним желанием. Дальше этого я не думал. Ты мне позволишь дальше тебя оберегать? Я кивнул и поежился от вечерней прохлады. Схватив бокал за ножку, я повернулся к нему. — Пойдем обратно, я замерз. — Эф, постой. Мне нужно кое в чем тебе признаться, — Эва заметно занервничал. Я и до этого обратил внимание на его довольно натянутое дружелюбие, но сейчас оно стало очевидно наигранным. Он затеребил рукав, озираясь по сторонам. И тихо поинтересовался, — Эф, ты считаешь меня хорошей дидеей? Я захлопал глазами, недоуменно уставившись на него. — Как иначе? Я без тебя давно бы умер, наверное. Ты был моей опорой и другом до того, как нас нашел Аноя. И после. Даже не знаю, что я без тебя делал бы. Он замолк. Его взгляд потяжелел так, что я почувствовал мурашки, пробежавшие по моей спине. Я нервно поправил воротник, поджав губы. У меня было дурное предчувствие. Все мое естество кричало, что сейчас произойдет что-то дурное, что-то нехорошее. И мне даже захотелось уйти, но Эва взял меня за руку, нежно поглаживая. Я даже почувствовал, что меня пронесло, что моя интуиция меня подвела, когда Эва сказал: — А если окажется, что это не так? Если я скажу, что на самом деле, я никогда не хотел с тобой дружить. Если окажется, что я делал вид, что мы друзья, чтобы ты брал все мои проступки на себя, ты будешь относиться ко мне, как раньше? Грудь заболела, легкие сдавило. Я почувствовал, как в грудной клетке стало тесно, потому что мое сердце заколотилось, прыгая из стороны в сторону, оно будто пыталось проломить ребра. Пальцы мои похолодели. Рука Эвы, что лежала на них, показалась горячей. — Что ты сказал? Он виновато отвел взгляд. Мои окоченелые руки некрепко, из-за болящих от холода костей, сжались в кулаки. А переносицу болезненно сдавило от подступающих слез. — ЧТО ТЫ СКАЗАЛ?! — завопил я, швырнув в него бокал, что разлетелся вдребезги от моего крика. Хрустальная крошка ударила его по лицу, оставив на его щеках серебряные брызги. — Ты подложил меня под него. Это ты, — задыхаясь от слез, я с придыханием начал: — И ты… Тебе вообще… Как тебе вообще хватало совести мне в глаза смотреть? — я задрожал, опираясь на перила, и попытался попятится назад, — Я… все время думал, что произошедшее со мной — просто неприятность… Я держался из последних сил, потому что у меня был ты. Я черпал из любви, которой ты меня окружал, силы жить дальше, потому что мне казалось, что если я не стану делать, от меня ничего не останется. А сейчас… оказывается, что все это из-за тебя и произошло. Чем я перед тобой провинился? Почему? За что? За что, Эвалие?! Дидеи, что планировали уехать, оборачивались на мой крик. И даже кто-то из юношей вацарали вышел на балкон, чтобы понять, почему воздух колышется. — Ты чудовище. Ты бессердечное чудовище. Я убежал, придерживая подол платья, не оборачиваясь на голоса, что просили меня остановиться. Заперевшись в первоц же попавшейся комнате, я грохнулся на пол, споткнувшись о плащ, и зарыдал, схватившись за одежду на грудт. Я не знаю, сколько я так пролежал, пытаясь прийти в себя. В моей жизни все было обманом. Жестоким и расчетливым. Какой смысл был в новообретенном статусе аристократа, если я лишился всего? Эва действительно был для меня всем. Моим маленьким миром, в который я уместил всего себя. А теперь этот мир рухнул. Я думал, мы с Эвой были созданы друг для друга. Чтобы быть вместе, поддерживать. Но, оказалось, что мной просто пользовались. И был ли смысл пытаться строить себя дальше, раз значимая часть оказалась ложью? Меня слегка отпустило, когда почувствовал, как пальцы защипало. Я поднял голову. Порезался. Наверное, о бокал. Я встал. Вытер руки о воротник и вышел из комнаты. В главном зале было уже пусто. Лишь Линра носился, пытаясь по привычке убирать посуду, а повисший на нем Аноя пытался его остановить, выкладывая испачканные бокалы обратно на столы. — Эфария, скажи Линре, чтобы он прекратил нас обслуживать, — сказал Аноя и приблизился, поправляя перчатку на левой руке, — Ты чего такой? — Какой? — Будто зареванный. Я с недоверием покосился на него. Не знает, что произошло? Или просто делает вид? — А впрочем, неважно, — добавил он, — Разговор есть. Пройдемся? Аноя не дал ответить, лишь неспешным шагом направился на веранду, даже не поглядывая на меня. Я последовал за ним. Я был склонен слушать Аною беспрекословно, не задумываясь, хочу я этого или нет. И он это понимал, поэтому даже мысли не допустил, что я откажусь. Веранда дворца поющих фонтанов, что выходила из главного зала, была стекольным куполом, с которого открывался вид на внутреннюю оранжерею, напоминавшую дремучий лес с водопадами. В этих зарослях был свой шарм, из-за которого она мне очень нравилась. Просто смотреть туда, было достаточно, чтобы почувствовать странное чувство облегчения. Ночью она выглядела как-то особенно заброшенно, лишь не потухший свет двора ее оживлял. Но я бы предпочел, чтобы даже его не было. Эти пышные красные цветы должны быть погружены во тьму, камни зарасти мхом, а эти дорожки выглядеть так, будто по ним не ходили. — Что планируешь делать? Есть идеи? — вдруг поинтересовался Аноя, оторвав меня от этих мыслей. — Нет, господин Аноя. Я будто прошел тот этап жизни, после которого некуда двигаться дальше. — Может, тогда, хочешь остаться жить на земле, что нам Ростана отдала? — Чтобы что? Аноя вздохнул. — Чтобы у тебя был дом. Ванора всегда хотел себе стену, за которой он будет чувствовать себя комфортно. Вот я и подумал, может, каждый из вас нуждается в такой стене. Я займу пост аристократа высокопоставленного. Ванора тоже. Гора за лесами Терр Дью — большая. Каждый может себе по замку построить рядом с тем дворцом. Разве не было бы лучше, если бы мы все остались жить вместе? — заметив мое замешательство, он более мягко добавил: — Эфария, разве ты бы не хотел обустроить со мной благодать для юношей вацарали? Я знаю, что это далеко не ваша мечта, но может тебе понравится жить под моим крылом? Я бы сделал тебя помощником. — Почему я? Разве нет более подходящей кандидатуры? Прифа, например? — Прифа не доверяет никому, кроме бумаг. Воздвигнуть его до такого статуса, значило бы для него верную смерть в ненависти к дидеям, не способным на честность. А тут таких большинство. Я не уверен, что хотя бы часть из них привыкнет, что борьба за выживание окончена. А ты хорошая, дидея, Эфария. Умная. Ты сможешь проявить сострадание. Ты умеешь находить общий язык. А еще ты единственный, кто может контролировать Эвалие, а он единственный у кого хватает смелости врезать Шимри. — Контролировать? — А ты никогда не замечал, что ему вообще все равно на что бы то ни было, пока это тебя не касается? Он только тебя слушает. И любит. Может и другие научатся любить и ценить друг друга, как это делаете вы. — Рассказываешь свои планы на их головы, Аноя? — с усмешкой поинтересовался женский голос. Я обернулся. В другой части веранды, придерживая непышный подол нарядной традиционной рясы, стояла госпожа Ростана. По правде говоря, впервые узрев ее в одежде эро, я подумал, что в доспехах и костюме она смотрится намного изящнее, чем в этом балахоне, который приятных ассоциаций не навевал, но сказать об этом я ей не осмелился. Аноя криво улыбнулся, поправив перчатку. — Моя госпожа, что же вам празднество не мило, раз вы в мои дела лезете? — Никуда я не лезу, — по-доброму ответила она, — Просто нравится на тебя смотреть такого лебезящего. Титул аристократа в голову ударил, что ты юношей вербуешь? — Почему бы и нет? Я достаточно работал для него. Могу и наслаждаться. Кстати, по поводу титула. У меня его еще, как такового, нет. Как мой титул будет звучать, а, госпожа эро? — А что думать? Глава юношей вацарали. Как принято у глав благодати. — Не мелодично. Меня не устраивает. — Ты такой вредный, Аноя. Сам придумай тогда. — Какой смысл придумывать титул? Это же задача эро — его дать. — Пусть будет Аурум? Аноя улыбнулся. — Это ты откуда такое слово взяла? — Из человеческого языка. Красивое значение, не переживай. Тебе под стать. — Какое? — Расскажу, если ты меня перепьешь. — Да запросто! Я буду выше по статусу, чем кето? — Аноя, меня на кол посадят, если глава благодати будет выше по статусу, чем кето! Совесть имей. Я не настолько тебе благодарна. — На настолько? Ты кем бы была, если бы не я? — с шутливым возмущением отозвался Аноя, — Сидела бы ревела на этой идиотской горе, которая теперь моя! — Не начинай, Аноя. Да, ты самый лучший, самый умный мужчина из всего рода дидейского. Иди выбирай алкоголь. Она толкнула его в спину, тактично выпроводив из комнаты. И он ушел. — Эфария, — тихо подозвала она меня, — Подумай над его предложением. — При всем уважении, госпожа Ростана, я не вижу ни одной причины, чтобы вы меня на это содвигали. Я лишь один из нескольких сотен вацарали, что работали на Аною. Явно много чести. — Как же ты себя не любишь, Эфария… Ты талантливый. Кто вообще мог придумать, как собрать вон ту огнестрельную штуку? Да никто. Не было за все это время такой дидеи. Ты руку сделал. Новую. Из металла. Представь, что ты сможешь изобрести в симбиозе с тем химиком из Люнена. — У Цонры образование, как у калолинэ. Он учился в Академии земной благодати. А я… — А ты и без образования хорош. Тем более никто теперь не мешает его получить, раз тебя это так беспокоит. — Все равно не понимаю, почему вы на этом так настаиваете… — Просто, я была бы рада, если бы вы продолжили друг о друге заботиться. Аноя же не просто так эту тему начал. Он хотел бы для вас всех счастливого будущего. Вы теперь его народ. Чтобы дальнейшая жизнь вацарали протекала комфортно, ему нужны столпы, на которых будет держаться благополучие его народа. Мы с Аноей долго решали, кто этими столпами должен стать. Я опустил голову, сжав подол. — А Эва… Точнее Эвалие есть среди них? — С Эвалие сложно, — вздохнула Ростана, — Аноя и я хотели бы его оставить. Он, в конце концов, талантливый подмастерье. Но проблема в том, что он ничего не хочет. Он не будет служить ни Аное, ни Ваноре, ни мне. Только ты можешь уговорить его. Я сжал кулаки крепче. А Ростана аккуратно взяла мои ладони и залечила порезы, оставшиеся от лопнувшего бокала. — Ладно, думай. Она ушла, оставив меня одного. Раны больше не болели, не щипали, но мне было все равно, даже если бы это было не так. Через веранду я прошел в заднюю часть дворца, оказавшись в темном коридоре. Наверное, это жилая часть, которая была сейчас не заселена. Разве мог я когда-нибудь представить, что смогу безостановочно рассматривать убранство двора? Только вот никакого восторга я от этого не получал. Радость будто больше не имела смысла. Я взял в руки вазу и кинул ее. Меня никто не накажет за то, что я ее разбил, мне не придется стоять, склонив голову, и трястись, что кто-то узнает, что это моих рук дело. Наверное, это дорогой антиквариат: другого в дворах не хранили. И мне не доставило это никакого удовольствия. Вдруг из глубины коридора послышался хамоватый голос: — Да отвалите от меня. Когда его обладатель вывалился в коридор, придерживая оборванный рукав, я удивился. Вообще не думал, что сюда придет Шимри. Я не видел его ни во время приема Анои, ни после. Заприметив меня, он натянуто улыбнулся, что заставило меня попятиться. Шимри всегда меня пугал. С самой первой нашей встречи. Его стеклянные глаза, безумная улыбка и припадочный тон, которым он играл своим мягким баритоном, наводили на меня ужас. — О, тряпка и ее злой подсос. Только злого подсоса нет… Что случилось? Получил виены и свалил от тебя подальше? — Поссорились, — ответил я, пытаясь скрыть, нарастающую тревогу. Мне всегда было страшно общаться с Шимри. И впервые оставшись с ним один на один, мне казалось, что я сейчас разрыдаюсь, не сумев справиться с этим оцепенением. — Даже он терпеть твое нытье оказался не в состоянии. Забавно. — Как видишь… Видимо, Шимри не очень был рад, что когда Эвы рядом нет, я смиренно принимаю его издевки. Он выгнул бровь, чуть оскалившись, и фыркнул. — Фу, Тряпка, ты как до своих лет дожил? — У меня имя есть. — Да плевать мне как вас всех зовут. Те две эрийские подстилки: белая тварь и черная тварь. А ты тряпка. А тот, что с тобой всегда таскался — подсос. Все гениальное просто. Да и ты не помнишь, как меня зовут. С чего бы мне запоминать твое имя? Я помню, что у вас с твоим подсосом какие-то очень похожие имена, из-за чего вы в десна постоянно и лижитесь. И все. — Тебя зовут Шимри. Я это помню. С тех самых пор, как мне тебя представили. Это не сложно: запоминать имена дидей, с которыми ты работал. Кажется, его это удивило. Однако я не мог сказать наверняка: пытался на него не смотреть. А Шимри неестественно хихикнул и ушел. С облегчением выдохнув, я уселся на ближайший подоконник, уткнувшись в ладони лицом. А ведь он прав. Меня бросили. Не из-за денег, конечно, и не потому что я надоел. Просто, оказалось, что я не был ему нужен никогда. И мне тяжко и горько осознавать, что моей кроткостью все это время пользовались. Я ладони намокли, от подступивших слез, и когда я поднял голову, чтобы вытереть руки, содрогнулся, уставившись на Эву, что молчаливо стоял передо мной. У меня в горле встал ком. Мне казалось, что я перепугался, общаясь с Шимри, но сейчас я и вовсе и слова не смог выдавить, задыхаясь от боли в груди. — Мне стыдно было тебе в глаза смотреть… — тихо сказал Эва, — Поэтому я и признался сейчас. Я не хочу больше обманывать. Не могу. У меня совести не хватает: жить с этим и дружить с тобой. Даже если ты отвернешься от меня, я сдержу свое обещание. Помнишь? Я все это время его выполнял. Я отвернулся, прикрыв глаза, и задрожал, отодвинувшись. Мне было тошно, но, проглотив обиду и слова, что его обещание ничего не стоит, я произнес: — Я прощу тебя, если ты сделаешь вид, что никогда этого не говорил. Можно я останусь нужным тебе хотя бы в этих воспоминаниях, которые мне нравились, пока ты все не испортил? Эва, уткнувшись мне в плечо, разрыдался, но не прижимался, просто облокотился, а я старался не показывать вида, что мне тяжело от того, как он на меня навалился. — Прости меня, пожалуйста. Я люблю тебя. Мне так стыдно. Я клянусь, все, что я делал после, я делал только чтобы загладить вину, чтобы ты был счастлив. Ты такой красивый в этом платье. Если бы не я, это был бы лучший день в твоей жизни. Я хотел сказать, что если бы не он, этого дня бы просто не было. Но посчитал, что он не заслуживает такого облегчения. Он может и привел ко мне Аною однажды, и уговорил забрать нас обоих, но таков был путь его искупления. А мне предстоит очень долго собираться с мыслями, чтобы однажды искренне сказать, что я его простил. Я думал, что я это все забыл, но это воспоминание жило где-то глубоко внутри. Стоило мне потерять хоть какую-то иллюзию контроля, я сорвался, вспомнил все, за что я хоть раз проклинал свою долгую жизнь. Особенно те дни, когда я был рабом в поместье писчего, что служил эро Увицэль. Я предпочитаю не вспоминать и не называть имени бывшего хозяина. Когда хотел его упомянуть, обзывал Пустотой. Ведь вместо его лица я помнил лишь пустое место, наполненное кромешной тьмой. Откровенно говоря, Пустота не плохо относился к рабам, пока они были послушны и покорны, но очень жестоко наказывал за малейшие ошибки, проступки и акты неповиновения. Наверное, я бы был идеальным слугой в его поместье, если бы не моя кроткость, которая не позволяла возражать, даже когда меня обвиняли за то, чего я не совершал. Однако даже так Пустоте нравился мой нрав. Он иногда говорил, что если я искренне раскаюсь, возможно, он меня простит или смягчит наказание. Мои слезы порой действовали. Иногда нет. Но другим рабам это не очень нравилось, поэтому меня подставляли, нагружали работой, иногда били. Для раба привилегия от хозяина — слишком большая честь, которой я был недостоин по мнению других вацарали. Я и сам так считал. А потом в поместье появился Эва. Эва относился ко мне хорошо. Он назвал меня другом. И я стал ему другом, которым не должен был становиться, потому что, откровенно говоря, я никогда ничего не хотел. Хотеть — это привилегия для личности. А я просто становился тем кем меня называли, просто потому что такова участь вещи. Поэтому, когда меня привели в военный лагерь Ростаны, я покорно выполнял поручения Ростаны и Анои, не думая о том, что меня ждет, не задумываясь ни на секунду, а укладывается ли это в мой мир. Аноя сказал, что я сильный, что я могу быть подле Ростаны, и я сделал вид, что он прав. Когда мне говорили извиниться за вещи, которые я не совершал, я извинялся. Когда Эва сказал, что мы идем в ополчение, я пошел. Когда Аноя попросил меня стать его правой рукой, я стал. Я слабый, жалкий, робкий. Настолько робкий, что мне не хватало сил возразить, когда меня называли тем, кем я не являюсь. На мои плечи взвалилось очень много с тех пор, как юноши получили благодать. Я стал помощником Анои, а дидея такого статуса должна была держать лицо и делать вид, что она способна на все. Зарывшись в эти заботы, я даже забыл, что я больше не вещь. Что я личность. Спокойствие, комфорт, блага, что дала нам Ростана, со временем заставили меня отпустить все мои обиды. Отпустить? Или я меня просто попросили простить и я сделал вид, что простил? Весама, кажется, заметил мой пустой взгляд и поспешил оправдаться: — Простите, мне не стоило лезть к вам с этим. — Нет, не стоит извиняться, — я погладил набалдашник, закончив ковырять камни рубина, что украшали трость, будто убедившись, что мой нервный тик не испортил драгоценности, — Понимаете, у всех айя Ольманди очень сложные характеры. Я всегда старался мирно решать проблемы, что возникали из-за наших различий. Однако вот создал подобное разногласие сам и чувствую, что все, что было мне дорого, разваливается. Поэтому, мне тяжело обсуждать ссору с Эвидтэль. — Понимаю. У меня было такое же чувство, когда я покинул пещеру фесмий. Однако, будучи кето, я сделал этот остров намного лучше, чем мог бы сделать, продолжая жить под землей, — Весама вздохнул, — Может, стоит навестить их? Я не бывал в поместье фесмий с тех пор, как аристократом. Ветер внезапно поднялся. Лепестки садовых георгинов шумно зашелестели и некоторые бутоны осыпались. В воздухе повисла ощущаемая тревога, будто ветер вокруг дрожал, из-за чего я подорвался, подняв голову на амфитеатр. — Что случилось? — поинтересовался Весама. — Аурум гневается, — я поджал уши к голове, — Элита Ольманди беспокоится. Мне нужно к ним. Прихрамывая, я поспешил обратно. Весама последовал за мной. Он не лез ко мне с помощью, но держался рядом, будто, чтобы подстраховать меня, если я оступлюсь. Мы ворвались на стадион. Сначала я даже не понял, почему в воздухе витает напряжение, пока не осознал, что в разгар спортивных соревнований на игровом поле толпились дидеи: аристократы, девушки и юноши вацарали, — не обратили на нас никакого внимания, пытаясь чуть ли не залезть друг на друга. — Признавайтесь! Я знаю, что вы лжете! — раздался грозный мужской голос. Весама заметно то ли занервничал, то ли разозлился. Он схватил меня под локоть и, пустив магией трещину по полю, заставил толпу разойтись, направившись в центр зрелища. — Ваше Верховное Святейшество, прекратите это немедленно! — вклинился кето, добравшись до своего воспитанника, который яростно спорил о чем-то с Аурумом. — Нет, Весама, пусть он ответит! Откуда ты знаешь, тварь люненская, что я не умею стрелять из лука? Ты знал. Ты специально мне это сказал. Откуда ты это узнал? Фивилия, показательно прокашлявшись, чтобы привлечь внимание, выпрямился, гордо расправив плечи, и, оскалившись, процедил: — Просто так совпало, Ваше Святейшество. Знаете, мне совсем немного лет, я правление Новилиши не застал, но даже до меня доходили слухи, что он был крайне хорош в дебатах и в стрельбе из лука. Я думал, все эро преуспевают в этих науках. А оно вот как, — он натужно улыбнулся, показав зубы, и с наигранным интересом спросил: — Я ответил на ваш вопрос? Я крепко сжал рукоять трости, оглядываясь по сторонам. Где Аргентум? Почему его тут нет? Нас в чем-то подозревают? Это плохо. Если Рикелла заметит схожесть Фивилии с Одэной, это может понести серьезные последствия. Весама придержал меня, явно заприметив, что я еле стою на ногах. Пытаясь выплеснуть нарастающую тревогу, я сначала глубоко вздохнул, а потом выступил вперед, набросившись на эро: — У вас есть еще какие-то конспирологические догадки? Что-то еще из разряда, что мы покойного господина Одэну спрятали, а на его место посадили люненскую болванку? Или вообще, что Фивилия и есть покойный Одэна, только с измененной внешностью? Рикелла попятился назад, явно впечатленный моим гонором. Многие аристократы смотрели на меня с изумлением, даже Весама, но заметив разгневанное лицо только что подошедшего Аргентума в сопровождении Эвидтэль, у меня в глазах потемнело. Не сумев удержаться на ногах, я упал на землю, выронив трость. — Айя Маэфие упал в обморок! — услышал я перед тем, как отключиться. Я с трудом разлепил веки, но они предательски схлопнулись, из-за яркого света, но, преодолев желание уснуть, я присел на кровати и оглядел незнакомую маленькую комнату. Простую и пустую. Казалось, что даже заброшенную, из-за чего тут было неуютно. Я обеспокоился, не понимая, где я, и как я тут оказался. Но, заприметив Паэриса, что расслабленно полулежа расположился на диванчике, листая журнал, я облегченно выдохнул. — Где мы? — поинтересовался я. Паэрис, потирая указательным и средним пальцами висок, спустил ноги в туфли нефритового цвета на невысоком каблуке, что стояли на полу. — Люнен. Я тебя сюда привез по приказу Аргентума. Ты тут со мной заперт на один лунный цикл подальше от всей элиты Ольманди. — Звучит как изоляция, — сказал я спустя недолгой паузы. — Это и есть изоляция. Ты хоть понимаешь, что ты при Рикелле ляпнул? — Да какая разница? Никто никогда не поверит, что я сказал правду. Для всех это выглядело, как бред, который я ляпнул для унижения Эро, чтобы подчеркнуть, как он жалок. — Рикелла поверит, Сапфир. Если он хоть на минуту подумает, что Одэна и Фивилия — одна и та же дидея, он сойдёт с ума. Наш разрыв уз — это тайна не по прихоти Аурума и Аргентума. Тебе крупно повезло, что ты был в отключке, пока твоя судьба решалась. Ты не представляешь, как был зол Аргентум. Паэрис направился на выход, но мой вопрос его задержал: — Я так понимаю, вы все за меня все решили? — Ты все равно не хочешь пресекаться ни с кем из элиты Ольманди. Оккупируй комнату в Лидене, собирай своих чудовищ, вдали от светского общества и радуйся жизни, как я, когда тут проживаю. Он покинул комнату. Полагаю, последнее слово за ним. Меня выставили сумасшедшим. Даже не дали оправдаться, а просто списали со счетов. Когда цокот каблуков Изумруда затерялся где-то в коридоре, я зло поинтересовался: — Где моя трость? Один из вацарали, что вошел в комнату, как только вышел Паэрис, поджав уши, подал мне воды, присев на пол, рядом с кроватью. — Господин, не гневайтесь, ваша трость у господина Паэриса в кабинете. Вам ее принести? — Принеси, — приказал я. Я вздохнул, потирая переносицу. Может, это действительно к лучшему. Может, мне и правда пора отойти от дел Ольманди? Я занял одни из покоев в доме Лиден, которые предназначались для списанных ласточек. Мне вполне хватало для жизни небольшой неуютной спальни. Не смотря на то, что пару раз в лунный цикл Паэрис отправлял письмо, в котором я мог попросить привезти личные вещи из Ольманди, я довольствовался несколькими костюмами, пижамами, сорочками и рабочими инструментами, не желая захламлять комнату. Мои покои находились рядом с кабинетом Паэриса, поэтому я часто проводил время с ним, не прекращая перебирать роботов. Я нашел в изоляции хорошую возможность собрать более улучшенный скелет и взяться за искусственный интеллект, который я потом внедрю в самую совершенную по сборке модель. В Люнене было спокойно. Мой день начинался с завтрака в компании Изумруда, после которого мы либо расходились по своим делам, либо я составлял ему компанию. Досуг Паэриса был довольно унылым для аристократа. Первую половину дня он встречался с богачами, которые пользовались услугами черного рынка. Вторую половину он занимался документацией. Иногда эти половины менялись местами. Каждый день мало чем отличался от предыдущего: нудные разговоры со знатью, которая сидела на дваринке, сване или какой-то другой траве, обеды, отчеты, письма, вечером он ходил к Люненским мальчикам, чтобы те его развлекали, а потом ложился спать или садился за отчеты. Мне даже стало его жаль, ведь в Лидене он не просто проводил по несколько месяцев, а скорее Лиден был ему домом больше, чем храм в горах, куда он возвращался только по приказу Аргентума. Как можно две тысячи лет провести в таком темпе, работая без продыху в унылых трущобах? В отличие от него, в Люнене я был словно на отдыхе. Признаться честно, мне и правда стало лучше. Без ежедневного любования рожи Аймии, без пряток от всей элиты, я расслабился. Даже нашел в себе силы высказываться по поводу своих чувств Паэрису, который по какой-то неведомой причине, меня терпел. Все распри выводили его из себя. Присутствуя при ссорах кого-то из элиты Ольманди, он начинал безэмоционально хохотать, и как только его смех стихал, он грубо говорил: «Вы совсем тупые?» — и уходил. Сейчас у него не было возможности уйти, но реагировал он спокойно явно не из-за этого. Я не понимал, почему он позволяет делать себя причастным к моим разногласиям. Наверное, в Изумруде просто было больше добросердечности, чем я думал. Я сидел рядом с Паэрисом, который неспешно читал толстый блокнот, иногда поглядывая на бумажную плотную стену, за которой сидел аристократ. Все встречи с элитами города сводились к одному: Изумруд, прикидываясь пешкой кого-то с верхов черного рынка, говорил, что в клиентах их никто не держит, верха Элия могут покупать дурманящую траву у кого угодно, прекрасно понимая, что черный рынок — монополист. — У вас с каждым днем цены только поднимаются и поднимаются, — сказала девушка за ширмой, пролистывая контракт с рынком. — Так работает сфера. Вы хоть представляете, как тяжко после трех перехватов ночного рынка вести этот бизнес? — Неужели слух, что раньше этим заправлял Ольманди — правда? — Понятия не имею, — усмехнулся Паэрис, — Если бы мне давали посмотреть все документы, я бы тут не работал. Просто слух. И я склонен в него верить. Но мне хотелось бы не получать вопросы по этому поводу. Я не более чем материал, что просто получил возможность говорить с вами, господами высокопоставленными. Я заглянул в тетрадь Париса. И там, где он держал палец, вычитал: «Госпожа Йораша». Надо же, эта женщина тоже сидела на дваринке. Для меня желание аристократов принимать дурманящую траву — вещь необъяснимая. Я считал, что эти удовольствия довольно низки для высшего общества. Неужели в дваринке или сване можно было найти то, чего нельзя купить за виены где-то за пределами черного рынка? Я мирился, с тем, что Аргентуму было все равно, как пополнять казну, ведь я к черному рынку имел прямое отношение, как изобретатель оружия. Странно было бы критиковать другую нишу этой нелегальной индустрии. Кто-то делал травы, кто-то оружие, а Изумруд делал деньги с помощью этого добра, что, наверное, было самым сложным. — У меня есть еще дела, — громко сказал Паэрис, захлопнув блокнот. — Я услышала вас, Бенефис. Как договаривались. — Ждите письмо тогда. Как обычно. Деньги оставьте там. Аристократка послушно сделала, как он сказал, и ее вывели замаскированные люненские ласточки, накинув ей мешок на голову. Госпожу Йорашу должны вывезти на экипаже мусорщиков из Люнена и высадить в любом месте Элия. Мы с Паэрисом вышли из здания через другой вход и, накинув плащи, вернулись в дом Лиден, в его кабинет, где вацарали меняли ему свечи и зажигали новые. Рабочее место Паэриса напоминало архив или библиотеку, где хранились данные о списанных и действующих ласточках. А так же информация о сделках, зашифрованная его особым способом и некоторые другие секретные данные Ольманди. Когда мы вошли, мальчишки покинули комнату, хотя Изумруд не проронил ни слова. Лиденские ласточки знали привычки и паттерны поведения Паэриса очень хорошо, поэтому порой ему даже не было необходимости отдавать приказы. Изумруд положил вырученные со сделки с госпожой Йорашей виены себе на стол и принялся их пересчитывать, перебирая золотые бумаги с поразительной скоростью. — Тебе не надоело? Занимаешься этим изо дня в день, и ничего в твоей жизни не меняется. Паэрис оторвался от денег и уставился на меня. Он сбился, что я понял по его угрюмому лицу. Но вместо того, чтобы начать меня отчитывать, он довольно оправдался: — Это намного лучше, чем жизнь в Ольманди. Откровенно говоря, мне ваши рожи никогда не нравились. А тут все под моим контролем. Я сам себе предоставлен. — Как ты айя стал вообще, раз так нас не любишь? — О, тебе правда интересно? — он сел за стол, перекинув ногу на ногу, и, достав с мундштук, задумчиво закурил, словно он готовился к этому рассказу всю жизнь, — Это давно так было, что я почти забыл тот день, когда я примкнул к Ауруму… Знаешь, у меня с самого начала была не самая плохая для вацарали жизнь. С момента появления меня взял под свое крыло управляющий западного дворца, и он относился ко мне хорошо. Когда он получал выплаты, я даже ел с ним за одним столом. Я почти не знал невзгод рабской жизни. Да, некоторые жители дворца ненавидели меня, но я был под опекой управляющего. Убирался в его кабинетах, рылся в мусорках, искал бумаги, исписанные этими забавными цифрами, в которых ничего не понимал, и однажды управляющий поймал меня за этим занятием, предложил стать моим наставником, а я согласился. В учении начинал понимать несправедливость этой странной системы, в которой мы считались отбросами по праву появления. Тронутый добротой своего попечителя, я принял непростое решение и организовал тайное общество, которое занималось сокрытием вацарали. И был довольно в этом успешен: я выкрадывал юношей из дворцов, подстраивая их смерти, и давал возможность начать жизнь заново. Я считал, что делал благое дело: проявлял такое же благодушие, какое проявил ко мне господин управляющий. Но в один прекрасный день те, кого я спасал, и заложили меня за пару сотен виен. Меня приговорили к казни, — он смахнул пепел с мундштука, — Тогда моя вера в дидей и закончилась. Я не представлял, что мне воткнут нож в спину, те, ради кого я работал. Даже мой хозяин навещал меня и плакал, а те, кого я спасал, отвернулись. А управляющий, между прочим, из-за меня оказался в довольно плачевном положении. Думаю, ты представляешь, что ждало аристократа, у которого раб организовал подобную деятельность. И мне тогда так погано стало. Ради чего, а главное кого я все это затеял? Ради мнимой справедливости, которая не принесла ничего ни мне, ни тем более тому, кто хорошо ко мне относился? Я во все это ввязался, ради подлых рабов, которые не оценили мою жертву по достоинству. До сих пор помню нашу последнюю встречу с управляющим перед моим повешеньем. Я сказал: «Если бы у меня была возможность повернуть все назад, я бы и палец о палец не ударил, вы не представляете, как я жалею», — Паэрис вздохнул, — А потом меня достал из тюрьмы Аурум. Предложил мне работу. Я встал не за идею, а за деньги. Я прекрасно понимал, за какую сторону баррикад он меня привел, но тогда для меня это был лучший исход, если не единственный, помимо виселицы. Мало что изменилось с того момента, откровенно говоря. Разве только, я волей-неволей вынужден защищать интересы Ольманди, ведь пока я это делаю, меня не предадут. Наверное, это единственное, что не дало мне перессориться с вами и терпеть столько лет ваши беды с мозгами. — А что стало с управляющим дворца? Паэрис содрогнулся и отвернулся, выдохнув густой сигаретный дым. — Не знаю. Мне не было до этого дела ни до того, как я стал айя, ни после. — Врешь же. — Это тебя не касается, — он сложил руки на груди, — А теперь твоя очередь отвечать на вопросы. Что вообще за история вас с Рубином связывает? Я все ума не приложу, что за вину он перед тобой заглаживает. Я замешкался. С одной стороны, это было честно: обменяться частью своего прошлого в ответ, а с другой я никогда никому не рассказывал, что Эва совсем не прост. Я опустил голову. Так вот почему мне сначала показалось, что Паэрис рад моему вопросу, хотя рассказывать о своем прошлом ему явно не хотелось. Секрет за секрет. Наверное, это было честно, но укол предательства я ощутил. — Да нечего рассказывать, — смирился я, — Я был обычным жалким рабом, который ничего не умел, кроме выполнения приказов. Из других рабов со мной никто не общался. А потом появился Эва. Он меня не сторонился. Он сказал мне, что мы можем быть друзьями. И я согласился. Наши имена действительно были странным совпадением: у нас отличался всего один символ, который в именах рабов вообще предпочитали не писать. У нас не то чтобы были похожи имена, они на бумаге были идентичны. Знаешь, я никогда ничего не хотел. И дружбы не хотел, но ощутив кого-то рядом, мне уже было невыносимо одному. Я очень привязался к своему единственному другу за тот короткий период, что мы пробыли вместе. Мы сбегали на чердак, там собирали из вилок примитивные изобретения, спали вместе. Как сейчас. Только мы тогда были бедными, жалкими. Точнее я. Эва отличался от меня. Если меня мои рабские кандалы сделали робким, то его они научили хитрости и коварству. Эва умел заговаривать зубы, подстраиваться под окружающих. Эву все любили, а я был его мрачной тенью. И так бы продолжалось до конца нашей жизни, если бы однажды он не украл у господина писчего печать. Он хотел ее продать и сбежать, но не успел. Ее нашли у меня. И я взял ответственность. Не потому что хотел кого-то защитить, а потому что был безропотен, чтобы возразить. И меня наказали за кражу, — я сжал подол юбки, — В то время у писчего, у которого мы служили, гостила аристократка. Не помню, кем она была. Я ведь даже не смотрел на ее лицо. Просто стоял, опустив голову. Она подсказала ему изощренный способ наказания рабов, сказала, что мы становимся послушными, если нас подвергать определенным издевательствам. Например, она позволяет это делать ее друзьям. Предложила ему попробовать. Он послушал, — моя рука задрожала, — И я не мог это перенести. И не перенес бы, наверное, если бы у Эвы не проснулась совесть. Он выхаживал меня на чердаке. Пытаясь прийти в себя, я начал изобретать. Эва носил мои изобретения на рынок, продавал их, чтобы покупать еду. Так на нас вышел Аурум, — я выдохнул, — Но я ничего не знал. Он признался мне, что никогда не хотел со мной дружить во время нашего первого бала, как аристократов. До того момента жизнь в особняке была трагичной, но прекрасной случайностью. Я думал, что Виена- Марана так распорядилась нашими судьбами, что мы должны были стать друзьями. Но, оказалось, что это был расчетливый план Эвы для прикрытия собственных проступков. Паэрис явно был поражен моим откровением. У него не нашлось, что ответить. Он хотел прикурить, но сигарета в его мундштуке уже дотлела. Он в замешательстве стряхнул пепел. — Ты его простил? — поинтересовался он. — Иначе он айя не стал бы. Я ему разрешил. — Как у вас, оказывается, все запутанно… Как тебе однажды не захотелось всех нас послать далеко и надолго, не понимаю. — Мне? — Не мне же, Сапфир. Я ни с кем хранителей грез ни что что не дружу, даже не разговариваю по возможности. Я всегда считал, что ты глупый, раз не понимаешь, что ничем хорошим желание быть для всех удобным не закончится. Между нами бездна, Сапфир, я в отличие от тебя в яму этой бесполезной добродетели не полезу, потому что я прекрасно понимаю, что за дидеи живут в Ольманди. Я ничего не ответил, сморщившись, немного подрагивал от странного мандража, который видимо появился из-за осознания, что я только что рассказал Паэрису. Я хранил это столько лет. А правда оказалась такой легкой. Странное ощущение. Но Изумруд явно не заметил моего замешательства, высказываясь: — Поэтому я люблю цифры и бумаги. Они никогда не врут. Если я вижу, что у меня дебет с кредитом не сходится, значит, Гранат пытается меня обмануть. И это дает более правильное представление о нем, нежели то, как он подлизывается, когда деньги нужны. — Я никогда не пытался быть хорошим для всех. Я хотел быть хорошим айя. А это было невозможным в атмосфере, что складывалась в самом начале, — я вздохнул, — И ты, вопреки всему сказанному, возишься со мной в своей драгоценной обители. Изумруд ничего не сказал, только кивнул. Мне даже показалось, что понимающе. — По приказу Аурума. Он усмехнулся, из-за чего я понял, что он врет. Но лезть не стал и покинул его кабинет. Оказавшись в узком коридоре, я вздохнул. Половицы хрипло заскрипели от моего веса, но до меня все равно доносились отголоски работы ласточек: смех и лепет юношей. Однако я направился к одной из комнат бывших ласточек, надеясь, что хозяин этой комнаты внутри, но не рассчитывал на это. Если ласточки не работали, они обычно в это время спали. Я осторожно постучал, не дожидаясь ответа, я вошел во внутрь, Но вопреки атлетичный на вид юноша сидел на диване. Он воспрял, когда меня увидел, пригладил свои медные волосы, будто бы прихорашиваясь. Звали его Силь. Силь был изящным и долговязым юношей с острыми выразительными чертами лица. Такие мальчишки очень ценились во дворах, якобы за аристократичные черты лица. Поэтому он не плохо устроился в Элие. Я не помню, как он оказался в доме Лиден. Но мне и не было до этого никакого дела. — Господин Маэфие, присядьте, испейте со мной чаю. Я сел рядом, почти вплотную, а он облокотился на плечо, разливая магией нам по чашке. И я не отпрянул. На удивление прикосновения Силь не приносили мне привычного дискомфорта, что я испытывал от аисэ в Ольманди. Возможно, потому что Силь был похож на Эвидтэль. Как внешне, так и характером. Он был спокойным и кротким, беспрекословно меня слушался, и молчаливо слушал, когда я говорил. Красиво пел, его спокойный тембр меня почти убаюкивал. Я отпил из чашечки не вслушиваясь в его ненавязчивый говор ни о чем и обо всем одновременно. Мальчишки из Лидена умели расслаблять. В их компании казалось все намного проще. Проблемы казались неважными, мелочными, а если нет, прекрасные нимфы составляли компанию в этих непростых размышлениях. Я прикрыл глаза, запрокинув голову. — Силь, я посплю. Он мягко взял мою руку и принялся ее массировать. От прикосновения мягких, нежных, теплых юношеских рук я даже зевнул. — Вы плохо спите, господин? — Много нервничаю. После этого болит голова и хочется отдохнуть. — Может вам подготовить купель? Я помогу вам принять ванну. — Не стоит. Просто поговори со мной. Твой голос так успокаивает. Силь принялся нашептывать что-то мне на ухо. Я даже не вслушивался. Просто задремал на диване, пытаясь прикинуть, сколько еще мне в Лидене оставаться. Кажется, половина срока, оговоренного с Паэрисом, прошло. Остальная часть лунного цикла пролетела так же. Я не сказал бы, что быстро. Скорее однотонно. После разговора с Паэрисом я чувствовал себя странно, будто меня лишили какой-то моей части. Очень важной. И с моих плеч упал странный, до этого неведомый, груз. Я даже не подозревал, что у меня этот груз был. Может, мне действительно стоило рассказать кому-нибудь, что у меня на уме? Паэрис, возможно, не лучший слушатель, но разве это важно, если мне стало чуть легче? Я долго думал, почему я раньше этого не делал. Да, я боялся, но не мог понять чего: отторжения других айя или разрушить образ Эвы? Не в их глазах. В своих. Я был счастлив жить в иллюзии, в которую добровольно себя погрузил, чтобы не выходить из комфортной среды. Но, когда невольно покинул свою привычную зону, осознал, что там не так хорошо, как мне казалось. И отныне у меня был выбор: вернуться в счастливый морок. Или остаться в унылой реальности. В этих размышлениях я проводил все время, пока мы с Изумрудом не вернулись в Ольманди. Я никогда за две тысячи лет настолько долго не был разлучен со стенами этого храма. Однако, к собственному удивлению, не испытал никакой светлой тоски от воссоединения с этим белесым величественным зданием. Заприметив в окно Эвидтэль, что стоял на крыльце, я и вовсе расстроился. Когда дверь экипажа отворилась, я замер, не желая выходить. Паэрис приметил это и спросил: — Что случилось? Не хочешь с Рубином разговаривать? Я ничего не ответил. Изумруд цокнул и спешился с экипажа, а я поторопился следом за ним. Паэрис беспрепятственно прошел в храм, даже не удостоив Эвидтэль взглядом. Теребя подол платья, я попытался, как и Изумруд, проскочить мимо, однако он, как не в чем не бывало, подошел ко мне, обеспокоенно заглядывая в глаза. — Эфа, я так рад, что ты вернулся, — когда я ничего не ответил, он вздохнул и сказал: — Пойдём готовиться ко сну. Я опешил. Эти слова меня ввели в ступор, будто Эва вовсе не мог мне ничего подобного сказать. Словно не заметив моего замешательства, Эва потащил меня в покои, а я, будучи не в состоянии сопротивляться, отправился за ним. Эвидтэль помог раздеться, умыться, помыться и переодеться в пижаму: шёлковую сорочку. А я сидел, не в состоянии и слова вымолвить. Но он заговорил первым: — Я соскучился. Я отстранился, зажмурился, потирая пальцами переносицу. Все так обычно. Так, как было две тысячи лет. Но почему-то мне так тошно и погано. Будто это все было неправильно. Словно Эва не должен был сидеть тут, купать меня, одевать, расчесывать волосы, но он здесь. Потому что я ему позволил. — Эва, давай разойдемся, — сказал я, наконец, собравшись с мыслями. Его привычная полуулыбка тут же пропала с бледного лица Эвы. — Почему? — Я тебя не простил. Я просто прятал эту ненависть. А теперь нашел. И не знаю, как от нее избавиться. Я пытался. Не получилось. Прости. Этих слов было достаточно, чтобы непонимающие глаза Эвы наполнились слезами. А я отвернулся, чтобы не видеть его разочарования. Он столько лет пытался загладить передо мной свои ошибку. А я говорю, что это все не имело значения, что мне до сих пор больно, и я не хочу с ним иметь дела после стольких лет его раскаяния. — Давай хотя бы завершим проект с роботами, — сказал он тих, явно пытаясь так звучать более уверено, но его голос все равно дрожал, — Я обещал тебе. Я кивнул. Эва держал меня за руку, негромко плакал, зажимая рот свободной ладонью. А я не знал, куда мне себя деть. Я хотел, чтобы он исчез. Просто пропал, чтобы мне не приходилось смотреть на него рыдающего, коим я его не видел уже две тысячи лет. Ведь он держался с тех самых пор, как признался в своей неискренности. Однако, в отличие от того злополучного вечера, теперь я чувствовал себя виноватым. Я не испытал облегчения. Почему ты плачешь? Это же мне должно быть больно. Это я должен плакать. Это мне должно быть обидно. Это я столько лет гасил свои эмоции, ради мнимого мира на этой горе. И к чему то привело? Я отстранился от Эвидтэль, открыл мансардное окно и достал из портсигара сигару. Пытаясь ее зажечь, я обернулся, Эвидтэль в моей комнате уже не было. Какие до странного знакомые чувства: потерянность и омерзение. Я будто в подобной ситуации уже оказывался, но не могу вспомнить когда. Это такое призрачное воспоминание, что будто оно даже происходило не со мной. И с кем же я так ссорился? И почему я не могу вспомнить. Магией я подтащил к себе шкатулку и незамедлительно открыл ее, рассматривая маленький ключ. Тот самый, который мне подарил Эвидтэль в первый день тут. Тогда я еще не был айя. Я не знал, что я перешел порог этого храма, чтобы лишиться связи с Мараной и стать аристократом, растачивая казну Ольманди. Я не подозревал, что моя судьба была предрешена с самого появления здесь. Когда я был аисэ, я дорожил этим подарком, хотя даже не знал, что это ключ от комнаты Эвидтэль. Я замахнулся. Бросил. Ключ блеснул в лунном свете и скрылся где-то в цветочных кустах нашего двора. Наверное, аисэ найдут его, когда будут ухаживать за садом. А может нет, я не знал. До того, как я спустился с подоконника, я заметил, как в комнате Эвы загорелся свет. Вопреки нашему тяжелому разговору, наше общение с Эвидтэль сошло на холодное. Пересекаясь в храме мы игнорировали друг друга. А в мастерской общались коротко и по делу. Непривычно. Я прятал свою неловкость за отреченностью. Однако каждую ночь я смотрел в окно его покоев, наблюдая, спит ли он со светом. И каждый раз, когда обнаруживал, что да, мне было совестно. Без Эвы было странно. С тех пор, как я стал айя, меня никогда не окружали аисэ. Меня мыл Эва, одевал Эва, будил Эва. А теперь мы ведем себя так, будто не жили в одной комнате две тысячи лет. В мастерской мы и вовсе общались, как подмастерье и мастер, которые впервые встретились. И от этого было тоскливо. Непривычно. Как не было даже в Люнене. Наверное, потому что в доме Лиден был Силь, похожий на Эвидтэль, у которого я проводил особо тоскливые вечера. А сейчас я вынужден возвращаться в комнату, в которой никого не было. Но, помимо этого, все шло своим чередом. Наша работа в мастерской шла более гладко, чем до нашей ссоры. Странно, что в холоде пропала необходимость что-то друг другу доказывать. Я соединил примитивный искусственный интеллект, что сделал в Люнене, с корпусом, который собрал еще до того, как меня изолировали. Но робот не заработал. Мне пришлось перебирать электронную микросхему, чтобы понять в чем проблема. Эвидтэль в это время возился с аккумулятором, искоса на меня поглядывая. — Паэрис через уезжает через половину лунного цикла. Ты поедешь с ним? — внезапно спросил он. — Не знаю, — отречено ответил я, — Мне нравится в Люнене. Там по крайней мере не приходится контактировать с Алмазом. И с вами. — А другие айя тебе что сделали? Ладно Алмаз, ладно я, но как же твоя работа? Ты же не просто механик, ты правая рука Аурума. — Я надеюсь, Аурум меня поймёт. Эвидтэль засунул аккумулятор в скелет с чрезмерной силой. Я содрогнулся и уставился на него разъяренного, нависшего над роботом. Глаза куклы вдруг загорелись, крылья затряслись. Эвидтэль отпрыгнул. Тогда кукла встала на ноги и осмотрелась. Задержав взгляд сначала на Эве, потом на мне. Я осторожно проскользил по стенке, добравшись до рабочего стола, не сводя с робота взгляд. Взял первую попавшуюся тетрадь, и кинул в машину. А та одним простым отточенным движением поймала ее. У робота был искусственный интеллект, который я собрал в Люнене. Но я не понимал грань, на которой находились возможности механического мозга. Не представлял, почему он так на меня реагирует. Может, потому что одна из его микросхем была у меня в руке? — Отдай, — приказал я. И он послушался. Даже поклонился, когда тетрадь оказалась у меня у руках. Мое удивление быстро сменилось, облегчением, из-за которого даже выступили слезы. — У меня получилось. Он работает, Эва! Эва моего восторга не разделял. Его лицо было мрачнее, чем когда либо на моей памяти. — Поздравляю, — холодно сказал он и вышел из мастерской, громко хлопнув дверью. Я, как ни в чем не бывало, открыл тетрадь, пробежавшись по своим старым записям. — Ты прототип Делима, — произнес я, когда нашел запись. Делима поклонился. Это должно было быть радостным событием для меня и Эвы. Но почему я не чувствую ничего? У меня внутри только пустота и разочарование. Я пришел к тому, к чему стремился. Я сделал металлического солдата. Но почему достижение моей цели не принесло мне удовлетворения? Почему мне так тоскливо? Я сгорбился, обняв себя, сжимая в руке пересобранную плату. Я долго стоял так, пытаясь прийти в себя, вынести свое разочарование куда-то на задний план. И, когда меня чуть отпустило, я подошел к закрытому шкафу, где стоял прототип собранный Эвой и вставил деталь, что была у меня в руках. Зеленые глаза робота загорелись. Все шесть рук затряслись. Он солдатом вышел из шкафа и поклонился. А это Эмер. Но я опять ничего не испытал. Почему? Почему? Я схватился за волосы. Почему я ничего не чувствую? Мои изобретения не вызывают у меня приятного чувства завершения. Даже крупный проект, на который я потратил больше полугода, не подарил мне эмоций. Я нервно захихикал, пытаясь унять нарастающую истерику. Мне стало не хватать воздуха. Я поднял голову, заприметив что роботы будто смотрят на меня. На мгновение мне показалось, что в их безэмоциональных огнях, что имитировали глаза был какой-то отголосок волнения. — Простите меня… Пожалуйста, простите, — обратился я к ним. Вряд ли они понимали, почему я извиняюсь. Вряд ли могли мои извинения принять. Но мне на удивление стало легче. Голова гудела от еще не до конца отпустившей меня истерики, но я попытался сделать несколько глубоких вздохов, чтобы успокоиться. Они создавались не для моего удовлетворения. Они создавались для защиты храма. Для защиты тех, кто не хочет защищать меня. Наверное поэтому я и не рад. На меня накатила огромная волна разочарования, просто потому что моя работа оказалось бессмысленной. Однако это никак не отменяло моей безграничной любви к всему, что я делаю. Я любил револьверы, я люблю меха-париш и прочие свои менее значимые изобретения. Даже если они меня калечили. Даже если они не принимались Элием. Даже если они не принесли мне ничего кроме боли. Собравшись с мыслями о неутешительных итогах своего проекта, я вышел из мастерской. Но не успел отойти, как встретился с тем, кого мне уж точно не хотелось видеть. Алмаз, облокотившись на стену, словно чего-то ждал, и, заприметив меня, перегородил путь. Меня затрясло, из-за знакомого чувства страха. Я боялся Аймию. Боялся так, как в первую нашу встречу. Глаза его были такие же холодные и пустые. — Что я сказал не так? Почему Изумруд сказал, что я поступил как мудак по отношению к тебе? Почему ты вообще просишь Изумруда читать мне морали? Я не отвечал. Я не мог и слова проронить. Ни звука. Мне хотелось исчезнуть. Или убежать. Лишь бы не встречаться с его жестким, беспощадным взглядом. Я попятился, но Аймия схватил меня за плечо. Его тонкие пальцы иголками впились в мою кожу. Я чувствовал леденящее прикосновение даже через пышный слой одежды. Но, будучи не в силах, отбросить от себя атлетичного военого, я, что есть мочи, закричал: — Не трогай меня! В ушах зазвенело. Алмаз содрогнулся, чуть ли не согнувшись пополам, зажав рукой ухо, а когда отнял ладонь, на ней сияла серебряная жидкость. Тонкая струя стекла по его шее, пропитав его одежду в области плеча. — Святая Марана, я оглох, — сказал он, пытаясь вернуть кровь в ушную раковину, — Да что ж… Ты зачем орешь-то? Я даже не заметил, как к нам приблизился Изумруд, который ночной кружевной косынке выглядел он как-то нелепо и непривычно. Хотя выражение его лица было грозным и недовольным. Его появление меня невольно успокоило. Я отпрянул от Алмаза, пытаясь успокоиться. Паэрис грубо схватил Аймию за локоть и строго приказал: — К Агату иди. — Но ты сам сказал… — Я сказал тебе подумать над своим поведением, а не идти конфликтовать, — перебил его Изумруд. Аймия покачнулся, скривив лицо в какой-то непонятной эмоции, и ушел, вытирая кровь. Как только Алмаз скрался из поля нашего зрения, Изумруд потащил меня в свой кабинет, где на столе уже стоял чайник с чашками. Он усадил меня в кресло в гостевой зоне и принялся суетливо наливать чай, аромат которого наполнил комнату. Когда Паэрис подал чашку, я, наконец, высказался: — Ты заберешь меня в Лиден? — Ты не помирился с Рубином? — поинтересовался он. — Мы решили закончить проект и разойтись. Проект закончили. Изумруд посмотрел на меня как-то странно. А может я не мог ничего прочитать в его взгляде. У меня не было настроения, чтобы разбираться в его поломанных эмоциях. — Почему? — вдруг поинтересовался Паэрис, — Ты две тысячи лет назад его простил. Что изменилось сейчас? — Я просто устал делать вид, что все хорошо. Я никогда не был тем, за кого меня считают. Я был явлен в этот мир рабом. Жалким, робким и ничтожным. Я никогда не мог за себя постоять, просто принимая всю бренность существования. Полностью осознавая, что мой народ Марана просто не наделила никакими качествами, за которые я мог бы считаться хоть кем-то. Калолинэ были основой государства. Они занимали высокие ученные должности. Великие умы Элия, которые не только обучали эро, а являлись основной частью элиты. Им в благодать даровали земную академию. Цуваи стояли у истоков охраны жизни острова. Они были хранителями порядка, основой судебной системы. Им был в благодать дали суд Норева. Воианы отвечали за уход из жизни. Они погребали дидей. Уединяли их с Мараной. В том числе они хоронили и правителей. Они стояли за храмом покоя. И в каждой благодати мужчины и женщины существовали в относительном мире. А вот вацарали свою благодать не поделили. И так получилось, что женщины встали во главе землеводства. Они стали заведовать полями с посевами, фермами, рыбалкой и садом ветренной погоды — их благодатью. А мужчины стали рабами. И в тот момент мне ничего не оставалось, кроме как смириться, как и тысяче других вацарали. Я никогда не был сильным. Я никогда не должен становиться айя. Я должен был умереть, будучи рабом в поместье, повесившись в прачечной на сушильной веревке, не сумев справиться с осознанием, как надо мной надругались в наказание. Но меня остановили. И вытащили. Сначала из петли, потом из поместья. И я просто плыл по течению. И раз здесь меня здесь ничего не держит, возможно, мне стоит уйти. Я начал ждать, когда смогу уехать. У Изумруда было немного дел, но в Ольманди он работал не столь усердно, как в Люнене, будто до последнего прокрастинировал, чтобы задержаться. Меня это раздражало. Я хотел побыстрее уехать, а он не просто не спешил, а еще и использовал меня, как помощника. И, когда Паэрис сказал, что сегодня мы уедем, я обрадовался. Даже сам вызвался забрать травы у Агата, которые нужно будет продать в Люнене. Я вошел в лабораторию Агата. Там как обычно, пахло какими-то цветочными и химическими отварами, из-за чего я даже поморщился. Уж очень резким был запах. — Я за дваринкой для Паэриса, — сказал я, прикрыв нос рукавом. Агат обернулся не сразу, только когда прикрыл колбы стеклянной крышкой и снял тканевую маску. — И тебе привет, Сапфир. Спасибо, что соизволил нас навестить впервые за лунный цикл своего пребывания в Ольманди. Я захлопал глазами и отвел взгляд. — Давно не виделись, да… Цайора поднял очки на макушку и помахал перед лицом, будто отгоняя что-то от себя. Он неторопливо принялся снимать защитную одежду, когда вдруг заговорил: — Слушай, Сапфир, ты можешь относиться к Алмазу, как угодно, но я тебе ничего не сделал. Не мне тебя за что-то осуждать. Ты знаешь, что за моим прошлым та еще аморальная история кроется. Ты мои секреты знаешь, я твой. — Ты про то, как ты убил пави? Цайора кивнул, отложив рабочий халат. — Я понимаю, что с нашим нынешним положением, мой секрет кажется странным, но мне до сих пор тяжело признаться, что однажды я убил просто потому что хотел выплеснуть свой гнев. Это был для меня огромный шаг назад, как для образованной дидеи: забыться в своем горе и удариться в зверство. Помнишь, что ты мне сказал, когда я этим поделился? — Помню. Но дело не в этом. Не в секретах, — сдержанно сказал я. — Это не важно, Сапфир. Перестань переживать из-за Алмаза. Он этого не стоит. Мы все друг о друге знаем явно больше чем хотелось бы, но вынуждены хранить секреты и жить с этими знаниями. Я не нашел, что на это сказать. Я не мог признаться, что дело не совсем в том, что мой секрет был рассказан. Причина крылась намного глубже, в том воспоминании грезы, которую из всех айя никто не видел. И почувствовал себя потерянно. — Я просто хочу побыть в Лидене, поэтому решайте свои проблемы без меня. Цайора вспорхнул на кресло за свой рабочий стол. Он деловито стал перебирать бумаги, лазая по ящикам, и достал ключ, который протянул мне. — Будешь в Лидене, воспользуйся. — Что это? — Ты же знаешь, что раньше Лиден был моим домом. Там до сих пор есть мой старый кабинет, поройся там, — он поднялся встал, — А дваринка у Оникса. Спрятал там от Граната. Пойдем. В мастерской Ревелики никого не было. Агат вошел в мастерскую, как ни в чем не бывало, и стал искать спрятанные от Граната травы. Цайора недолго бродил по комнате, заставленную картинами, гипсовыми фигурами, но обнаружив в груде старой плитки черный потертый чемодан, он прибодрился и воскликнув: — Вот она. Я взял увесистый саквояж, оценив, какое количество дурманящих трав там может находиться. Интересно, сколько высших аристократов можно убить этим количеством? Мой взгляд задержался на кусках кафеля, среди которого лежал чемодан. Мраморные квадраты нейтрального цвета, очень походящие на те, которыми отделаны наши купальни, показались смутно знакомыми. Будто я не просто где-то видел грубые царапины, которыми испорчены куски этой плитки, а по какой-то причине запомнил их. Приподняв один из кусков кафеля на уровень лица, я обомлел и чуть не выронил его, когда мои руки затряслись. — Что с тобой? — поинтересовался Агат. — Это плитка, испорченная Нирией в день его смерти? Почему она до сих пор тут? Почему на ней выскоблено имя Вэары? Агат закашлялся, подавившись собственной слюной, и схватился за одежду на груди. Но когда пришел в себя, вытер слюну с уголков губ и спросил: — Откуда ты узнал, что там написано? — Прочитал. — Ты как эти каракули разобрал? Я неловко поднял плитку на уровень глаз и отодвинул на расстояние вытянутой руки. Агат захлопал глазами. — Я не додумался, что нужно смотреть с проекции лежащего. — Что ты там делаешь? — рявкнул Ревелика, ворвавшийся в кабинет. Он выбил из рук кусок плитки и упер руки в боки, гневно пялясь на меня. — Это плитка из купальни, которую испортил Нирия? Зачем ты ее хранишь? Больше года прошло с его смерти. Почему на ней выскоблено имя Вэары? Ревелика нервно облизнул губы, и я даже заметил в его взгляде отблеск паники. Но, вернув себе самообладание, жестко отрезал. — А это не твое дело, Сапфир. Вот именно, что со смерти Нирии прошел год, а ты даже не удосужился уточнить причину гибели. А теперь ты роешься в моих вещах и что-то предъявляешь. Я обомлел, прижав к себе чемодан. Я не уточнял, потому что думал, что это очевидно. Да и не хотел в это углубляться. — Разве он не совершил самоубийство? — поинтересовался я, прочистив горло. — Совершил. Только он это сделал, находясь в измененном сознании, потому что оказалось, что с момента операции на глаз, он не слез со сваны и продолжал ее употреблять. Я не знаю, почему дидея, которая находилась под действием дурманящей травы, выскоблила имя Аргентума. Может ему в бреду почудилось. Я не знаю! Да и что это меняет, Марана тебя дери?! — Чтобы ему почудилось, он должен был знать все. Какие документы прятал Шаврамэ, и что именно из-за того, что Аргентум их искал, ему и доставалось, но разве Нирия это знал? — Сапфир, ты сейчас ищешь смысл там, где его нет. Чего ты пытаешься добиться этим допросом? Обвинить Аргентума в чем-то? Не слишком ли для предателя? Забирай чемодан Паэриса и уходи. — Для предателя? — замешкался я. — О, неужели тебе никто этого не осмелился сказать? Все Айя так думают, из-за того, что ты озвучил во всеуслышанье наш секрет. Но я просто считаю тебя сумасшедшим, потому что ты наорал на Рикеллу, поссорился с Рубином, разорвал Алмазу барабанную перепонку. К горлу подступил ком, который не давал мне выдохнуть. Меня затошнило. Голова закружилась от нехватки воздуха. Я знал, что меня будут презирать и ненавидеть, что я буду куклой для насмешек, что айя перестанут воспринимать меня как равного. Но почему мне так больно это слышать? Я выбежал в коридор, волоча за собой тяжелый чемодан, не обращая внимания, как меня окликнул Цайора. Я ворвался в свою мастерскую, пытаясь отдышаться. Я грохнулся на пол, прижав к себе саквояж. Завтра я уеду. Все будет хорошо. Все будет хорошо. Я шептал это как молитву, будто Марана могла меня услышать. Но не надеялся, что она будет столь благосклонна к детям, которые от нее отказались. Во мне теплилась надежда, что может Марана настолько добра, что простила нам этот проступок. Однако каждый раз не получая никакого облегчения, обращаясь к нашей госпоже, вера тлела, как угольки в камине. Жаль я не смогу встретиться с ней, чтобы спросить. Никто из элиты Ольманди не сможет. Просидев так, шепча ее имя. Даже успокоился. Наконец поднялся на ноги и вышел из мастерской. Не сразу заметил, что Делима и Эмер, находившиеся там, последовали за мной. Уж слишком был поглощен своими мыслями. Только когда я вышел в главный холл, услышал, как они ковыляют следом со свойственным им металлическим скрежетом. Вдруг двери открылись. В зал с важным видом пошел его Святейшество Рикелла, так невозмутимо, будто Ольманди был его дворцом, который он мог посещать беспрепятственно. Встретившись со мной, он даже не затушевался, словно это меня тут быть не должно. Он явно был не рад меня видеть. Одарив меня ненавистным взглядом, с порога заявил: — Я хочу встретиться с Аурумом Фивилией. Выглядел Рикелла грозно, властно. Он очень отличался от того, как он выглядел после смерти Одэны, будто ожил, отойдя от траура, вернув себе величие, что дано ему по праву появления. Звон шарниров Эмера выбил меня из ступора. Я опустил подол фрака, который сжимал, чтобы успокоиться, и выпрямился, облокотившись на трость, а парящий за мной чемодан приземлился рядом с Эмером. — Аурум Фивилия уже омылся. После ванны юноши вацарали готовятся ко сну и не могут принимать гостей. — Скажите, что я хочу с ним поговорить. — Прошу, прощения, Святейшество Рикелла, но Аурум не выйдет до утра из своей спальни. Я отворил магией дверь, недвусмысленно выпроваживая его вон. Эро явно это задело, что я понял по нервно содрогнувшемуся уголку его губы, и раздраженному движению уха. — Ты смеешь перечить мне, свету Мараны? Почему вы, юноши вацарали, так тупы и безрассудны? Кто наделил вас правом идти против эро? — Аргентум запретил вам являться в Ольманди. Весама запретил вам лезть к нам. Но вы продолжаете. Не много ли вы себе позволяете, требуя Аурума в такой поздний час? За кого вы принимаете юношей вацарали? И за кого вы держите нас, айя, рассчитывая, что имеете право указывать? И уж тем более драться со мной на территории вацарали? Вдруг один из роботов отлетел в стену с громким грохотом. От удара шарниры треснули. Обшивка лопнула. Его корпус надломился в нескольких местах. Когда Эмер упал на пол, я услышал, как провода полопались. Перед тем, как выключиться, он попытался броситься ко мне, как будто вымаливая о помощи. Последний импульс погибающей машины, из-за которого у меня в горле встал ком. Я крепко сжал рукоять трости, наблюдая за своим покалеченным детищем. — Драться я еще не начинал. Я эро. Сам свет Виены-Мараны, несущий ее волю. А вы лишь бывшие рабы, которые зубами вцепились в кусок власти, что вам кинула Ростана, — кричал Рикелла. Но я даже не толком не слушал его, наблюдая, как в предсмертной судороге пальцы Эмера тянутся ко мне. Он не может хотеть жить. Он машина. Но было в этом жесте что-то несвойственное механизму. А его просто разбили, приняв за технологическое недоразумение, что вышло из-под моей руки. И теперь я никогда не смогу понять, что в его механизме заставило так поступить. Я выставил руки перед собой. Голова Эмера, поддавшись моей магии, приземлилась прямо в ладони. Я мягко обнял металлический череп, который был на удивление легок, поэтому я переложил его в одну руку, облокотившись на трость, и загородил собой Делиму. — Да, вцепились! А вы, элийская падаль, все никак смириться с этим не можете! Вы думаете, я вас боюсь? Боюсь того, кто сам запрашивал поддержку у Ольманди? И, кстати, ее получил. Это даже звучит смешно! Рикелла опешил, но лишь на мгновение. — Передайте Фивилии, — приказал Рикелла и протянул письмо, но я, резко вздохнув, разорвал его магией на две половинки, даже не взяв в руки. — В следующий раз проявите должное уважение. Тогда, возможно, я выполню вашу просьбу. Он замахнулся, явно чтобы сбить меня с ног силой порождения, но я отбросил голову Эмера, заставив ее парить в воздухе, взял рубиновую трость в обе руки и замер в полной боевой готовности, будто моя опора была оружием лучше двуручного меча. — Я калека, но я могу за себя постоять, как и любой другой айя. Я правая рука Аурума. И если вы тронете меня, Ольманди вам этого не простит. Рикелла одарил меня гневным взглядом. Но, видимо, осознав, что действительно перегнул, послушался. Он отступил и покинул храм, больше ни слова не проронив. Когда я захлопнул за ним дверь, я упал на пол, принявшись собирать разлетевшиеся гайки. Меня не волновало, что обо мне подумает Рикелла и простит ли он мне подобную дерзость. Я уже не часть Ольманди. Я списанный айя, признанный предателем. Даже Аурум не стал таковым, когда нарушил нашу клятву. Из ротонды, в которую выходили покои элиты Ольманди, спустился Изумруд, поправляя свою шляпу, с полей которой свисали золотые бусы. В руках у него была небольшая кожаная сумка с вышивкой. Его лисица бежала за ним, когда обгоняла Изумруда, накрывала нос лапами и скулила, поджимая уши. Паэрис взял лисицу на руки, но явно не потому что она ему поднадоела, потому что заприметил бардак в зале и явно побоялся, что его драгоценная зверушка поранится. — Я попросил тебя же просто забрать травы. Что опять произошло? — Рикелла сломал Эмера. — Тут был Рикелла? А почему, — он огляделся, — А где все? Почему ты один тут с Рикеллой разговаривал? — Полагаю, я проигнорирован, потому что я теперь не часть Ольманди… Ты знал, что меня считают предателем? — Не знал, — оскалился Паэрис, — Кажется, наш отъезд придется отложить. Приберись. А я поговорю пойду с остальными, узнаю, что они там надумали. Паэрис покинул зал. И только когда я перестал слышать фырканье и смех лисы, я магией собрал все разлетевшиеся детали. Некоторые из запчастей оказались бесповоротно раздробленными и расколотыми. В основном это были микросхемы, шарниры и стеклянные элементы. Я вернулся в мастерскую, пихнув детали в ящик. До утра я не спал, сидел в мастерской, навалившись на сундук, в ожидании, что сейчас придет Изумруд и наконец скажет, что карета нас ждет. Так и произошло, но уже ближе к рассвету. В отличие от меня, Паэрис поспал. Выглядел он бодрым. Хоть и уж очень недовольным. Наверное, из-за разговора с элитой Ольманди, который закончился настолько скверно, что он чуть ли не приказал мне спускаться, хотя раньше был явно не в восторге от мысли, что я поеду с ним в Люнен. Молча загрузив багаж с моими вещами в карету, мы отправились в дом Лиден. Из-за того, как экипаж неспешно двигался, я задремал, но все равно заметил, как пышные роскошные леса близь Ольманди сменились величественным Элием. Когда приоткрыл глаза, понимал, что мы миновали изящные башни и богатые дворцы, и прибыли в гиблый Люнен: мертвое место, наполненное разрухой и бедностью. Место, куда сбегались все отбросы Элийского общества: дидеи с низкой силой порождения, преступники и прочий мусор. Люнен и Элий разделял большой мост, под которым текла река из зловонной гнилой жижи: канализационные стоки. Эту реку я считал символической чертой меж элитой и низом. Когда мы ее пересекали, карету неприятно тряхнуло, из-за грубой укладки брусчатки, из-за чего я ударился затылком о подлокотник и поднялся, потирая место ушиба. Паэрис в это время пересчитывал мешочки с дурманящей травой, не обращая внимания на мое сонное мычание. К тому времени, когда я оклемался карета остановилось у дверей Лидена. Я спешился, осматривая пасмурное небо, и вытащил магией ящики: один со сломанным телом Эмера, второй со спящим Делимой, — и багаж. Я не стал задерживаться на улице. Направился в свою комнату, там разложил свои вещи. Ящики с роботами выглядели уж очень нелепо в этой маленькой комнате, но стол я вынес в коридор, выложив на крышку сундуков все письменные принадлежности. А чемодан с вещами я пнул под кровать. Мне не хотелось его распаковывать. Вдруг в дверь постучались. Я не не успел ответить, как ко мне в комнату вошел Силь в одной лишь ночной рубашке. Он неловко замялся в двери. Хоть я разрешил ему заходить ко мне без предупреждения, ему явно было неловко пользоваться этой привилегией. Сейчас, наверное, особенно, после моего отсутствия. — Я не нарушаю вашего уединения, господин Маэфие? Мне захотелось поздороваться, — наконец произнес он. — Нет, я рад тебя видеть, Силь. Спасибо, что проснулся ради того, чтобы встретить меня. Он улыбнулся и обнял меня, уткнувшись в грудь. Быстро отстранившись, он перевел взгляд куда-то за мою спину. — А что это за ящики? — Это мои последние изобретения. Когда я в прошлый раз был тут, собирал порой. Хочешь посмотреть? — Конечно. Как только я открыл ящик с Делимой, красные глаза робота загорелись, и он поднялся, осмотревшись вокруг. Силь, кажется, немного испугался. Он попятился, поджав уши. Но я сделал вид, что не заметил и принялся за объяснение: — Это солдаты для защиты Ольманди. Если мне удастся собрать того, который в другом ящике, я оставлю одного в Лидене. Силь сел на кровать, наблюдая за роботом, который так же с интересом следил за ним, когда вдруг поинтересовался: — Зачем, господин? Вы думаете, что мы не можем себя защитить? Вы бы видели, как Виниль выносит обнаглевших аристократов из Лидена. — Я об этом не подумал, представь. Для меня все аисэ вне зависимости от статуса и положения — беззащитные дети Виены-Мараны. — Тогда, может вы его господину Паэрису подарите для помощи? — Хорошая идея. Я заглянул в ящик с поломанным Эмером. Осторожно принялся доставать от туда детали. Выложил все шесть рук вокруг треснувшего тела, сразу записывая, какие детали бесповоротно утеряны или сломаны. Составив полный список, я оглянулся на Силь. Он задремал на моей кровати. Наверное, не выспался. Я встал и почувствовал, что ноги у меня затекли, но, прихрамывая, я добрался до кабинета Паэриса. Изумруд сидел за своим столом, что-то записывал в блокнот, прерываясь на счеты, и, закончив какое-то вычисление, магией выводил цифры на таблице, что лежала чуть поодаль от него на постаменте. Уши Паэриса содрогнулись, но головы он не поднял, не отрываясь от бумаг, поэтому я начал разговор первым. — Ты уже расположился? Паэрис откинулся на стуле, сложив руки на груди, но магией писать продолжил. — Мне нечего располагать. Это ты тут временный житель. Я почти две тысячи лет живу в Люнене. — Но у тебя же была с собой какая-то сумка. — А, — Паэрис махнул рукой, и та самая сумка оказалась у него в руках, — Не хочешь прогуляться до люненской ямы? Это выкинуть надо. — А что это? — Оникс попросил выбросить. — Зачем Оникс попросил тебя что-то выкинуть в Люнене? Паэрис развел руками. — Не знаю. Не задавался таким вопросом, — он склонился над столом, — Тебе не интересно, о чем я разговаривал с другими айя? — Не очень, — ответил я, — От Оникса достаточно услышал. — Нашел, кого слушать… Дидею, которая без дурманящей травы не может выполнять свою работу? — Ты после разговора с ним тоже был довольно угрюм. Ну, утром, — уточнил я. — Да раздражает меня это логово серебряной элиты, которая давится дурью. Я поэтому и попросил тебя за травами сходить. Я Оникса, Граната, Яшму и Агата никогда не любил. Мог бы конечно сказать, что не понимаю за какие такие заслуги они стали айя, но ведь слукавлю. Откровенно говоря, мне были интересны причины его ненависти, но спрашивать не стал, потому что подозревал, что если он ответит на мои вопросы, я буду вынужден все-таки выслушать его итоги разговора с Ониксом. Я забрал сумку и заглянул во внутрь, но, заметив знакомую плитку, я обомлел. Мои пальцы чуть не разжались. — Что такое? — поинтересовался Изумруд, заметив мое замешательство. — Тут что-то не так, — сказал я, крепче сжав ткань холщового мешка, — Паэрис, что сказал тебе Оникс, когда отдал это? Паэрис встал из-за стола, теребя рукав своей блузы, будто пытаясь вспомнить. — Я был так зол, что вообще его не слушал, после того, как он отдал мне сумку, — Паэрис нахмурился, а потом, будто что-то вспомнив, в удивлении поднял брови, — О, Святая Марана, он просил, чтобы я тебе об этом не говорил. — Это старая плитка из купальни. Испорченная, поцарапанная. Ты помнишь же, почему у нас в купальне последний раз меняли плитку? — я отдал ему сумку, — Я увидел ее в кабинете Ревелики вчера ночью, когда забирал траву. И заметил на ней кое-что. Оникс взбесился и выгнал меня. А тебя попросил ее выкинуть, а мне не говорить. Тебе не кажется это странным? Почему после того, как я нашел на ней кое-что, ему понадобилось срочно ее выбрасывать, хотя она год лежала и не мешала ему? Я мои желваки содрогнулись и напряглись. Я не знал, о чем Изумруд разговаривал с Ониксом и другими айя, как и не знал, с какими мыслями он лег вчера спать. Мне оставалось лишь предполагать, что ему наплел Ревелика, и как из-за этого Изумруд может начать ко мне относиться. Изначально, мне показалось, что на Оникса он злился больше, но не исключено, что он, как и другие айя, поменяет свое мнение. И, признаться честно, я не знал, как я отреагирую. Расплачусь ли я, что единственная дидея, которая сейчас меня поддерживает, отвернется? Или мне будет все равно, потому что я не настолько близок с Изумрудом? Я сжал руки в кулаки, готовясь к его ответу, когда Паэрис проронил: — Ты прав. Это странно. Я не поверил услышанному. На мои глаза навернулись слезы. И я переспросил: — Ты мне веришь? — Я всегда верю фактам. А они таковы: Оникс отдал мне эту плитку сразу после того, как ты нашел ее в его кабинете, и сказал срочно избавиться. Вывод: нас держат за идиотов. Но не понимаю, почему. И что же такого ты увидел на плитке, что взбесило Оникса? — Ты думаешь, он разозлился из-за этого? Из-за увиденного мной? — А из-за чего по твоему, если нет? — Паэрис усмехнулся, — Но ты же не захотел узнавать, о чем мы говорили. Нос болезненно защипало. И я шмыгнул, зажав рот рукавом. — Я думал, из-за меня. Я думал, меня все возненавидели. Паэрис вздохнул. — Я спросил его, что происходит, Мараны ради. С каких пор среди нас есть предатели, кого мы на них делим, а кого нет. И является ли им Гранат за похождения, Аурум за свой роман с Рикеллой, Аргентум за отношения с Новилишей, или Алмаз за ухлестывания за аисэ. Он ничего мне на это не ответил, сказал, что это его решение, личное. Меня такой ответ не устроил, но чем больше я его расспрашивал, пытался узнать, зачем он соврал тебе, что это мнение якобы всех айя, тем больше убеждался, что что-то тут не так. Слишком много он противоречил сам себе и менял показания. Так что ты обнаружил на этой плитке? — Имя Аргентума, — ответил я. Паэрис оторопел на мгновение, а потом глубоко задумался, закатив глаза. — Ничего не понимаю вообще… Почему Агат ничего не сказал, когда расследовали смерть Нирии? Это же такая странная деталь. — Агат не заметил. Я тебе покажу… Я достал плитку из сумки. И с помощью магии заставил ее парить на уровне глаз Паэриса. Он прислонился к ней щекой, а потом взял в руки и опустил. — С привычного ракурса действительно ничего не видно. Не удивительно, что Агат не понял. Я бы тоже не придал значения этим каракулям. — Ты можешь рассказать мне подробности смерти Нирии? Он задумался. — У меня же где-то тут отчет есть. Он открыл шкаф с документами. И быстро нашел папку. Там был закреплен отчет Агата о вскрытии и заключение. Он был сух и немногословен: «На основе восстановленных записей из личного дневника Нирии, можно предположить, что Нирия не смог отказаться от употребления сваны, которую ему вкалывали, чтобы облегчить боль во время операции. Согласно рекомендациям, он должен был ее употреблять в течении полугода, снижая дозировку, чтобы не вызвать реакции на резкое отторжение. Но его зависимость только росла. Он выкрал ключ от купальни у Альнеры, заперся, и принял препараты. Большая дозировка вызвала слуховые и зрительные галлюцинации, из-за которых он разбил зеркало и вонзил себе осколок в глаз, нанес себе четыре удара в живот, три в запятье. Погиб от потери крови.» Паэрис заглядывал мне через плечо. Явно, чтобы самому обновить воспоминания о трагичном происшествии, которое произошло год назад. — Даже если Нирия погиб под воздействием препарата, у меня в голове все равно не вяжется, как посмела ласточка обратиться к Аргентуму по имени, — сказал он, дочитав до конца. — Имя короче титула. — Да, но это Аргентум. Его не то что аисэ боятся, его мы побаиваемся. На моей памяти никто из айя не позволял себе такого. А мы явно имеем на это право, — Паэрис задумался, — Ты сказал Ониксу, что прочитал написанное? — Да. Я начал спрашивать. Он разозлился. Паэрис будто хотел что-то сказать, но передумал. Поправил очки и строго отрезал: — Молчи об этом, пока мы не поймем, что происходит. У меня дурное предчувствие. — Мне казалось, ты веришь в предчувствие. — Проанализировав всю имеющую информацию, я делаю вывод, что происходит что-то странное. Я завалился на диван, довольно улыбнувшись в подушку, которую подтащил к себе. Раньше даже не подозревал, что Паэрис может быть таким внимательным. Он всегда был голосом разума, среди айя, но со своими странностями, за которыми не была видна его чуткая натура. Странно, что именно такая дидея, смогла найти ко мне подход сейчас, ведь мы вообще были не близки до этого момента. — Почему ты раньше не общался со мной так? Не в мире своих сломанных эмоций. Никогда не думал, что ты со мной будешь возиться. — Я-то в целом всегда был готов к конфигурации с кем-либо из айя, просто не нуждался в ней, потому что не особо вас люблю. Я кивнул, прикрыв глаза и задремал на диване, уложив голову на маленькую декоративную подушку, поймав себя на мысли, что в словах Паэриса была доля правды. Наверное, я был слишком зависим от общества Эвы, что не замечал никого вокруг себя. Интересно, а у других айя есть такая сторона? Наверное да. Агат пошел мне навстречу. И ключ дал, чтобы я освежил память, о тех днях, когда жил в Люнене вместе с ним. Я был отослан сюда Аурумом ему для помощи. Днем мы с Агатом работали, а вечером пили высушенные цветы, замоченные в кипятке. Мы много разговаривали в те времена. Очень. У Агата была непростая история. Он был одинок и неуравновешен, из-за навалившихся на него проблем. Ведь ему пришлось сбежать из академии земной благодати в гиблый мертвый Люнен, в котором он боялся провести всю жизнь, так и не сумев даже прикоснуться к желанному светскому обществу. Вдруг Паэрис меня разбудил. Я не понимал, сколько я проспал, но Изумруд выглядел весьма скверно: потрепанно, бледно и сонно. Его глаза были красные, а под глазами были синяки. — Сапфир, поехали в Ольманди, — сказал он. Я сначала даже не понял, что он сказал. Он попытался растормошить меня и поднять. Я потер глаза и недоуменно уставился на него. — Поехали! — воскликнул он. Я поднялся и подошел к окну. На небе только прорезалось алое зарево, видневшееся за пышными темными облаками. На улицах стоял полумрак. Крыши поблескивали от росы, что осела с ночи. Раннее утро. Только тогда я заметил, что голова была тяжелой, будто сжатой в тиски. Неудивительно. Я проспал целый день и ночь. — Мне покоя не давала эта плитка, — вдруг принялся высказываться Изумруд, — Я всю ночь просидел, перерывая дело Нирии, даже достал его дневник. У меня же все документы по ласточкам хранятся, вспомнил, что Агат все вещдоки передавал сюда в архив. Не суть важна. Мне надо поговорить с Альнерой. — А при чем тут Альнера? — По дороге в Ольманди расскажу, собирайся. Я был во вчерашней одежде, поэтому просто перевязал растрепавшиеся волосы лентой, и последовал за возбужденным Изумрудом. Перед тем, как мы прошли к экипажу, он сказал Винилю, что вернется вечером и отдал несколько приказов, которые попросил выполнить до его приезда. Изумруд сам сел за поводья, не дожидаясь, пока кого-то из ласточек разбудят и посадят на место кучера. Я разместился рядом, прикрывая голову капюшоном. Экипаж в это же мгновение тронулся с поразительным рвением, будто мы ехали решать какое-то дело срочной важности. Как только мы проехали непроснувшиеся просторы Элия, Изумруд наконец заговорил: — У Нирии в дневнике было много оторванных страниц. И обрывки одной из них совпадает с листом из письма, отправленным мне Альнерой примерно где-то в период меж операцией на глаз Нирии и его самоубийством. Однако письмо то было написано Аргентумом. Не странно ли? Я задумался, прикрыв глаза. Это было бы странно, даже если бы письмо не было написано Аргентумом. Вместо пергамента использовать вырванные лист из дневника — что-то не позволительное для вацарали статуса Альнеры. Он бы никогда такое себе не позволил. Но Аргентум будто делал эту ситуацию еще более невероятной. При каких обстоятельствах вообще дневник Нирии оказался в простой доступности для Аргентума? Как так получилось, что вырвать лист оттуда было проще, нежели найти бумагу для письма? Карета остановилась. Мы прибыли. Паэрис ловко спрыгнул с места и помог слезть мне, после чего мы незамедлительно бросились в храм. И на удивление, тут было оживленно, не смотря на время. В главном зале столпились аисэ. Некоторые носились, докладывая что-то взвинченному Хризолиту, который стоял в центре зала в ночном пеньюаре. Атмосфера стояла суетливая. Странная. И уж очень нетипичная для такого раннего утра. Хризолит еще больше занервничал, когда увидел нас на пороге. До того, как я успел подумать, что дело во мне, он бросился к Паэрису. И попытался что-то сказать, но у него получалось лишь ошарашено жестикулировать. Его кадык содрогался, когда ему удавалось выдавить из себя хоть какой-то звук. Он в панике хватался за горло, пытаясь унять дрожь, но как только у него у него это получалось, и он снова начинал говорить, беспрерывная дрожь прерывала его объяснение. Так продолжалось до тех пор, пока в зал не ввалился Аметист с Гиацинтом. Которые так же запаниковали, когда нас увидели. — Да что тут, Мараны ради, происходит? — возмутился Паэрис, взбешенный этим немым театром. — Аурума похитили, — устало отозвался Левента. Сразу после этих слов, Кайлафа упал в обморок. Паэрис ошарашено глядел на них, почти не моргая, крепче сжал письмо, что держал в руке все это время, и, набрав в легкие побольше воздуха, что было мощи закричал: — Вы издеваетесь?! Меня сутки тут не было!