Дорога к божественному континенту

Я содрогнулся, когда осознал, что поймал себя на странной мысли, о которой не могу вспомнить. Но эти переживания быстро унесло на задний план, как только я понял, что оговорился. Нити я отпустил, однако Кейраса даже не думал бросаться на меня, будто ждал, когда я его казню. И я мгновенно спустил курок. Пистолет заклинило. Я оцепенел, пытаясь сообразить, как мне выйти из этой ситуации. Что мне делать? Я ударил корпус револьвера ребром ладони, и оружие выстрелило. Пуля отрикошетила от плитки и застряла в плече Кейрасы. Только после этого он вскрикнул и, повалившись на пол, шумно задышал, пытаясь отползти от меня. Его неестественно затрясло. Очень неестественно для пулевого ранения. Я захлопал глазами и открыл барабан, с удивлением вытащив оттуда патрон, помеченный фиолетовой краской. — Кажется, я случайно зарядил револьвер отравленными снарядами айя Цайоры. Интересно, это психотропные или ядовитые? Я разорвал его одежду на ключицах, игнорируя его немое недоумение, которое почти сливалось с его болезненным прищуром. Серебряная кровь быстро свернулась. Вены на шее вздулись и посинели. Крайне уродливое зрелище, будто цветная грибница переваривала спорами тело. — Противоядия у меня нет. Надо вытащить пулю. — Что? — возмутился он, пытаясь перестать всхлипывать. Я достал из кожаного футляра кинжал и вонзил в пулевое отверстие, принявшись его ковырять острием. — Говорю, пуля ядовитая, надо доставать, — сказал я холодно. Я ликовал, наблюдая за гримасой боли на его лице, но крайне безэмоционально продолжал кромсать в кровавый фарш его тело, игнорируя всхлипы. — Странно, так глубоко вошла, — сказал я, надавив на рукоять. И лезвие вошло целиком. — Скинул в океан! Я поместил его тело в каменный гроб, чтобы его не вынесло волнами и течением, и скинул в океан! Я содрогнулся. — В гроб? — Я же не идиот, — скрепя зубами, сказал он, — Если бы элита Ольманди отыскала его тело, меня бы прикончили Аргентумские псы. Вэаре же только повод дай разорвать кого-то из знати. Собравшись с мыслями, я вытащил нож из раны, и после того, как он облегченно выдохнул, я с размаху вогнал оружие в череп. Треск костей заглушил все вокруг. И звенел у меня в ушах, пока тело Кейрасы не упало на пол. Мои руки потяжелели. Грудь заболела как, что мне стало тяжело дышать. Ноги стали ватными. Голова загудела. Я убийца, но я не чувствую за это вины. Однако и облегчения как такового не испытываю. Мне просто…никак. Пусто. Я последовал желанию отомстить, что горело черным пламенем, сжигало остатки моей добродетели. И как только закончил путь, от меня осталось только пепелище. Когда я выбежал из особняка, я уставился на небо, а потом перевел взгляд на башню суда Норева, где красовались большие звездные часы. Полдень. Аргентум уже должен был прозвонить в колокол верхнего дворца, чтобы объявить о смерти правителя. — Эфа! — раздался знакомый голос за моей спиной. Я обернулся на Эвидтэль, который с ходу спрыгнул с оленя и подбежал ко мне. — Эва? Что ты тут делаешь? — замялся я. Его взгляд был направлен на мои окровавленные руки. Вытирая их о грудь, я принялся оправдываться: — А. Это не моя кровь. Он неожиданно налетел на меня так, что я чуть не упал. — Я тебя больше одного никуда не пущу. Я рассмеялся, пытаясь плечом Эвидтэль утереть слезы, но со стороны это выглядело так, будто я его бодаю. И почувствовал себя хорошо. Ближе и дороже Эвидтэль у меня не было никого. А я почему-то решил, что могу пренебрегать им, ради мести Кейрасе. Это было так неправильно, но это закончилось. Теперь я почувствовал облегчение. — Прости, — прошептал я, — Я заставил тебя переживать. Мне так стыдно. За все, что я сделал с момента смерти Эфалы. — Ты ранен? Ничего не болит? — Все хорошо. Теперь все хорошо. Когда я отстранился, он вытер мои слезы и поцеловал в лоб, приглаживая волосы. — Мне кажется, нам надо ехать в верхний дворец, — сказал я и бросился к своему механическому коню. — Эфа… — обеспокоенно залепетал Эвидтэль, когда я сел и надел очки. — Ты со мной? Он мягко улыбнулся. Я подал руку, помогая ему залезть. Когда он обнял меня со спины, я нажал на газ. Я выехал, на главную улицу Элия, минуя городскую суету. Дидеи на улицах, пугливо расступались, некоторые зажимали уши, непривыкшие к шуму мотора. Выехал на серпантин, ведущий к верхнему дворцу. У самых ворот меня попытались остановить дидеи-пави, но я ловко объехал их, магией распахнув ворота эрийской обители, и подъехал к большим стеклянным дверям. Корпус меха-париши разбил входную дверь, ведущую в главный зал. Прислуга разбежалась по углам. А я спрыгнул с транспорта, оглядываясь по сторонам. — Тихо тут, — прошептал я, — Где Аргентум? В этот момент дверь, что вела на главный балкон, вылетела из петель. Аргентум вытащил тело Новилиши, намотав его черные волосы на кулак. Небрежный внешний вид Вэары, вызвал у меня некое беспокойство. Было предчувствие, что его потрепанная прическа, смятая юбка, не были знамением чего-то хорошего. И словно в подтверждение этой моей мысли, Аргентум затушевался, увидев нас с Эвидтэль, но отбросил тело Новилиши, и то кубарем покатилось по лестнице. И как только остановилось, ударившись колонну, я понял, что Новилиша был еще жив: его пальцы зашевелились. И он даже попытался подняться, но у него не получилось. Аргентум облокотился на балкон, прикрыв рот так, будто его сейчас стошнит. — Аргентум? — обеспокоенно позвал его я, когда заметил на его предплечье покраснение от удара, — Что случилось? Он покачал головой и поправил большим пальцем, размазанную помаду, спускаясь по лестнице. — Кто имел еще доступ к этому сейфу? — спросил он, когда приблизился к эро. Когда он расшевелил тело Новилиши носком туфли, я заметил, что в предплечье света Виены-Мараны был воткнут тонкий клинок, который выпал, когда Аргентум притянул его к себе, схватив за ворот. Но эро вообще не сопротивлялся, его тело было безжизненно ватным и обмякшим. — Ты слышишь меня, Новилиша?! — закричал Аргентум и ударил его по лицу. Но Новилиша вряд-ли осознавал, что ему вопил в лицо Аргентум. Я чувствовал, как дыхание правителя замедляется, в унисон с биением сердца, что говорило о том, что он был серьезно ранен, и силы медленно угасали. Воздух неприятно дрожал, будто струна, что должна вот-вот лопнуть. Он наконец приоткрыл глаза и тихо прошептал: — Я не знаю. Извини. Аргентум заметно оторопел, осторожно присел и никак не отреагировал, когда Новилиша сжал его ладонь. Мне почему-то казалось это все довольно интимным, будто мы с Эвидтэль не должны были этого видеть. Однако Вэара не приказал нам уйти, поэтому я виновато отвел взгляд, сомкнув руки в замок. Это все неправильно. Несправедливо. Не мне было судить действия наших господ. Эти мужчины однажды возвели нас на пьедесталы, дали нам титула, деньги и дом. И мы имели право только следовать их воле, чтобы отблагодарить за все блага, что они нам предоставили. Но меня с самого начала терзали сомнения, которые я не мог никуда деть. Хоть я и не действовал наперекор Аргентуму, я все равно считал все наши заговоры против Новилиши ошибкой. Разговор с Юлимэа крутился у меня в голове безостановочно. И с этим я ничего поделать не мог. Вдруг воздух содрогнулся и стал уж слишком холодным, из-за чего я поежился. — Он умер, — сказал Эва, явно раньше меня заметив, что сердце правителя дидейского рода больше не бьется. Аргентум поднялся и покачнулся, то ли потому что его ноги онемели, то ли потому что ему было не очень хорошо. Повисло неловкое молчание. И я с надеждой посмотрел на Эвидтэль, чтобы он ее разбавил. — Аргентум, что случилось? Вы в порядке? Где Топаз? — поинтересовался он. — Поехали отсюда. Что-то произошло. Что-то, что не вписывалось в планы Аргентума, из-за чего он с ненавистью стаскивал с себя бусы, разбрасывая их по залу в немом истеричном припадке, который у него частенько происходил, но обычно сопровождался его незабываемым гонором. — Аргентум, — осторожно позвал его я, и он обернулся, — Он же не мог умереть от ножа в ключице? — Да, ведь он умер от яда. Сам выпил. И мы час разговаривали, пока он не начал кашлять кровью. Мозгов ему Виена-Марана не даровала к моему величайшему счастью. Эвидтэль пошел за Аргентумом, я поднял меха-паришу и покатил транспорт следом. — Это что за чудо робототехники? — поинтересовался Аргентум, не обернувшись. — Как только наши дела немного уложатся, я вам все презентую, Аргентум. В этот момент в зал ворвались пави, но Вэара и бровью не повел, направляясь на выход, будто ничего его больше не касалось. — Вэара Ви Сольвина, вы арестованы за убийство света эрийской империи. — Новилиша приказал вам меня не трогать, — произнес Аргентум и перевел свой взгляд на капитана имперской стражи, — Госпожа Чурина. Госпожа Чурина выпрямилась, явно чтобы казаться более устрашающей и авторитетной на фоне Вэары. И, наверное, конкретно сейчас это было не сложно: она в темно-зеленой выглаженной форме капитана, а Аргентум в порванном платье. — Но Его Верховное Святейшество Новилиша мертв. И я имею право вас задержать. — Вот как новый свет эрийской империи и прикажет меня арестовать, тогда и встретимся в суде Норева, госпожа Чурина. Хотя, когда светочи Мараны переживали за своих убитых предшественников? Уже завтра Рикелла наденет корону и переложит похороны на своего кето. Госпожа Чурина вытащила из ножен меч и направила его на меня. — Маэфие Ви Масторика вы арестованы за порчу государственной собственности. Вам предъявлено обвинение за незаконное вторжение в верхний дворец, в ходе которого был разбит главный витраж. — Пришлите официальное ходатайство, — отрезал Аргентум и кинул госпоже Чурине пергамент, который с помощью его магии прилетел прям ей в руки. — Что это? — Мое прошение о расследовании смерти его святейшества Новилиши. Госпожа Чурина впала в шок. Ей понадобилось очень много времени, чтобы осознать, что конкретно она держит, а потом она посмотрела на Аргентума так, будто он очень плохо пошутил. — Что? — переспросила она. — Это мое официальное прошение в суд Норева по поводу смерти Его Верховного Святейшества Новилиши. — Это какая-то очередная выходка Ольманди, ваше сиятельство Вэара? Аргентум усмехнулся и направился на выход. Мы безостановочно покинули дворец, игнорируя суматоху, поднявшуюся во дворце, после того, как эро скончался. Я покачнулся, когда в глазах потемнело, и грохнулся на меха-паришу, перевернувшись вместе с транспортом. Мое тело меня не слушалось. Оно было и тяжелым и легким одновременно. И когда я попытался поднять свое тяжелое изобретение, я осознал, что не помню, чтобы падал на выходе из дворца. Да, в тот день я не падал. Когда я поднял голову, я снова оказался в странной комнате с манекенами. И снова должен был ответить на вопрос: — Почему я один? За зеркалом, в которое я смотрел, что-то блеснуло. — Это не я! Это не мое лицо! Я схватил осколок манекена и ударил им свое отражение. За ним была какая-то незнакомая комната. Или знакомая. Я уже ничего не понимал. И замер, когда заметил в ней движение. Незнакомый светловолосый юноша стоял у кухонного гарнитура. Я смотрел на него со спины. Когда он поправил короткие волосы и взял кружку. — Будешь кофе? — поинтересовался он и устремил взгляд своих ясных серых глаз на меня. — Лионель? — Я схватился за голову и зажмурился, пытаясь прийти в себя, — Что ты тут делаешь? — Я тут живу, Ев. Я огляделся. Действительно, это же его съемная ростовская квартира. — Нет же. Я ведь должен быть на острове. Он улыбнулся и отпил кофе, забираясь на тумбу. — Вставай, — сказал он. — Что? — Маэфие, вставай. Я распахнул глаза. И почти вскочил с постели, столкнувшись лбом с Эвидтэль, но он вовремя отстранился, схватив меня за плечи. — Маэфие? — обеспокоено поинтересовался он. Эвидтэль был еще в своей бархатной красной пижаме с темно-бордовыми кружевами на рукавах воротнике и штанинах. Его часть постели была уже заправлена. Эва всегда просыпался с первыми лучами солнца. Приводил себя в порядок, умывался, принимал душ, красился, иногда даже переодевался и только потом будил меня. Или ждал, пока я проснусь. Зависело от наших дел. — Кошмар приснился? — Нет. Я просто… Почему-то испугался. Эвидтэль обнял меня и погладил по голове, прижавшись носом к шее. Я, недолго думая, обнял его в ответ, пытаясь утихомирить тёплом утреннюю дрожь, как делал это обычно. — Ты засыпаешь? — прошептал он, — Нам нужно собираться. — Знаю. Просто… Если честно, мне не хотелось идти, но чувствовал себя нормально, дел других нет, а отказываться от обещания, просто потому что я хочу спать, как минимум неуважительно. Да и совести у меня не хватит. Хотя Эвидтэль вряд ли обидится или станет за это попрекать. Эва поднял меня, придерживая за локти, и потащил к туалетному столику. — Что-то не так? — Не знаю. Я почему-то удивился своему отражению в зеркале. Он успокаивающе погладил меня по голове и принялся вытирать лицо. Эвидтэль делает так на протяжении нескольких тысяч лет, не смотря на наше равное положение. Даже не помню, когда прислуга касалась меня последний раз. Эвидтэль помогает мне умываться, принимать ванну, одеваться и раздеваться. И мне всегда от этого спокойно. Вряд ли я бы в здравом уме позволил кому-то, кроме него и Аурума меня трогать столь интимно. Я рефлекторно содрогнулся, когда он собрал мне волосы золотой сеткой. — Эфа? — Прости, у меня какой-то туман в голове. — Ты точно в порядке? — Да. У меня просто какое-то странное чувство, будто все не так, как обычно… — Что приснилось? — Не помню. Что-то странное. Пока Эвидтэль одевал меня, я пытался вспомнить, почему мне так неспокойно, но в мыслях было как-то нетипично пусто, будто кто-то силой вытолкал причину моего волнения. Когда я сел при полном параде в кресло, подперев голову тыльной стороной ладони, я тяжко выдохнул. — Завтра у меня выставка, да? — поинтересовался я, уставившись в потолок. — Волнуешься? — Конечно. Это последнее дело Эфалие. И, если и я, и он вложили очень много ресурсов в то, что не найдет своего места в Элие, я как минимум я расстроюсь. Эвидтэль поднял меня на ноги, обнял за талию и покрутил в танце, ведя к выходу, открыл дверь. Мы спустились в главный холл, нас тут же окружили мальчишки. — Айя Эвидтэль! Айя Маэфие! — Доброе утро, мальчики, — отозвался Эвидтэль, забирая корзинку с нашими принадлежностями для пикника, — Прошу нас простить, мы откланяемся. — Хорошего отдыха, господа айя! Мы спустились по тропе за Ольманди. А потом к побережью, к прибережным садам Артаны. Мы не очень часто сюда ходили, хотя за садами прятались невероятной красоты сияющие пещеры с прохладными озерами. Закрытые сады Артаны были территорией Ольманди, возведенные вокруг охотничьего домика Ее Верховного Святейшества Ростаны, но с момента ее смерти мы просто держали его в порядке, не сносили, однако и не жил тут никто. Даже Аргентум это место не посещал. Ему вообще давалось очень сложно все, что было связанно с Ростаной, хотя он и частенько отнекивался, что давно не скучает по ней. Я подозревал, что это не так, но Аргентум был довольно замкнутой дидеей, поэтому я сомневаюсь, что хоть кто-то из нас мог с уверенностью сказать что у него в голове. Разве что Гиацинт, но не потому что он был как-то особенно близок с Аргентумом, а просто он знал как-то подозрительно много об элите Ольманди по умолчанию, будто ему однажды Марана нашептала, что у нас на сердце. Сады Артаны очень заросли, превратившись в почти непроходимые леса. Только дорожки из песка давали понять, что мы прошли ворота. Мы расселись под скрипучей ивой, что располагалась на входе в пещеру. Кажется, охотничий дом находится чуть севернее, но за деревьями совсем не было видно. Эвидтэль раскладывал плед и расставлял закуски. А я сел на качели рядом, уставившись на его изящную фигуру. Не знал, что он так тщательно подготовился к пикнику: порезанные фрукты в плетеных тарелочках, накрытых плотной тканью, мясо рыбы на шпажках, порезанное кубиками, и томленные овощи в глиняных горшочках, которые он поставил на деревянный подкос рядом с бутылкой сока и алкоголя, предварительно обмотав горшки тканью, чтобы не нагреть питье. Рядом на дощечке он уложил столовые приборы, два стакана и два бокала, поставил корзину с печеньем, рядом хлебные лепешки с сырной начинкой и свежими овощами. Я задумался разглядывая темный грот пещеры неподалеку. — Эва, как думаешь, мне удастся отыскать гроб Эфалы? Эвидтэль поднялся, магия продолжила накрывать поляну, когда он подошел. — Найдешь, Эфа. Я помогу, — он погладил мои щеки, и наклонился на уровень сидящего меня, — Только мы сегодня выбрались, чтобы отвлечься. Я уткнулся лбом ему в плечо. С момента смерти Новилиши прошло уже три лунных цикла. И за это время наша жизнь была относительно спокойна. Рикелла быстро взошел на трон после похорон Новилиши и прикрыл элиту Ольманди, поэтому все обвинения были с нас сняты. Суд Норева выставил нам счет за разбитый витраж верхнего дворца, на том наши проблемы с законом были решены. Но все эти три лунных цикла меня не покидало какое-то неприятное чувство незавершенности. Я готовился к выставке, где презентую меха-паришу, находился в легком неверии, что Кейраса мертв, и по-прежнему считал, что Новилиша был неплохой дидеей. Словно в подтверждение этому, Аргентум как-то стал необыкновенно угрюм с момента похорон эро. Я не находил в себе смелости поинтересоваться, что произошло в тот день. Как так получилось, что свет эрийской империи скончался от отравления, а не от рук нашего господина? И даже если он сам выпил яд, почему платье Аргентума было помято, на его предплечье красовался красный след от руки, и что привело к тому, что уже помирающего Новилишу, Аргентум выволок за волосы? Я даже гипотетически не находил ответа на эти вопросы. Аргентум всегда был дидеей отстраненной. Дело было не в том, что он не считал нас своей семьей или не был близок с кем-то из айя, просто он был уж слишком сдержан. Он всегда говорил коротко и по делу, а эмоции — это не об этом, как он считал. Наверное, только одному Ауруму было известно, что у Аргентума на уме. Я пересел на плед и ровно в этот момент мой живот заурчал. Эвидтэль пододвинул ко мне пустую тарелку, и до того, как я успел возмутиться, он уложил передо мной открытый мясной пирог. Айя, сколько помню, насмехались, что мы делим почти все, кроме вкусовых предпочтений. И что я искренне считаю любимый, холодный, молочный суп из плодов корны с копченным мясом — той еще гадостью. А Эва невозмутимо выпивал его залпом из чарки, тарелку за тарелкой вообще ничем не закусывая. Завтрак медленно перетек в бранч, после которого я задремал прямо на земле, укутавшись в плед. Толком я не спал. Просто валялся в траве, прикрыв глаза, я слышал, как ветер тревожил сад. А если чуть напрячься, можно почувствовать, как шумит океан, как из-за его волнений дрожит воздух. И меня это успокаивало. Для юношей вацарали нет ничего лучше свежего ветра, который поднимает наши невидимые крылья, обнимает тела и путается в волосах и пальцах. Поднялся я только на закате, когда Эвидтэль уже расставил свежеприготовленный ужин, за которым сходил, пока я дремал. — Я вообще не рассчитывал, что мы тут до вечера, — сказал он, когда заметил, что я проснулся. Еда была довольно легкой: салаты и холодные закуски. Видимо, Саталия на скорую руку приготовил. Я есть особо не хотел, просто улегся на Эвидтэль, осматривая наше полотно для пикника. — Давай в общем зале поужинаем. Потом. — А сейчас? — поинтересовался Эвидтэль. Я поднял голову. Ивовые ветви зашевелились и зашумели. Ветер поднялся, сменив свое направление в сторону моря, как это часто бывает к вечеру. Он уложил голову мне на макушку и усмехнулся, а я прикрыл глаза. — Как думаешь, меня завтра сожрут вестники? — Может быть, но ты пригрози им Аурумом. Ни один вестник в Элие не попрет против золотого лика Ольманди. Цитрусовые духи Эвы гармонировали с мягким цветом заката. Я утонул в его одежде, вцепившись в рукав. И, заметив, что я периодически сжимаю ткань, он сказал: — Завтра все будет хорошо. — Ты давно воианой стал? — Ты не знал? Только у меня есть особая магия, чтобы заговаривать тебя на удачу. — Да ну тебя… Эва чуть еле заметно зашевелил пальцами, и вещи стали разлетаться по корзинам. — Ты всегда переживаешь перед своими презентациями. Но разве это хоть раз заканчивалось плохо? — Почему ты просто не можешь сделать вместо меня? — Потому что мы договаривались. Я задумался. Я уже не помню, почему Эва сказал, что мои изобретения он презентовать никогда не станет. Просто так было всегда: я никогда не хотел, а Эва всегда отказывался делать это вместо меня. — Ты не можешь передумать? — Прекращай, — его голос дрожал, а он говорил это так, будто очень сильно злился. И словно в подтверждение этому, он чуть отстранился и поднялся. Я следом за ним, с удивлением наблюдая, как он скидывает уже сложенное покрывало в корзину и медленно направляется в сторону дорожек. — Эва, извини. Он повернулся и подозвал меня легким жестом, а когда я подошел, приобнял меня за плечи. — Я не злюсь, просто немного стыдно, что я придаю внимание вещи, о которой ты уже забыл. Я тебе это обещание дал, потому что очень сильно провинился перед тобой, а потом совесть замучила, и это обещание стало моим искуплением. — Память штука невечная, уж прости. Я много чего забываю. С каждым годом все больше и больше… — А я помню все, что связанно с тобой. Я усмехнулся. — Поэтому мы с тобой так долго вместе. Наша дружба держится только на твоей памяти. Мы поднялись обратно в Ольманди. Неспешно, поэтому я даже не устал, когда мы вернулись. В Ольманди было тихо, что означало, что элита Ольманди уже ужинала, а аисэ выкруживали где-то рядом с местом сбора айя. Эвидтэль услужливо напомнил, что ужин у нас сегодня на втором этаже, на терассе. Терраса на втором этаже была гордостью Оникса. Величественные колонны и огромные оконные рамы из темно-серого резного мрамора, в которых не было стекл. По крайней мере сейчас. Изначально Оникс планировал сделать застекленный балкон, где можно было отдыхать, но во время очередного противостояния меж Ольманди и Элием стекла треснули. А Оникс решил их обратно не вставлять, рассудив, что так даже лучше. С тех пор это была проветриваемая открытая терраса, где стояли горшки с любимыми розами Аурума, которые тянулись до большой хрустальной люстры, обвивали стены, колонны, выглядывали из полых оконных рам. Посредине стоял большой стол для четырнадцати членов элиты Ольманди. Здесь обычно принимали важных гостей, тех, которых требовалось поразить величием Ольманди, прекрасной работой Оникса и видами Терр Дью, которые можно было разглядывать не поднимаясь из-за стола: весь мраморный лес, низина, где растирался Элий, и бескрайний Тихий Океан. Когда садилось солнце, гладь его сияла, переливалась настолько, что походила на серебро. И где-то там за пределами сияния располагалась большая земля. Мир людей за горизонтом казался настолько далеким, что иногда я не верил, что он существовал. Дидеи отказались от взаимодействия с людьми, считая их низшей цивилизацией, которой недоступна магия Виены-Мараны, а землю там — проклятой, где магия Мараны уже недоступна нам. Аргентум всегда говорил, что верить эро, которые вбили эту информацию в головы дидей много тысяч лет назад — это себя не уважать. И в чем-то он был прав. Что значили их слова для элиты Ольманди, которая всегда презирала эро и ставила под сомнение их авторитет? Тем более, если Ростана в эти россказни не верила. Она мечтала наладить контакт с людьми. И за время своего правления даже создала морской флот и собрала экспедицию. В конечном итоге отложила ее, потому что Аурум не захотел никуда плыть, аргументировав это тем, что он генерал в отставке. И пока он не насладится жизнью элиты Элия, он никуда с Терр Дью не высунется. Но до самой смерти Ростаны он недостаточно отдохнул, а следующий эро корабли потопил, флот расформировал, оставив только причалы на севере и юге острова. Один принадлежал Ольманди, второй Элию. Когда я вошел на балкон, я обомлел: среди элиты Ольманди сидел его Святейшество Рикелла. И по лицам айя я понимал, что гостем был нежеланным. И будто выискивая защиту, я пробежался взглядом по всем присутствующим, но не нашел Вэару или Одэну, которые имели достаточно власти, чтобы указать ему на дверь. — Ваше Святейшество Рикелла, — я сдержанно отдал поклон головой, но мое лицо явно сказало намного больше, чем мой услужливый тон. — Я не хотел нарушать покой храма Ольманди, просто выдалась свободная минутка, решил выбраться, озарить прекрасных господ. Если бы здесь был Вэара, он бы сказал, что Ольманди справится и без света Виены-Мараны, а нам, айя, оставалось сдержано улыбнуться. Только Юлимэа рассмеялся, даже не пытаясь отвернуться от взора эро, будто в его насмешке над словами правителя дидейского рода не было ничего противозаконного. — Простите, Ваше Верховное Святейшество, я просто настолько был ослеплен светом наших господ, что не заметил шерсть, которая здесь сидит… А оказалось, это свет Виены-Мараны. — Юлимэа, — злостно рявкнул Паэрис. — А в чем я не прав? Новилишу свергли наши господа, какой вы свет? Вы до уровня наших господ просто по регалиям не дотягиваете. Светите в Элие. Нам без надобности. Мы к солнцу ближе. Я крепко сжал руку. Меня затошнило. В этот момент Цайора подорвался с места и зарядил Юлимэа звонкую пощечину, что тот свалился со стула. — Ты последние мозги пропил? — О, айя Цайора, не стоило, я прекрасно понимаю, что так думает не только айя Юлимэа. — Не важно, что думаем мы или наши господа. В приличном обществе такое свету Виены-Мараны не говорят, — спокойно ответил Паэрис, однако в его словах я приметил насмешку, — Но все же, раз уж мы начали этот неудобный разговор, все же поинтересуюсь, что вы тут забыли, Ваше Верховное Святейшество Рикелла? Повисло неловкое молчание, которое прерывалась звоном ложек о фарфоровые кружки: Ревелика и Саталия невозмутимо помешивали чай, заглядывая друг другу в чашки со странной периодичностью, будто там было что-то интересное. Тишина прервалась протяжным треском отрывающейся двери, который сопровождался суетливым говором, доносящимся из-за спины Аурума. Айя поспешно повставали со своих мест и склонили головы. — Ваше Сиятельство Аурум, вы прекрасно выглядите, — сказал Рикелла, подорвавшись со своего места. — Благодарю, я бы оделся еще лучше, если бы знал, что вы приедете. Хоть Аурум, как казалось, похвалил, но тон его звучал довольно резко, холодно и безжалостно. И Рикелла это почувствовал. Как и айя. Паэрис даже усмехнулся, но, скорее всего, это было что-то нервное. — Вот только я вас не звал, — закончил Аурум, — Мне так редко удается собраться на ужин с моими айя. И кто вам сказал, что вы имеете право эти моменты нарушать? Рикелла заметно затушевался. А Юлимэа громко рассмеялся, прямо в лицо Цайоре, потирая раскрасневшуюся от удара щеку. Неловко стало всем. Настолько, что мы с Рикеллой даже пересеклись взглядами, будто он заискивал у меня поддержку. Наверное, Юлимэа настолько преисполнился в унижении аристократов, что даже его надменный смех давил на самооценку окружающих. — Прошу прощения, Аурум, — скромно сказал Рикелла, когда понял, что я не в меньшем замешательстве. — Я вас провожу, — сказал Одэна. И эро покинул террасу в сопровождении нашего Аурума, который заботливо заверил, что он скоро вернется. — Хорошо, что Аргентум его не видел, — пролепетал Цайора, и перевел взгляд на Граната, — Ты рот свой контролируй при эро. Хоть немного. Я понимаю, что ты привык, что аристократы у тебя в ногах валяются, но не Его Святейшество Рикелла, Марана тебя дери. Он и врезать мог. И в тюрячку кинуть. — Переживаешь? — Еще чего? Я по твоему тебя ударил, чтобы не ударил он? Смешной ты, Гранат. Настолько, что как будто тупой. — Я знаю, что ты меня любишь. — Обожаю. С тех самых пор, когда ты мне шпателем волосы отрезал. Я же себя в канаве нашел, видимо, а самоуважения не нашел. Я нахмурился. А Паэрис, усмехнувшись, пояснил: — Они и до вашего прихода словесно совокуплялись. — Да, я с ним рядом мыться даже не стану, — съязвил Цайора, — Не то что совокупляться, в каком бы то ни было смысле. Цайора ушел. А Юлимэа, стащив со стола вино, последовал за ним. Я выдохнул и покинул террасу, заприметив, как в отдаленной глухой люнете в конце коридора Одэна разговаривал с Рикеллой, из-за чего я почувствовал, что было в этом что-то неправильное, словно кто-то доедал еду, которую сам же назвал невкусной. Как мог Аурум держать хорошие отношения с Рикеллой после всего, что мы прошли? Я считал, что Ольманди это не нужно. Эро никогда нас не поддерживали. А мы никогда их не жаловали. И будто, заметив, мой взгляд, направленный на Рикеллу, Эва, приобнял меня, похлопывая по плечу. — Чем бы Аурум не тешился, — отшутился Эва. Я поджал губы, подумав, что наверное, причина моего поведения немного незрела. В конце концов Аурум может поддерживать хорошие отношения с Рикеллой, ради нашего благополучия. Просто… — Мне это не нравится. Его рука, что придерживала меня за плечо, спустилась до кисти, и он принялся массировать тыльную часть ладони большим пальцем. — Я ванну тебе наберу, не нервничай. Ты неприлично долго на них пялишься. И будто бы в подтверждение, Аурум обернулся на нас. Эва поспешно меня увел подальше от злосчастного коридора, но как только мы отошли, замедлился на привычный темп. И мы уже спокойным шагом направились в покои, только, когда мы проходили учебное отделение, Эва негромко напомнил: — Ты хотел что-то взять почитать. Я задумался, кивнул и, отправив Эвидтэль к нам в комнату, последовал в библиотеку. Я уже и забыл, что конкретно я хотел взять, но лучше хоть что-то прихватить. На ночь я не хотел оставаться наедине со своими мыслями о завтрашней презентации. Я оглядывал полки с бесчисленным количеством книг, которые мы собирали и писали больше двух тысяч лет. Несколько сотен лет назад Гранат пошутил, что где-то тут спрятал книгу с описанием своих похождений, что заставило аисэ просматривать библиотеку в поисках этого невероятного чтива. За этим было очень забавно наблюдать. Особенно за тем, как юноши неловко отводили взгляд, когда рядом с библиотекой пересекались с айя, ведь им приходилось делать вид, что они тут не из-за писанины Граната. Они обкладывались книгами в учебных уголках, заваливали рабочие столы какими-то материалами, тетрадями, чтобы не подавать виду. А Гранат спустя несколько веков признался, что пошутил. Он же не идиот, чтобы записывать прямые доказательства своего терроризма элиты Элия. Когда я прошел чуть глубже, за одним из рабочих столов, заметил гордо восседающего Вэару. Аргентум в общей библиотеке не частый гость. Он слишком любит покой и уединение и вряд ли на променяет четыре стены своего скучного кабинета на пространство столь оживлённое. — Доброй ночи, Аргентум. Что вы тут делаете? — Когда в голове слишком шумно, хочется сменить обстановку. Он не оторвался от бумаг, будто меня тут не было. Аргентум хоть и был довольно отстраненным, но нас игнорировать было вообще не в его характере. — Аргентум, я могу вам задать личный вопрос? — я продолжил, когда он поднял голову, — Почему вы так разозлились в верхнем дворце в день смерти Новилиши? Вэара отложил книгу и задумчиво уставился куда-то бесформенно вдаль. — Разозлился? Я был в ярости. Этот безмозглый просто выпил яд. А я час объяснял, что он не имеет на это права, потому что он правитель. Как может свет Виены-Мараны лишить себя жизни, только потому что жалкое порождение Мараны этого захотело? Он выпил яд, просто потому что я пришел его убить. Не идиот ли? — Разве вы не хотели его смерти? — Дело не в том, хотел ли я его смерти или нет, а в его подходе. Хоть я и не люблю эро — они светочи Виены-Вараны. И они приведены в это мир не чтобы бухать на пирах, разорять казну верхнего двора и радоваться вкусной еде. В первую очередь — они путеводный свет для дидейского народа. И у меня в голове не укладывается, что подобная дидея просто взяла и выпила отраву, потому что кто-то вроде меня захотел его смерти. Я опешил. Но не от слов Аргентума. — О чем вы говорили с Новилишей перед его смертью? Аргентум выгнул бровь. — «Кто-то вроде меня», «Жалкое порождение Мараны». Что вам наговорил Новилиша, что вы так о себе отзываетесь? Я больше двух тысяч лет не слышал от вас ничего подобного. Аргентум прикрыл глаза и потер переносицу. — Ни о чем особо мы не разговаривали. Просто он кое в чем мне признался. Размышляя об этом сейчас, чувствую, что, наверное, я придал слишком большое значение вещи, которая этого не стоила. — Но вы же об этом до сих пор думаете. — Меня почему-то поразило его откровение, что он хотел от меня ташо. Я недоуменно захлопал глазами, переваривая, что он только что сказал, и переспросил: — Ташо? Он вам в этом признался? А почему это вас так поразило? — Я подумал, что был бессердечен по отношению к тому, кто сказал, что если бы он умер, мне отошел один из четырех дворцов, где я воспитывал наших детей. Оказывается, меня можно растрогать такой мелочью. Интересно, это была минутная слабость или просто я привязался к Новилише? — А вы можете? — Новилише же вообще от меня было не нужно, кроме моего времени. Я мог куклой сидеть в гостиной верхнего двора вообще не обращая на него никакого внимания, а он и рад был. И эта странная его одержимость… Она, знаешь… — он неторопливо поднялся, но от рабочего стола не отошел, — Она мне не была противна. Я привык к этому обожанию. И я вот думаю… По кому или по чему я скучаю? — Что вы имеете ввиду? Он промолчал и сел обратно на место. Раньше я считал, что Аргентум испытывал такие же чувства, как и я, но ведь у Аргентума были очень сложные отношения с Новилишей, тонкости которых были загадкой даже для элиты Ольманди. И будто бы подтвердив эту мысль, он, высказался: — Я выбрал вас. Как и две тысячи лет до этого, но почему тогда я чувствую себя так, будто потерял что-то важное? Разве у меня было что-то дороже Ольманди? — У вас есть вы, Аргентум. Он усмехнулся. — Ты наивный, Сапфир. Ты думаешь, что раз у нас есть этот безопасный кокон в виде благодати Ростаны, мы можем переставать ценить его блага и воспринимать их как данность, которую мы заслужили. А раз благодать Ростаны — это не сокровище, то можно искать ценности в другом месте. Это ошибка, Сапфир. И если однажды каждому члену элиты храма, эта мысли придет в голову одновременно, и мы разойдемся за своими хотелками по разным уголками Терр Дью, от Ольманди не останется ничего. Что бы случилось с величественной обителью вацарали, если бы я решил, что для меня нет ничего дороже общества Новилиши? Пустошь. Выжженная, после того, как будет разграблена с его руки элитой Элия, — высказался он, — Пока хоть кто-то из нас будет этим местом дорожить, свет Ольманди не погаснет. И этой дидеей буду я, даже если мне придётся поставить себя на самое последнее место. — Откровенно говоря, я не помню, когда вы были неправы, Аргентум. Но почему-то чувствую в ваших словах что-то отталкивающее. — Лекарей на Терр Дью много. Если мой диагноз тебя не устраивает, поспрашивай других, пока не найдешь тот, что утешит тебя. Иного мнения ты не услышишь. Перед тем, как опустить взгляд, я заметил, что Аргентум, чуть еле заметно вздохнул, крутя в пальцах маленькое кольцо на цепочке. Мои легкие сдавило. И я, хрипло поинтересовался: — Это фавая? Вы ее носите? — Если бы я ее надел, это бы обозначало, что я вдовец. А я не был замужем за Новилишей. — И когда он вам ее подарил? — А какое это имеет значение? Я ее не принял. А когда он заставил меня взять, я ее не носил. И почему-то не выкинул. Впервые видел вблизи украшение, которым делают предложение руки и сердца: цепочка с кольцом, что носится у сердца. Кольцо было на вид очень дорогим. Под стать Аргентуму. И когда Новилиша успел сделать Аргентуму предложение? Конечно, ни для кого был не секрет, что эро хотел руки и сердца Вэары, но я всегда полагал, что это произойдет с огромным шумным скандалом. Вэара смотрел на это кольцо как-то особенно устало. Будто, чтобы получить эту фаваю он несколько лет страдал, а теперь не испытывает удовольствия, наконец заимев. — Он отдал ее вам в тот день, когда умер? — Это так очевидно? — спросил Вэара после недолгого молчания. А потом тяжко вздохнул, — Я бы чувствовал себя намного лучше, если бы Новилиша возненавидел меня, если бы мне не сделали предложение, не сказали, что хотели бы от меня ташо и не позволили убить. Жилось бы спокойнее. Я разозлился просто потому что реальность оказалась другой. Он наговорил мне столько нежных слов, сколько не говорил за все время. Противно. — А что бы мы сделали, если бы у кого-то из хранителей грез появился ташо? — Это ты к чему? — жестоко отрезал Аргентум, что я содрогнулся. — Просто подумал… Вы так часто это упоминаете… Вэара чуть еле слышно облегченно выдохнул. — Во-первых, я бы этого индивидуума, который посмел нарушить нашу клятву, прикончил. А остальная часть вопроса не такая сложная: эта дидея всю жизнь бы провела в стенах Ольманди под нашей защитой. Скорее всего, я бы запретил говорить, кто ее амано. — Не жестоко? — Не думаю. У нее бы было четырнадцать названных амано из элиты Ольманди. Я бы предпочел так сделать из-за нашей тайны. Но, если найдутся хорошие аргументы, я прислушаюсь. В конце концов, это просто наши фантазии. Ни у кого из элиты Ольманди никогда не будет ташо. Ровно по той же причине, по которой и жены, и мужа. — И все потому что мы разорвали узы… — Не только поэтому, Сапфир. Не забывай, что наша иерархия отличается от привычной дидейской. Представь, если хотя-бы у каждого десятого нашего предшественника был наследник. Да мы бы разорились обеспечивать им хорошую жизнь. У обычных дидей отпадает необходимость думать об этом, — Аргентум отложил свои документы, — К чему эти разговоры о семье, Сапфир? — Я просто поддерживаю с вами разговор. Мне кажется, что вы последнее время очень подавлены. Аргентум усмехнулся. — Не переживай за мою тонкую душевную организацию. Мне же не век, чтобы я из-за подобной ерунды переживал. Новилиша не первый и не последний. Что мне из-за каждого такого плакать? — Как минимум, при Новилише мы неплохо жили. За это можно и пару слез пролить. — Рикелла прикрыл нас перед судом Норева. И на том спасибо этой жалкой пародии правителя. Большего я от него не ждал. — Почему вы так категоричны к Рикелле? — Я не верю, что из дидеи, которая не смогла без посторонней помощи отвоевать себе место под солнцем, выйдет хоть что-то путное. Он как был тенью Новилиши, так ей навсегда и останется. Одэна вьет из него веревки, поэтому не думаю, что наше бытие очень сильно изменится. Один влюбленный идиот сменился другим влюбленным идиотом. Не велика потеря. — А для вас? — Что для меня? — Для вас велика потеря? Аргентум не ответил. Он уставился в документы, и его лицо как-то особенно побледнело. Мой взгляд зацепился за бумагу, подписанную факсимиле судом Норева, который лежал на краю стола. И бегло прочитал. Отказ о возбуждении уголовного дела о смерти Новилиши. — Почему суд Норева отказался расследовать смерть Новилиши? — вслух поинтересовался я, а потом захлопнул рот рукой. — Думаю, кто-то приложил к этому руку. Кто-то, кто не хочет, чтобы меня посадили. Либо кто-то, кто знает, что я не при чем, и, если начнется расследование, все вскроется. Но это так… Моя догадка. Я изначально подозревал, что так получится. В этот момент уши Вэары содрогнулись. Он поспешно собрал документы и сел, как статуя, дожидаясь незваного гостя. В библиотеку вошел господин Весама. Он выглядел заметно лучше, чем в нашу последнюю встречу. Бодрее, просто потому что хрусталик его глаза был четче, чем когда он пользовался краской, которая садила его зрение. Его взгляд казался более уверенным, ясным и четким. Он уставился на Вэару, хлопая глазами. Думаю, он сразу понял, кто перед ним сидит, хотя до этого он ни разу нашего Аргентума не видел. — Ваше сиятельство Аргентум Вэара, простите… Вы фесмия? — поинтересовался он, забыв, что не поздоровался с нами. Вэара приподнял бровь. И Весама согнулся в поклоне, будто бы извиняясь за все вольности, что себе позволил. — Простите… — Я не люблю страх. Он меня раздражает. Особенно от посторонних дидей. — Я не боюсь вас, — сказал он, но головы не поднял. — Я знаю. Только почему-то бесконечно извиняешься? Я похож на дидею, которую можно задеть таким вопросом? Да, я фесмия. Моя мутация крайне слаба и почти ни в чем не выражается, кроме разве что, очень хорошего метаболизма, способного переварить даже сырое мясо, которое мне крайне просто прожевать из-за клыков. Но я же не дикое животное, чтобы питаться мертвечиной. Я аристократ. И Аргентум Ольманди в первую очередь. Весама наконец разогнулся. — Как… Как столько лет у Новилиши перед носом крутилась фесмия? И он вам ничего не сделал? Аргентум холодно усмехнулся и встал из-за стола, придерживая подол серого платья, подбирая папки с документами. — Просто Новилиша не брезговал двойными стандартами. Фесмии — монстры, которых не должно быть на земле. А его любимому мужчине можно все, даже быть фесмией. — Простите за такой вопрос. — Наши странные отношения с Новилишей — достояние общественности. И со смерти этого червя ничего не изменилось. Что случится, если я приоткрою завесу тайны? — Червя? Я слышал вы ходите к нему на могилу. — Он же добивался моего внимания. Как я могу отказать свету Виены-Мараны? — А вы жестоки, ваше сиятельство. — Ольманди никогда не был дружен с аристократией. И Новилиша не был исключением. Я просто давал ему то, что он хотел, чтобы получать то, что хочу я. И когда он стал просить слишком много, я избавился от него. И да, я очень жесток. Должен же хоть кто-то держать тут все в строгости и в порядке, если свет Виены-Мараны умом не блещет. Весама какое-то время смотрел на Аргентума, пока, спохватившись, не достал конверт из-за пазухи. — Его сиятельство Аурум позволил мне посетить библиотеку… — Я знаю, — отрезал Аргентум, — Не буду мешать. — Рад был с вами познакомиться, Аргентум Вэара. Вэара кивнул и величественной походкой от бедра направился на выход. Думаю, сейчас он вернется к себе в кабинет и продолжит работать. — Я не вовремя? Кажется, вы что-то обсуждали, — отвлек меня Весама. — Наш разговор перетек немного не в то русло. Я просто хотел поднять нашему Аргентуму настроение, но, кажется, у меня не получилось. Как дела в верхнем дворце? — Относительно спокойно. Со смерти Новилиши, конечно, у меня прибавилось работы. Но как только выдался свободный вечер, я прибыл к вам в компании Его Святейшества Рикеллы. Уж очень сильно пригласительное Аурума чесало мне руки. — Аргентуму о том, что вы сопровождаете Рикеллу, не стоит знать. Серебряный лик Ольманди Его Верховное Святейшество Рикеллу не переносит, на мой взгляд, еще сильнее покойного Новилиши. — А вы приободрились с момента нашей последней встречи, айя Маэфие. Тогда вы казались мне крайне угрюмым. — Были свои причины. Кстати, об одной из них… Я могу вам обратиться с просьбой? Вы говорили, что у вас есть жабры. Можете достать из океана тело? Весама заметно удивился и неловко поправил воротник. — Тело? Чье? — поинтересовался он, прочистив горло. — Эфалы. Он приложил руку к груди, захлопав глазам. — Святая Виена-Марана, прошу меня простить, айя Маэфие, я не о том подумал. Я не знал, что тело Эфалы до сих пор не нашли. — Эта информация хранилась в секрете, ради обвинения Новилиши. — Вы хотите сказать, что Эфалу убили не веркалки Новилиши? Я пожал плечами, предпочитая не проговаривать в слух очевидное и перевел тему: — У меня завтра выставка. Буду рад вас там видеть. — Наверное, я не найду на это времени. — Точно. Вы же теперь кето света Виены-Мараны, — выдохнул я, — Что ж, удачи вам в библиотеке. — Я помогу вам. Как смогу. Спокойной ночи, айя Маэфие. Я замер. — Но ведь я не Маэфие. — Что? — Я… Не Маэфие… А кто я? Как меня зовут? Кто я? Эфарие? Рэфала? Наэфина? Откуда я вообще знаю все эти имена? Кто они? Это я? Это не я. Я не помню, кто я. Я содрогнулся, стоя за кулисами, и почувствовал, как мне на спину легла ладонь. Я обернулся на нарядного Эвидтэль. Его лицо, как обычно, было озарено мягкой улыбкой. — Не переживай. Я тут буду, — он уткнулся мне в плечо, — Разорви их всех. — А вдруг им не понравится? — Когда это тебя волновало? — Сейчас! Я так много сил и времени вложил в это! И если это все пойдет зря… — И что тогда? Давно мы делали что-то ради признания? Мы всегда работали, потому что нам нравилось. Мы не гнались ни за деньгами, ни за признанием, ни за одобрением. К чему сейчас эти волнения? — Просто… Я считаю, что это шедевр. Такой же, как и огнестрельное оружие, и другие наши изобретения, что перевернули жизнь этого острова. Ты же должен меня понимать. Когда я изобрел пистолет, я не думал о том, что он принесет нам столько благ, что благодаря этому открытию Ольманди станет техно монополистом, сколько он принесет нам виен, и признания. И, если бы мне в те времена сказали, что я это получу, я не поверил бы. Но ведь сейчас я знаю, что могу. И почему бы меха-парише не стать таким же изобретением? Я же так старался. Эвидтэль повернул меня к себе. — Я тебя люблю, — сказал он уверенно, но мягко, в привычной для себя манере, — Дороже и важнее тебя у меня никого нет. — Это ты к чему? — К тому, что мне все равно, будет ли твой новый проект успешен. Для меня ты и без этого самый талантливый. Но, раз для тебя это важно, я буду тут. И я тебя поддержу. Получится у тебя или нет, для меня это не имеет значения. Мы же семья. А семья вместе и при победах, и при поражении, да? — Да, — неуверенно сказал я. Он поправил мою черную блузу, пригладив рюши и цепочки, что украшали грудь. — Вперед тогда. Я подготовлю твой второй костюм. Я кивнул и неуверенно направился в зал, изредка оборачиваясь на Эву, в надежде, что он передумает и выйдет вместо меня. В ушах загудело. Мое тело потяжелело. Я ощущал любопытные взгляды, чувствовал, как люстра припекла мою голову. Странно, она всегда так грела? Кажется, нет. Я взял фужер с постамента, что стоял на сцене, но пить не стал. Меня ослепляли вспышки фотоаппаратов, но я старался не смотреть на служителей элийских вестников, а просто пялился на герб Ольманди, что свисал с балкона, осознавая, что забыл весь текст, который подготовил, но от нарастающей паники меня выдернул вопрос одного из вестников: — Ваше Сиятельство айя Маэфие, ходят слухи, что ваша сегодняшняя презентация — это акт поддержки Его Верховного Святейшества Рикеллы. У вас есть комментарии по этому поводу? Я уставился на девушку, которая держала в руке аппарат вещания. Прямо сейчас мои слова транслируются на главную улицу Элия. Меня видят не только присутствующие в зале, но и другие жители, у которых есть доступ к экранам, которые гуляют по площади. Я, наконец, смочил горло и прокашлялся. — Ольманди никогда не оказывает поддержки Верховным Святейшествам. Моя сегодняшняя презентация не имеет никакого отношения к политике. Я представляю сегодня только технологические интересы Ольманди. И никак не буду комментировать смерть Его Святейшества Новилиши. — Не найдется ли тогда у настоятелей Ольманди слов по поводу недавней смерти Его Святейшества Новилиши? — Может, у них тогда и спросите? Думаю, Аурум ответит на ваши вопросы. Зал погрузился в неловкое молчание. Я громко прокашлялся и скромно отрезал: — Я начну. Спасибо, — я отставил бокал, — Я рад видеть всех и каждого, кто выделил время на мой званый вечер. Надеюсь, что вы хорошо проводите время за бокалом алкоголя и вкусными закусками. На протяжении всего вечера вам доступна вся развлекательная программа, подготовленная Ольманди. По залу раздались аплодисменты. — Я всегда придерживался мнения, что блага, что выходят из мастерской Ольманди — это не просто произведения искусства, что покупают уважаемые аристократы Элия. Некоторые из них должны становиться неотъемлемой частью нашей жизни. И когда Ольманди считает, что очередная технологическая новинка должна стать одной из них, мы собираем особняк вестников и аристократов. И вам, наверное, не терпится увидеть и узнать, что же я сделал для вас? Прошу пройти на демонстрацию на балконы. Аисэ вас проводят. А я направился в сторону внутренних каморок. Я быстро переоделся в боевой костюм. И спустился на арену, на которой я был как на ладони. На меня с балконов смотрели вестники, аристократы всех сословий, ученные с академии Паруми, глава Пави, капитан имперской гвардии — госпожа Чурина, господин Шаврамэ — главный судья Норева. И Весама. Мне даже показалось, что наши взгляды пересеклись. А мой пыл заметно стих. Если я опозорюсь перед вестниками и элитой Элия, я с горем переживу. Но Весаму я пригласил сам. Я сделал глубокий вздох, потеребив бегунок на кожаной куртке. — Прошу вашему вниманию, — я сдернул черную ткань с меха-париши. Темно-синий корпус заблестел на последних лучах осеннего солнца. Натертый до ослепительного блеска металл, выглядел явно величественнее меня. Но, наверное, так думал только я. Гул зрителей почти оглушил меня, что я не слышал собственных мыслей, но как на автомате, я надел защитные очки и завел мотор, пытаясь вспомнить отрывок речи, которую заготовил. — Это изобретение, — я запнулся, — Проще показать. Рассевшись на аппарате, я оттолкнулся, и съехал с пьедестала, встав на стартовую линию гоночного трека. Я должен просто повторить все то, что делал, когда готовился к презентации. Передо мной встал аисэ в парадном костюме, держа в руках золотой флаг с гербом Ольманди. И как на репетиции, когда он махнул им, транспорт сорвался с места. Я не чувствовал, как волосы били меня по щекам, из-за потока ветра. Я слышал только шуршание колес, рев мотора, который шумно гонял масло. Но я знал, что это было доступно только для меня. Только я знал, как двигатель внутреннего сгорания, сжигает специальную жидкость, из-за чего вращаются поршни. Только я знал, как собран корпус, как выливалась сталь для дисков, и как я думал, какой материал лучше всего натянуть на них, чтобы он лучше сцеплялся с дорогами. Только я знал, почему такое управление будет лучше для серпантина, что вел к Ольманди, ведь жестокая ветвистая дорога не щадила ни меня, ни Эфалу. Я остановился. Мои дрожащие ноги ступили на землю. И онемевшими пальцами я снял защитные очки. Я же справился, да? Когда я не увидел в толпе аристократов Эвидтэль, на мои глаза навернулись слезы. Я стал беспокойно выискивать его на других балконах. Неважно, примут ли мое изобретение. Главное, чтобы Эвидтэль был рядом. Верх залился овациями. И я содрогнулся. У меня получилось? Я огляделся еще раз уже более спокойно. На одном из балконов в сопровождении Левенты и Лауски сидел Аргентум. Он удовлетворенно кивнул, когда заметил, что я смотрю на него. А после поднялся со своего кресла. И скрылся за кулисами балконов со своей свитой. Я подуспокоился и поднялся обратно в залы, где на меня тут же налетели вестники. — Айя Маэфие, каково название этого изобретения? — Я пока остановился на меха-парише, но еще думаю, не слишком ли это длинное название для патента. — Вас вдохновили на это олени-париша? — Да, это основной прототип. — Вы дадите интервью для технологического журнала? — Да, чуть попозже. Они фиксировали мои ответы на камеры или в увесистые блокноты с цветными закладками. Первые для видео пресс, вторые для печатных. Я огляделся в поисках Эвидтэль, пытаясь сбежать от вестников, но в какой-то момент я, так и не сумев отыскать его, просто раздвинул руки в стороны, чтобы меня прекратили заваливать вопросами. — Пройдемте в выставочную зону. Мы прошли в большой зал, где на постаментах стояли меха-париши: восемь разных штук с корпусами разных цветов. — Восемь моделей. По технологическим параметрам они не отличаются, только имеют разные стили. И мы начинаем аукцион. Начальная ставка: двести тысяч виен. Зал наполнился одобрительным гулом, который быстро стих, в момент когда юноши вынесли молоток и раздали таблички. И сначала я даже запаниковал, не понимая, в чем проблема, но как только я обернулся на входную дверь, я облегченно выдохнул, смекнув, почему аристократы притихли. — Рад вас приветствовать, Аргентум, — сказал я. Он кивнул. И махнул на толпу аристократов, мол, занимайтесь своими делами и не обращайте на меня внимания. Наверное, это бы никак не подействовало, если бы мальчишки не принялись объяснять правила аукциона, обсуждение которых тут же увлекло элиту более присутствия Аргентума. — Не ожидал вас увидеть тут, — признался я, когда он приблизился. — Должен же я видеть то, что принесет миллионы виен в мою казну. К этой твоей презентации весь Ольманди готовился. Меня больше удивляет, что нашего драгоценного Аурума здесь нет. — Полагаю, это потому что я его не приглашал, — улыбнулся я. — Меня тоже никто сюда не звал. Еще бы мне и Ауруму нужны были приглашения на мероприятия наших же айя. Аргентум был прав. Ни ему, ни Ауруму никогда не присылались приглашения. Они всегда приходили, когда считали нужным. Будь то выступление Граната и Яшмы, выставка Оникса или моя презентация. Но, если честно, я не совсем понимал, зачем он решил мне об этом напомнить, если я просто отшутился. — Не понимаю, к чему вы ведете, Аргентум. Он усмехнулся. — Что это у Одэны за дела такие важные, Сапфир? — Вы у меня спрашиваете? Я не знаю. — Я понимаю, что ты занят был последнее время, но знать, где Аурум — твоя прямая обязанность. Ты правая рука золотого лика Ольманди, по совместительству его свита, — когда я отвел взгляд, Аргентум быстро поправился: — Неважно. Я увидел все, что хотел. — Уходите? — Да. У меня дела. Аргентум развернулся и покинул зал. А я, как завороженный, смотрел на его отдаляющуюся спину. И отвлек меня голос Весамы по правый локоть. — Я рад вас видеть, господин Весама, — сказал я, когда обернулся. — Взаимно, айя Маэфие. Я поражен вашим изобретением. Или вашим подходом. Я еще не решил. — Оленями париша всегда могли управлять только вацарали. И я подумал, что возможно, стоит сделать передвижение чуть доступнее. — И взыскали успех. Ставки растут в геометрической прогрессии. Даже присутствие Аргентума не сбивает спеси. — Не желаете присоединиться? — Я только встаю на ноги, как аристократ. Вряд ли я могу потягаться с богатствами сливок высшего общества. — Хотите, я вам один подарю? — Это вы так пытаетесь со мной подружиться? — Вы меня раскусили. — А айя Эвидтэль не будет ревновать? — С чего бы ему ревновать? — невинно поинтересовался я, — У нас с Эвидтэль все общее. Даже друзья. Я подозвал одного из аисэ и нашептал на ухо: — Пятый на торги не выставляйте. Это подарок. Получив кивок, я поднял взгляд. И наконец увидел Эвидтэль, который стоял в тени за кулисами. По его выражению лица я понимал, что он наблюдал за мной все это время. Взгляд его янтарных глаз грел меня, как пожар, просто тем, что всегда был направлен на меня. Эвидтэль был не просто моим другом, поддержкой и опорой. Он был моей половинкой: той экстравертной, яркой частью меня, которая всегда была где-то рядом. Я мог позволить себе быть неуверенным, замкнутым, колким и холодным, пока рядом был Эвидтэль. Я мог позволить себе быть собой, только когда мог быть тенью Эвидтэль. Упираться лбом ему в спину, пока он был моей стеной, что огораживала меня от мира, который я не особо жаловал. Я губами, безмолвно выговорил ему: — Спасибо. Он знал за что. Я направился к нему, но остановился на полпути посреди зала, захлопнув веки. Эвидтэль… А кто такой этот Эвидтэль? Я вообще кого-то знал с этим именем? Когда я раскрыл глаза, я снова оказался в страной комнате, где вместо своего привычного отражения видел незнакомого юношу. Я долго смотрел на его отражение, пока не осознал, что оно все-таки принадлежит мне. А кто я? Я вскочил и сонно оглядел постель. Пусто. Я задрожал и поджал колени, пытаясь справиться с нарастающей паникой. Что мне только что приснилось? Почему мне так тревожно? Какое-то время я сидел неподвижно, пока не понял, что дрожу, потому что балконная дверь открыта. Я поднялся и, накинув халат, вышел на улицу. Снежинки, подсвеченные еле заметным розовым рассветом, медленно падали. Я тут же ощутил, как лицо укололо холодом кристалликов воды. Легкие наполнились морозным воздухом. Климат на Терр Дью был довольно мягким. Снег был привилегией Ольманди, который находился на достаточной высоте, чтобы зимой на горах образовывались шапки. К весне они таяли. А вот в низинах холодов никогда и не было, за исключением моментов, когда Виена-Марана гневалась, что не так уж и часто случалось. Но я очень хорошо помню заваленный холодными хлопьями Элий. Это был последний снег, который я видел, будучи рабом. Две тысячи лет назад, над заледеневшим Элием поднялся герб Ростаны, который освободил нас от гнёта Увицэиль. И с тех пор Марана перестала лить свои холодные слёзы. Забавно, что словно в напоминание о прошлом, нашей обителью стало единственное место на Терр Дью, где ежегодно выпадает снег. И я любил это напоминание. Любил осознание, что снег — это не вечная мерзлота и боль. А всего-лишь парочка лунных циклов, когда можно сидеть у камина, пить горячие напитки, наслаждаться красотами гор, ведь наши страдания кончились. И, как в подтверждение моей мысли о спокойной зиме, у перил безмятежно стоял Эвидтэль. По правый локоть от него стоял уже потухший фонарь. Волосы его были собраны шелковой ночной косынкой, которую прилично присыпало снегом. Лица его я не видел, но мне казалось, что он о чем-то задумался, поэтому и не обращал внимания ни на снег, ни на то, что фонарь не греет. Я осторожно подошел к Эве, обнял его со спины. — Снег пошел, — сказал он. — Я вижу. Ты чего проснулся? — Не спалось. Он собрал снег с перил, из которого слепил снежок, и, повернувшись, умыл мне им лицо. — Эва! Мне холодно! — отшагнув от него я, утирая щеки, которые неприятно закололо, — Ты вообще меня не любишь? — Прости, я просто подумал… Пока он неловко извинялся, я за его спиной собрал магией огромный ком, который запустил ему в затылок. Он пошатнулся. То ли от того, какой тяжелый я собрал снежок, то ли от неожиданности. Снег разлетелся. Эвидтэль был весь в снегу: волосы, одежда, перья. И он пялился на меня, хлопая золотыми глазами. — Эфа, ты… Я кинулся вдоль по террасе, спрыгнув в сад, подобрал подол халата, который путался в ногах и снегу, и спрятался за статуей. Отдышавшись, я осторожно выглянул. Снова спрятался, а потом снова осмотрелся из укрытия. Но тут уже на меня накинулись сзади и повалили в спящие пионы. Я закинул снег за шиворот Эвидэль, который навис надо мной. И тот выдохнул, явно сдерживая возмущения, что кипели у него в голове. — Ты первый начал, — сказал я. Он вздохнул и улегся на меня. Я обнял его, поглаживая его чуть влажные медно-русые волосы, в которых путались ленты с ночной косынки. — Мы замерзнем. — Ничего страшного, — ответил он, — Саталия нас полечит. Эвидтэль взял меня за руку, а я просто глядел на небо, где в рассветном солнце кружились белые хлопья. Такое беззаботное утро. Так спокойно и хорошо. Я забыл вообще обо всем, что меня беспокоило. — Рубин, Сапфир! — раздался голос Саталии, — Я знаю, что вы тут. Хватит на морозе валяться, вы простудитесь опять. Эвидтэль обнял меня крепче, будто так упрашивая меня не обращать внимания. А я прислушивался к шуршанию притаптываемого снега, которое явно означало о том, что кто-то неспешно прогуливается по саду. Я думал, это Саталия нас выискивает. Однако, когда дидея подошла, она завалилась по правый бок от меня, чего параноидный Саталия делать бы не стал. — Вы совсем безмозглые, — раздался голос Аймии. Алмаз хоть и был не самым тактильным из всей элиты Ольманди, он, как и я, любил тепло нашего семейного зимнего камина, что прогревал стены Ольманди: наши посиделки в гостиной, общие ванны, собрания за кружкой какао, — хоть никогда в этом и не признавался. В это время года он старался держаться к нам ближе, чем обычно. Будто дикое животное, что замерзало в лесу, и искало тепла у жилых домов. Алмаз был не в ночном белье, а в форме для охоты. И когда я это заметил, я сразу почувствовал запах хвои, сгнившей листвы и свежей грязи, смешанной со снегом. Аймия уложил голову мне на плечо и укутался в свою накидку. — Кто Саталию разбудил? — спросил Эва. — Я не знаю, Я вообще не ночевал в Ольманди. Он, наверное, проснулся, чтобы котельную проверить. А тут вы дурачитесь, — он хмыкнул, — Мое любимое время года, ненавижу его. Я почувствовал, как уши Эвидтэль содрогнулись. Он приподнялся на локти и обернулся на подошедшего к нам Паэриса, что, хоть и был в ночном белье, но явно одет намного теплее нас с Эвой. — Вот и вся свита Аурума в сборе, — отшутился я. — Чего вам не спится? — Мирная зима не греет тебе сердце, Изумруд? — спросил Эва, — Как в тот наш последний снегопад, когда мы перестали быть рабами. Он неестественно оскалился. Наверное, так улыбнулся в своей сломанной манере. А после поставил нас всех на ноги магией, из-за чего Аймия чуть еле слышно цокнул. — Вы же айя из свиты Аурума, господа, — усмехнулся он, — Что за балаган вы устроили с утра пораньше? А если вас аисэ увидят? — Ты единственный, кого тут заботит, что аисэ о нас плохо подумают. — Да, что ты говоришь, Алмаз? — оскалился Изумруд. — Мне все равно, что обо мне думают аисэ, пока они меня пускают в свои комнаты. А ты переживаешь так, будто не ты им хозяин, а они тебе, — Аймия усмехнулся и дернул Паэриса за капюшон, — Прифа, Прифа, напиши Ростане письмо, о том, как сыпались перья с ушей одного эро. — Нет-нет-нет! Заткнись! — завопил Изумруд на удивление искренне, — Ненавижу тебя! — Прифа, Прифа. Паэрис затрясся от злости. Его лицо покраснело, когда он повернулся к Аймии и встряхнул Алмаза, схватив его за воротник. — Еще раз назовешь меня так… — Паэрис отпустил его и выдохнул, — Я твой лист с жалованьем сожгу. — Дерзай. Я выживу. Как бы сильно тебя это не раздражало. В этот момент к нам подбежал Саталия с ворохом шуб, которые казалось, были намного больше самого Саталии. — Вы чего все повыскакивали? Еще и раскричались… Сил моих нет на вас. Сапфир, Рубин, мне сколько тысяч лет вам говорить, что не надо в снегу валяться? Рубин, ну ты-то! Ты же мерзлявый. — Гиацинт, замолчи, — рявкнул Паэрис, а потом поморщился, — Мы возвращаемся. — Верхнюю одежду хоть наденьте, — обреченно сказал Саталия, когда мы ушли уже вперед, а потом вздохнул и неспешно направился следом, — Вам что приготовить? — Горячий шоколад. Нам всем. И немного закусок, — сказал Эва. Мы вернулись в Ольманди. Только после этого я заметил, что моя одежда была уж очень мокрая. Я содрогнулся. Но ничего не сказал. Только подвинул магией свое кресло поближе к камину, когда мы вошли в гостиную. На каминном столе грелся котелок томленого бульона, что остался с ужина. И я отлил себе и Эве по черпаку в чашки, отдал их Эве и стащил с себя мокрый халат, повесил его на подлокотник. А потом сел, развернув кресло к диванам, на которых расположились Изумруд и Алмаз друг напротив друга. Эвидтэль расселся на банкетке, которую подтащил магией ко мне. — Редко мы так собираемся… — задумчиво сказал Эва, подавая мне миску с бульоном. — Раз в никогда лет, — отшутился Аймия, — Нам вообще хоть когда-то было о чем разговаривать? — Это ты не способен поддерживать диалог, — сказал Изумруд. — А у тебя еще и выражение лица не содвигает на диалог. — Это ты каждый раз говоришь мне, что я наглая безответственная скотина. — Потому что это правда. Можно было вылечить свои беды с головой за столько-то лет. — Сказал айя, который печется только о том, что о нем окружающие подумают, из-за чего у него крыша потекла, и он не умеет нормально выражать свои эмоции. Голову не хотелось полечить за столько-то лет? — Как твои дела, Изумруд? — вклинился Эвидтэль, — У тебя бледное лицо. Плохо спал? Паэрис закатил глаза, явно понимая, что Эвидтэль просто переводит тему. И, скорее всего, был этому благодарен, не смотря на свою эмоцию. — Я не спал вообще сегодня. И вчера. У меня крупная сделка по дваринке. И параллельно я готовлю договор по покупке дома в Люнене. — Зачем нам дом в Люнене? — поинтересовался Аймия, — Есть же Лиден. — Для утилизации старого архива. Аурум приказал стереть наши следы о причастности к черному рынку. Не в Лидене же это делать. — Ауруму Рикелла ноги целует. Зачем нам подтирать эти следы? — Это ты любишь пререкаться с Аурумом в вещах, которых не разбираешься, а я молча делаю свою работу, в которой ценится умение не задавать лишних вопросов. — Какой ты противный, Изумруд. Я просто интересуюсь. Это нецелесообразно. — Нецелесообразно — это выделенная для тебя статья расходов из общего бюджета, чтобы ты мог аисэ платья и украшения покупать. Все остальное — еще как целесообразно, — усмехнулся Изумруд, — Мне все равно, зачем Аурум хочет уничтожить документы. Золотой лик Ольманди всегда знает, что делает. А ты не очень хорошо в этом разбираешься, Алмаз. — Я уже забыл, какой ты противный. Вот ты хорошо в этом разбираешься. Почему не знаешь? — Потому что это меня не касается, — огрызнулся Изумруд. Саталия принес нам чай, подкинул дрова в камин и сел на один из диванов, схватив со стола журнал элийских вестников, по обложке которого я понял, что он был новый. — Читали новости по поводу аукциона Сапфира? — Что? — без интереса спросил Алмаз, — Говорят, как Ольманди хорош, как умен Маэфие, и какие мы невероятные? — Нет. Пишут о том, что Маэфие изобретает вещи для высшего класса, хотя говорил в речах на презентации, что хочет сделать передвижение более доступным. Дидеи обвиняют его в лицемерии и требуют объяснений, почему меха-париши стоят больше домов на окраине Элия. И почему их могут приобрести дидеи, которые не нуждаются в дальних и быстрых выездах: они все равно живут в центре Элия. Дошло до бедных спустя два лунных цикла после презентации, — ехидно подметил Гиацинт, — Суть не в этом. Знаете, кто за нас заступается в прессе? Его Святейшество Рикелла, представьте. Дал интервью в нашу защиту. Сказал, что Маэфие не в состоянии влиять на биржу. И возможно им стоит составить конкуренцию, если они хотят выровнять стоимость технологий Маэфие. Аймия и Паэрис в унисон прыснули со смеху, но если у Аймии это было усмешкой, то Паэрис так выразил недовольство. Они неловко переглянулись, а потом показательно отвернулись друг от друга. — Ох, маленький жалкий червь вылез из-под земли, — лирично выдохнул Саталия. — Что может быть лучше, чем свет Виены-Мараны, который озаряет мужчин Ольманди? Только тепло денежек из казны верхнего дворца, конечно же! — Я иногда забываю, что ты так можешь, — заметил Аймия. Он махнул рукой, невинно захлопав глазками. — Не понимаю о чем ты. — О том, что ты склизкая змея, и тебе нельзя в общество. — Я всего лишь домохозяин. Армия Ростаны научила меня убирать, готовить и слушаться властных мужчин. Я прикрыл глаза под голоса других айя, пока меня гладил Эвидтэль. Саталия был далеко не идиотом. Он предпочитал делать вид, что не очень умен и ни в чем не разбирается, потому что так от него меньше требуют. А когда к нему никто не лезет со сложными обязанностями для знати, он мог заниматься тем, что нравится: обустраивать комфортную жизнь Ольманди. Но иногда его истинная натура прорезалась за наигранной дуростью. И, по правде говоря, она была довольно жестока. Особенно, когда совмещалась с его легкомыслием, и он беззаботно и просто распинался о чем-то аморальном, наматывая прядь светло-русых волос на палец. Его ночнушка циркониевого цвета почти контрастировала с его непредсказуемым характером. Но, в отличие от других айя, он был довольно безобиден: это не взрывной темперамент Юлимэа, а просто непоследовательность в высказываниях, которая сопровождалась легкомысленным хохотом. Его главная сила заключалась в его наблюдательности. Он знал все обо всех, хотя ему никто ничего не рассказывал. Просто он обладал невероятной способностью видеть все. Ничего не ускользало от его взгляда. И он пользовался этим невероятно хорошо. Уши Эвидтэль содрогнулись. Он повернулся. Я тоже. Из-за приоткрытых дверей выглядывали аисэ, которые на всеобщее удивление, уже не спали. И будто по зову ветров, пришли поглазеть на нас. Аймия рассмеялся, когда тоже их заметил. — Бусинки, чего это вы тут нас подслушиваете? Они смущенно захихикали, пока Паэрис не подозвал их легким жестом. И мальчишки поднесли ему черную лисицу-укая, которая тут же прыгнула ему на плечи и захохотала. Изумруду они очень нравились. И раз в пару сотен лет он их заводил, хотя их смерти он переносил очень тяжело. Но уж очень ему нравился характер этих животных. — Что ты, пушистая, соскучилась? — Она скулить начала, — ответили аисэ. — Свободны. Идите спать, — сказал Паэрис. В этот момент в гостиную вошел Левента. Он был облачен в простое розовое платье на тонких бретельках, свободно висящее на груди, бедрах. Он был в нем поистине элегантным и легким. Только серебряное кольцо с камнем аметиста поверх темно-фиолетовой перчатки указывало на его принадлежность свите Аргентума. Аметист вообще не любит выползать из своего кабинета, предпочитая командовать юношами из-за закрытых дверей. Он спец по управлению. Именно на нем держится слаженная работа мальчишек и храма, благодаря его способностям выстраивать коммуникации, как меж аисэ, так и меж айя. Раньше я думал, что он слишком безмилостен для своей работы. Он же не генерал и не воевода, а почему-то с его лба никогда не сходит эта странная недовольная морщинка. А потом я осознал, что он умеренно строг. Он никогда никому не грубил, он просто серьезен. А это качество для командования этими цветочками подходит нельзя лучше. Да и разве может быть иначе у правой руки Аргентума? Аисэ тут же поспешили к выходу, явно, чтобы не дожидаться упрека Левенты, а тот невозмутимо остановил: — На минуту задержитесь, мальчики, прошу, — и обратился уже к нам: — Я по делу, вас искал, Рубин, Сапфир. — Уже близится Виена-Сатара, — произнес Эва, — Первая после нашей победы над Новилишей, да? В руки Левенты влетело несколько каких-то пергаментов. — Раз уж мы с вами тут с утра пораньше собрались… Паэрис, мне нужна копия закупок на Виену-Сатару. И мне интересно, что у вас там с Гранатом по поводу костюмов на праздник? — У него и спроси. Я этим что-ли занимаюсь? Ты мне экипаж на вечер собрал? Аметист поднял в воздух магией какой-то блокнот. Ветер неустанно зашелестел его страницами, остановившись где-то в средине. Левента написал что-то на пергаменте, что парил рядом, сверяясь со своим блокнотом, скрепил его печатью, и отложил в сторону. А после принялся за второй, который написав, отдал аисэ. — Это в мастерскую Юлимэа. Освещение на поляне за вами, Эвидтэль, Маэфие. — Нам нужен план Оникса, как будут стоять палатки. Аметист покопался в папке с документами и перед нами вспарил листок с наброском. — Копию этого можешь отослать нам в мастерскую, — приказал Эвидтэль, — И сразу запиши закупки: серебряные слитки, медные слитки, металлические слитки, шестерни, гайки, болты, стекло, два набора стандартных инструментов. Аметист сложил в конверт наши закупки. — Это Паэрису в кабинет, — Аметист заметил, как я пялюсь на документ и, отняв его обратно, раскрыл конверт, — Ты что-то еще хочешь добавить, Маэфие? Извини, я привык, что общаюсь с кем-то одним из вас по поводу мастерской. Я потер переносицу, помотав головой. — Но я же не Маэфие. Голова заболела, я схватился за волосы. Блять, что происходит… Я пришел с кем-то куда-то, а что я делаю тут? Почему я проживаю жизнь айя храма? И где этот кто-то, кто проводил меня куда-то? И куда? Я закрыл лицо руками, сильнее зажмурившись. Я не знаю. Я не понимаю. Подождите, я же уже думал об этом, да? Я уже ловил себя на мысли, что эта жизнь мне не принадлежит. Когда открыл глаза, я оказался на берегу океана, придерживая меховую грелку для рук. Снега в низине не лежало, но тихий океан был суров и свиреп. Весама сидел на скамье, выжимая волосы, пока вокруг него кружили мальчики вацарали, пытаясь ему всучить полотенца, но он тактично от них отмахивался. Наверное, его природа фесмии была не восприимчива к холодам, о чем, я, наверное, мог догадаться, когда он решил не откладывать поиски тела на лето. Заприметив меня, аисэ заметно приутихли, разойдясь в стороны, и разбрелись по берегу. А мой взгляд проскользил по каменному гробу, грубо высеченным магией земли. — Нашел, господин Маэфие, — сказал Весама. А я, как завороженный, подошел к каменному гробу, но меня остановил Весама, схватив мою руку. Он быстро отдернулся в унисон со мной. — Извините, я не очень люблю, когда меня трогают посторонние. — Да и мне вас трогать не стоило… — он замялся, и неловко обнял самого себя, но явно не от холода, — Вам лучше отнести тело Эфалы в укромное место, если желаете попрощаться. — Я только… — Я прошу, послушайте меня, — заметно сбавив тона, перебил меня Весама и осторожно огляделся, — Вы все это время знали, что смерть Эфалы была насильственной? — Аргентум и Аурум не спустили бы с рук убийство айя. Ветер разносит даже последние вздохи всего живого. Мы слышим каждый болезненный крик, который был им подхвачен, потому что вацарали — дети ветра. — Не сочтите за грубость, но зачем вам тогда тело? Я думал, вы хотите установить причину смерти… — А Эфала не заслуживает быть погребенным как вся элита Ольманди? Он охнул и поджал губы, отведя взгляд. — Мне так жаль, айя Маэфие. Я и сам почувствовал, как мне щиплет переносицу, когда заметил, как у Весамы блеснули глаза. — Что…такое? — неуверенно спросил я. — Над господином Эфалой посмертно издевались. Это не очень хорошо отобразилось на его внешнем виде. И… Я просто переживал, как это воспримете вы. И, конечно, я не очень хочу, чтобы аисэ это увидели. Эфала до сих пор живет в их воспоминаниях, как айя из свиты Аурума. И, наверное, не очень уважительно по отношению к нему, позволить мальчишкам даже мельком разглядеть, как издевались над телом. Простите, если я сказал, что-то не так. Я сморгнул слезы, незаметно сжав грелку, так, что у меня заболели сухожилия на тыльной стороне ладони. — Все в порядке, я очень многое переживу. Я поднял магией каменный гроб и с угрюмым выражением лица направился в Ольманди, бросив напоследок взгляд на замявшегося Весаму, который наконец принял накидку от аисэ. Один из мальчишек предложил с помощью силы порождения посушить ему волосы. И когда Весама согласился, чувство вины от того, что я бросил гостя, который мне помог, отпустило, поэтому я продолжил дорогу. Проложенная тропа с прибрежного пирса Ольманди никогда не казалось мне такой короткой. Я шел неспешно. Не чувствовал суровых ветров, что гуляли меж тонких дорожек, не ощущал времени. И когда завиднелись белые стены Ольманди, я даже удивился: мне казалось, я прошел совсем ничего, когда безжизненный серый низ сменился заснеженным двором. Гроб я спустил в погребальный зал, что находился в подземельных катакомбах Ольманди, где мы сжигали тела и воздвигали памятники каждому члену элиты, просто чтобы не забыть имена тех, кому когда-то принадлежали комнаты, что выходили в главный мезонин. Погребальный зал был крайне унылым. Кроме кремационной печи тут ничего и не было. Да и не должно было быть. Я поставил гроб рядом, столкнул крышку и обомлел. Тело не сгнило, хотя с момента смерти Эфалы прошел почти год. Но было покрыто синяками и порезами. Гематомы в области живота и бедер и разорванная одежда дали мне очень мощную оплеуху. Я тут же захотел закрыть гроб и никогда больше не открывать. Я дрожал от подступающей тошноты, желудок содрогался в унисон с моими руками. Когда я развернулся и хотел уйти, меня вырвало. Я стыдливо отвел от непереваренной еды и выбежал из зала, закрыл дверь на ключ, прижался спиной к холодной стене склепа, тяжело дыша. Мои ноги подкосились, и я грохнулся на пол, уткнувшись лицом в колени. Меня выворачивало наизнанку, будто живот вспороли и вытаскивали оттуда внутренности. Мне казалось, что от того, что я закрою глаза, мне станет легче. Но не становилось, когда всплывали увечья на теле Эфалы: следы ногтей на ногах и руках. Резкий запах железа и вони, который, казалось, пропитал мою одежду. — Эфа, почему ты не сказал, что вернулся? — раздался голос Эвидтэль. Я не поднял головы, бесшумно рыдая, замер, будто если я сейчас подам признак жизни, Эва меня прикончит, но вопреки моему чутью он просто приобнял меня, сев рядом. Его запах меня успокаивал, теплые объятия были моим защитным коконом, который почему-то сейчас не спасал меня от противного ощущения мерзости, которое отзывалось на моем теле липким потом. Я сжал конец мехового плаща, глубоко вдохнув, пытаясь утихомирить дрожь, на периферии зрения я заметил, как на моей руке вздулись вены. — Потому что тебе не надо было здесь быть, — сказал я, пытаясь выровнять тон голоса, а потом поднял на него взгляд. — Почему? — поинтересовался он после недолгой паузы, до которой уложил мне на спину руку. — А зачем тебе смотреть на тело Эфалы? Зачинщик мертв. Я тут, с тобой. Это просто сосуд. Мертвый сосуд, который не очень хорошо выглядит. — Эфа, я знаю, что ты так не считаешь. Скажи, почему мне нельзя? — Я не хочу, чтобы ты испытывал вину за это, а ты опять будешь говорить, что не справился с моей охраной… В этом нет твоей вины. Прошу, давай забудем убийство Эфалы, как страшный сон. Эвидтэль замолк. Его ладонь, которая до этого поглаживала меня по пояснице, замерла. И до того, как меня снова зазнобило, он шутливо боднул меня. — Хорошо, все будет, как ты скажешь, — он пригладил мои волосы, вытирая рукавом лицо другой рукой, — Я приготовлю тебе ванну. Ты ледяной. Он помог мне подняться, но тащить за собой не стал. Погладил по плечам напоследок, будто убеждаясь, что я могу стоять на ногах и ушел. Я облокотился на железную дверь, уставившись на потолок, на качавшуюся от подземных сквозняков люстру, что противно поскрипывала. Хрусть-хрусть. Влево-вправо. Ради чего я перенес это унижение? Эту боль? Чтобы что? Звенья цепи терлись друг о друга. Вправо-влево. Скрип-скрип. Раньше я всегда думал, что все тяготы, что выпадают на мою долю, закаляют меня. Но зачем мне эта ноша? Зачем? Сердце забилось сильнее. Мои глаза беспокойно забегали по потолку. Скрежет. Этот скрежет… Я схватился за одежду на груди, глубоко вдыхая, но объема легких не хватало, чтобы насытиться кислородом. Я задыхался. Задыхался, прям как однажды, когда тоже что-то скрипело. Что-то, что я забыл, потому что хотел, потому что не был в состоянии выносить воспоминания об этом скрипе. Фьють-фьють. Влево-вправо. Я задыхался тогда, потому что все мои силы уходили на крик. И даже зажатый рот не сбавлял моего гонора. Я задыхался, но вопил. Вопил, что было мощи. Но даже под оглушительное биение моего сердца, что гудело в ушах я все равно слышал этот противный скрип. Я переживу, я претерплю. Мои чувства останутся в тесном коробе, который я плотно заколочу и выкину. Главное, чтобы об этом не узнал Эва. Скр-р-р. — Хватит! Люстра грохнулась. И разлетелась на мелкие осколки. Я содрогнулся. Без нее стало уж очень темно. И мне захотелось на свет. Я подорвался с места и бросился наверх, скидывая зимнюю одежду. Когда я вылез из склепа, я направился в кабинет Аурума. Я долго не решался постучаться. Пытаясь утихомирить звон в ушах, в котором почти растворялся навязчивый скрип, преследуемый меня с подвала, я услышал тихое приглашение Аурума, который знал, что я стою на входе и чего-то жду. Но даже так я все равно сомневался, стоит ли мне войти. Лишь только когда дверь отворилась, я понял, что у меня теперь нет выбора. Я неуверенно проследовал вглубь кабинета, не обращая внимания на убранство кабинета Аурума, который всегда поражал красотой и изяществом. — Мне сообщили, что Весама нашел тело Эфалы. Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался Одэна еще до того, как я встретился с ним взглядом. Он поднялся из-за своего места и подошел. Коротко оглядев с головы до ног, он погладил мои волосы и поцеловал в лоб, притянув к себе. А я замер, испуганно, будто на меня замахнулись и хотели ударить. И не смог расслабиться в его объятиях, напрягая каждую мышцу. — Я думал, прошли те времена, когда тебе не нравится, что я тебя трогаю. На мои глаза наступили слезы, и я всхлипнул, зажав нос рукавом. — Аурум, я просто не понимаю, почему с нами так поступают? Я всегда думал, что чувства — это что-то возвышенное. Но почему-то за две тысячи лет, ничто так не приводило меня в ужас, как выражение любви к юношам вацарали? Неужели у нас не может быть другого исхода, кроме как принять, что наша природа — травит нас? Аурум молчал. Я не знаю сколько, но достаточно, чтобы я зарыдал, стыдливо опустив глаза в пол. — Мы не виноваты в этом, Сапфир. Ты не виноват, что Кейраса так с тобой поступил. Вэара не виноват, что Новилиша хотел его внимания. Дидеи жестоки ко всем. Просто наша природа такова, что мы притягиваем, поэтому чаще становимся жертвами такого отношения. Не потому что нам подарила этот дар Виена-Марана, а потому что мы окружены большим количеством дидей, что примагнитила наша магия. Ты думаешь, если бы Кейраса полюбил не тебя, он бы хорошо относился к другой дидее? Его любовь жестока по отношению к любому дитя Мараны. И ты не должен себя в этом винить. Тебя ведь любит Эвидтэль. Его любовь к тебе чиста. Разве она заставляет тебя плакать? Рубин мягок, добродушен и кроток. Он бы никогда не причинил тебе вреда. — Но Эва — вацарали. — Это не заложено Мараной. Это тут, — Аурум положил руку мне на грудь, — Тут твоя любовь. И ты ее даешь так, как считаешь нужным. Они решили так. А ты, Сапфир, отдаёшь свою любовь через заботу. Я не встречал никого, кто любил бы дидей больше, чем ты. Тебе просто не повезло, мое золото. Аурум обнял меня крепче. Я пытался не плакать в его объятиях, чтобы не пачкать одежду, но у меня не получалось, будто он специально прижимал меня к себе крепче, чтобы не дать мне вырваться. Аурум вряд-ли понимал, каково мне. Просто утешал теплом своих рук и сладким убаюкиванием. Я хотел стать бы чем-нибудь маленьким, чтобы полностью помещаться на руках Одэны. Как его птицы, его животные. Но я был дидеей довольно высокой. А он довольно хрупкой на вид. Только на вид. Ведь Аурум — первый генерал Ее покойного Святейшества Ростаны, который в равной степени владел обеими руками. Он глава храма Ольманди. А Ольманди издавна считался обителью самых мразотных дидей, что случайно (по мнению Элия) дорвались до власти. Хрупкой дидеей я не мог его назвать, лишь исходя из его обширной биографии, в которой он из раба дослужился до поста, который занимает сейчас. Но этот сильный мужчина все равно не мог меня защитить от всех моих переживаний. И словно в подтверждение этому, он начал улюлюкать: — Это все не имеет значения, мой хороший. Это забудется. Как однажды забываются тяготы войны. Аурум знал, что он не забываются. Просто пытался меня утешить. А я не хотел возражать. У меня не было на это сил. — Можете заняться похоронами Эфалы, пожалуйста. — Хорошо. Иди отдыхать. Я все сделаю. Я на ватных ногах вышел из кабинета Аурума и направился куда-то. Сам не понимал куда. Голова гудела от слез. А я забыл, куда мне надо было идти. Опомнился, когда меня окружила нетипичная тишина какой-то проходной залы, которая изредка прерывалась треском и свистом тетивы. Я вошел на тренировочный полигон. Как и думалось, там тренировался Хризолит в своем привычном облачении для боя. Хризолит был мастером боевых искусств. Он превосходно владел стрельбой, как из огнестрельного оружия, так и из арбалета, и из лука. Последним особенно хорошо. Он умел стрелять и верхом на олене, и ногами, и с закрытыми глазами. Он учил юношей вацарали самообороне и был мечом (точнее стрелой) Аурума. Хотя он принадлежал свите Аргентума, за Ауромом он носился как умалишенный. — Ты тут один, Хризолит? — Да, надо в форме себя держать. Не хочешь пострелять? — Я же не умею. Мой максимум тебе прекрасно известен: груша для битья для тебя или Алмаза. — Не напоминай. Нечего было нам врать, что ты умеешь драться. Я усмехнулся, из-за чего Хризолит отвлекся на меня, но стрелу пустил, и та поразила мишень. Я вообще не удивился, что ему не требовалось глядеть на поле, чтобы попасть. — Ты подавленно выглядишь. Что-то стряслось? — Будем Эфалу провожать? — Конечно. Что за глупые вопросы? Вы нашли тело? — Весама нашел. — Весама, конечно… Лучшее вложение Аурума. — Как-то ты не радостно это говоришь. — Не доверяю я ему. А Аурум как-то слишком легкомысленно относится к его постоянным визитам. Он, может, и фесмия, но он кето. Еще и от ласточек никаких вестей. Может он как-то прознал про них… — Зачем он тогда продолжает нам помогать? Хризолит пожал плечами, а потом выпустил три стрелы подряд в разные мишени. Среди юношей, что уже покинули Ольманди, существовала тайная градация: жучки, ласточки и бабочки. Жуками назывались обычные слуги у аристократов не самых высоких должностей. Их жизнью элита Ольманди интересовалась после выпуска чисто символически. А вот ласточки… Ласточками назывались искусные ученики Кайлафы и Юлимэа, невероятной красоты вацарали, которые после выпуска продолжали работать на благо наших господ. Они шпионили, собирали и передавали информацию в храм. Связь с ласточками происходила тайно, невербальными знаками. Например, если в определенных дворцах в первую лунную фазу вывешивалась на бельевые веревки официальная одежда лица там служащего, это значит, что у местных ласточек есть какая-то важная информация, это все выслеживалось бабочками. Бабочки были связующим звеном меж ласточками и элитой Ольманди. Они не были в курсе работы ласточек, да и кто такие ласточки они не знали. Они просто были осведомлены, что определенные цвета постиранных вещей — это повод написать письмо айя. Ласточки были внедрены почти во все сферы Элия. И длительное молчание обычно являлось дурным знаком. Переживания Кайлафы были вполне оправданы. Даже я, не погруженный в дела Кайлафы за пределами Ольманди, это понимал. — И что ты планируешь делать? — Вообще просто хотел дождаться Виены-Сатары. Большинство приедет. Тогда и побеседуем о причинах затишья. Но, боюсь, если Аргентум об этом узнает раньше, будет плохо. А мне больше нечего докладывать Аргентуму. Готовлюсь к его праведному гневу. — Думаю зря. Он последнее время… — Странный? Я заметил. Но к ласточкам это не относится. Моя деятельность его интересует в первую очередь. — Я не хотел сказать, что он странный. Просто… — Ну, знаешь, его помешательство на Рикелле мне тяжело назвать нормальным. Возможно, Рикелла понял, что мы за ним следим, поэтому от ласточек никаких вестей. И если это так, нам скоро не поздоровится. — Ты только в разговоре со мной об этом подумал? — Вообще да. Хризолит отложил лук, вытер полотенцем лоб, и направился в небольшую комнату отдыха, где накрывали стол для Кайлафы, чтобы он поел после тренировки. У Хризолита, в отличие от большинства элиты Ольманди, был довольно строгий распорядок дня, жесткая диета и выверенный режим. Он говорил, что это военная дисциплина, от которой тяжело отказаться, даже спустя две тысячи лет. Но на деле, когда он начинал вести более щадящий образ жизни, то становился уж очень непродуктивным: спал весь день, ел, не вставая с постели, не выходил из комнаты. Так было какое-то время после победы Ростаны, а потом он взял себя в руки и с тех пор хватки не терял, как мне известно. — Что ты имеешь ввиду под тем, что Аргентум помешался на Рикелле? — поинтересовался я шепотом. — Фирана. Один из юношей вацарали вышел вперед и поклонился. Оруженосец Кайлафы, который обычно выполнял функции из разряда: принеси, подай, и сделай то, что делать мне лень. Он не жаловался, как и оруженосцы до него, ведь находился в услужении у айя, а это было честью. Конкретно Фирана мне нравился, потому что он был довольно прямолинеен для аисэ. Без перебора. Но имел достаточно мужества, чтобы высказать свое мнение. — Да, айя Кайлафа. Доброго вечера, айя Маэфие. Я кивнул перед тем, как Хризолит поинтересовался: — Фирана, ты выполнил мою просьбу? — Да, конечно, айя Кайлафа. Все прошения отправлены от вашего имени. Он выдохнул, сюрпнув влажной лапшой, и только потом ответил на мой вопрос. — То и имею. Ему вообще все нужно знать про Рикеллу. Я скоро с ума сойду от этого объема информации, которым должен обладать, чтобы утолить его интересы, — он отпил чай и поинтересовался: — А ты, кстати, чего один? Где Эвидтэль? — Точно… Я случайно к тебе зашел. Пойду в свою комнату. В свою? Моей комнаты в Ольманди нет. Что я делаю здесь? Кто я? Я не мог вспомнить своего имени. Почему? Потому что мы с кем-то куда-то пришли, а потом что-то произошло. Из-за этого я не могу вспомнить, да? — Эфа, ты готов? — раздался мелодичный голос Эвидтэль, который выдернул меня из размышлений. Я повернулся на вход, где приподнимая ткань, на входе шатра, стоял Эва в простом шифоновом платье на запах. Я снял с руки сапфировый браслет, положив его рядом с браслетом Эвы, и поднялся, но мой пояс развязался. Эвидтэль усмехнулся, на носочках подошел ко мне, а потом присев на колени, он повязал мне на талии пышный бант. — Рано еще. Аргентум и Аурум еще не явились. — Мальчишки будут рады нас видеть. Ночь Виены-Сатары на дворе, а на тебе лица нет. Виена-Сатара — праздник жизни юношей вацарали. После грядущей войны со святейшеством Новилишей он празднуется с особым трепетом. Война никогда не несет свободы — самого важного для мужчин воздуха. А значит, жизнь наступает, когда война заканчивается. И продолжается, когда разрушения и лишения давно за порогом. Весной, когда цветет Терр Дью, госпожа Виена-Марана наполняет этот остров живостью, а мы воспеваем ее, почитаем дары, что дышат, цветут, текут и бьются. Дидеи —одни из них. А я… Почему я обеспокоен? Будто что-то случилось… — И правда. Нельзя так. Я улыбнулся и схватил его ладонь, а он ее крепко сжал. Мы вышли из палатки и нас тут же облепили юноши вацарали. Мальчишки в легких рубашках по колено, что всегда на них красовались во время Виены-Сатары. — Господа айя, вы так прекрасно выглядите. И мы так рады, что можем в Виену-Сатару с вами поговорить, — сказал один из мальчишек, смущено заложив руки за спиной. Эвидтэль добродушно улыбнулся. — Наверное, из всех айя мы самые скучные. — Неправда! Вы такие прекрасные изобретатели. Если бы вы пожелали начать обучать кого-то своему мастерству, к вам бы выстроилась целая очередь из восхищающихся вами и вашими работами. — Другие айя берут учеников для того, чтобы упрощать вам жизнь, чтобы Ольманди слажено работал и процветал, а с механикой мы с Маэфие сами справимся. Да и в будущем оно вам не пригодится. Мальчишка, что затеял с нами этот разговор, засмущался. — Айя Маэфие, айя Эвидтэль, — юноша выставил ладони с механической бабочкой, — Вы в прошлый раз выкинули бракованные детали, а я попросил у управляющего разрешения их забрать, а в свободное время… Вот! Я присел на колени и аккуратно взял изделие в руки. В глазах немного защипало. И я улыбнулся. — Очень похоже на наши первые работы, да Эфа? — Можешь мне это подарить? Мальчишка удивленно уставился на меня, а потом расплылся в улыбке. — Да! Да! Да! Святая Виена-Марана! Для меня это такая честь! Вы не представляете! Я вложил бабочку ему в ладони. А потом незаметно ото всех принялся потирать пальцы. — Отнесешь к нам в палатку? Я после Виена-Сатары заберу. Когда я поднялся, с центра празднества раздался радостный визг, что обозначало только одно: там собрались любимые айя мальчишек. Эва схватил меня под руку и поспешно пошел к кострищу, где, размахивая шелковыми полупрозрачными платками, танцевали Юлимэа и Ксаэрия в легких платьях, что были чуть похожи на наши с Эвой, только одежды свиты Аргентума застегивались не на запах, а только создавали такую иллюзию за счет складок, уходящих в бант, завязанный на бедре. Хоть танцы у костра и отличалось от того зрелища, что они показывали в театре Элия, но Гранат и Яшма всегда вкладывали в это искусство душу. Даже если бы они танцевали у могильника, воспевая покойного, как последнюю мразь, то сделали бы это столь прекрасно, как только могли бы юноши вацарали. Ксаэрия выгнулся в талии, извернув руки как-то неведомо, намотав на кисти платок. И ухмыльнулся, когда мы подошли. Начал неспешно нахлопывать какой-то мотив. Сидящие вокруг юноши подхватили темп, выстукивая по скамьям. А потом он поднял палец в воздух, чтобы те затихли. — У меня для вас есть история, — прошептал он, — Только это секрет. Никому не расскажете? Юноши радостно завизжали. Ксаэрия улыбнулся и начал медленно мелодично двигаться, пропевая строчки. — Империя света, Элий под нами, Его мы можем топтать ногами Аристократия склонилась по команде Серебряного лика Ольманди Как бы не нравилось это им Пока Новилиша был им одержим Со страхом руку его целуя И взгляда косого не было никакого О, госпожа Виена-Марана Какова была на душе его рана За то, что клинок ему в грудь вонзил Мужчина, которого он любил. Ксаэрия покрутился вокруг своей оси, эластично извиваясь, словно состоял не из плоти, крови и костей, насвистывая под что-то под нос. Юлимэа взвалился на него, обняв за шею. И только после этого я заметил, что лицо Граната было потным и красным. Наверное, он вдоволь накрутился у костра, пока Ксаэрия распевался. — Что-то я разговорился, — усмехнулся Ксаэрия. — Наш Аргентум — невероятен. Отказать самому Его Святейшеству Эро! — Самому? — усмехнулся Юлимэа, — Эро слишком самовлюблены и жалки, как и вся элийская знать. Запишите это в свои тетради на занятиях грамоте. И помните, что все восхищение юношами вацарали у них идет из эгоистичного желания владеть чем-то красивым. Аргентум и Аурум самые прекрасные из самых. Лакомое для подобных эгоистичных придурков. Когда вы выпорхните из Ольманди для работы в городе, не смейте вестись на ту сладость, что вам положат в рот, дабы заманить в клетку. Она загниет, как только вы ее проглотите. — Неужели нам никому нельзя доверять за пределами храма? — Разумеется, — раздался голос из толпы. И только тогда я заметил, что среди мальчишек затесался Кайлафа, который находился в компании своих любимых ласточек, — Но только если вы встретите кого-то, с кем будете ходить, как Маэфие с Эвидтэль. — Но ведь они не в браке… — А вы собираетесь замуж выходить или жениться во внешнем мире? Так вам Аймия не разрешит. Он же вас поголовно своими мужьями считает. Только представьте, связываете вы себя узами Виены-Мараны, и посреди всего этого действа врывается Аймия и убивает всех, потому это вы его бусинки. Раздался смущенный хохот аисэ, под который я плавно приблизился к Кайлафе, отвлекать его не стал. Лишь прислушался к тому, как мальчишки, казалось бы в безмятежной беседе, разговаривали о делах не столь простых, а Кайлафа кивал, водя по пальцам пилочкой для ногтей, будто ему было неинтересно. Однако, наивно было полагать, что он не вдавался в проблемы, что нависали над самыми знатными дворами Элия, что принесли ему ласточки, приехавшие навестить свою малую родину. — А почему Нирия не приехал? — поинтересовалась одна из ласточек. — Кажется, это связано с проблемами в суде Норева. — Какими это проблемами? — спросил Хризолит. — А вот… Можно было бы у него узнать… Но его нет, — виновато ответил один из аисэ. Хризолит вздохнул и посмотрел на меня, будто хотел что-то сказать, но в этот момент Юлимэа слез с импровизированной сцены, чуть ли не грохнувшись с нее, что привлекло внимание всех присутствующих. Он неискренне извинился, и скрылся в толпе, неестественно покачиваясь. В этот момент меня приобнял Ксаэрия. Из-за того, что он был намного ниже нас с Эвой, полагаю, выглядел он очень глупо, приподнявшись на цыпочки, чтобы попытаться уложить подбородок мне или Эвидтэль на плечо. — Айя, мои любимые, я так рад, что мы с вами сегодня все тут. — Ты какой-то слишком воодушевленный, — хмыкнул Хризолит, который уже успел разогнать ласточек с их важного собрания, оставив подле себя только избранных мальчишек, которые смущенно жались к нему. Ксаэрия забрал стакан с вином у Кайлафы, но пить не стал, а просто зачем-то просматривал осадок на дне стакана. — Знаешь, где Аймия? — поинтересовался я. — Знаю, но тебе, наверное, не стоит его беспокоить, — сказал Яшма и выпил алкоголь залпом, — Забудь о нем и празднуй. — И чем он таким интересным занят? — усмехнулся Хризолит. — Домогательствами до управляющего, конечно. Я цокнул, Эвидтэль усмехнулся. Мы переглянулись, отошли от Яшмы, взявшись за руки. Когда мы отдалились от костра, я поднял голову на звездное небо, поджав уши к голове. Я не привык общаться хоть с кем-то кроме элиты Ольманди. Шум, гам и разговоры выдергивали меня из привычной среды. Оставалось только восстанавливаться, когда я снова оказался наедине с Эвой. Небо было ясным, безоблачным, что было редкостью в это время года. Обычно весна — сезон дождей. На Виену-Сатару мы всегда разгоняли тучи, но сегодня этого не требовалось. Серебро звезд светило особо ярко, что наверное, даже вдали от искусственного света не было непроглядной темени. — Знаешь, мне всегда было интересно, насколько правдивы легенды дидейского рода. Космос, как океан. Он такой же большой, бескрайний. Я всегда считал забавным, что за водой начинаются истоки человеческой истории. А где-то в космосе, согласно нашим трактатом, начинается наша. Как принцесса Лимия вылепила из осколков млечного пути — колье, из солнечных лучей — корону, из лунных камней — посох, из звездного света серьги, а из пепла квазары — четки. Вот было бы здорово узнать, правда ли это. — И на что ты готов обменять это знание? — На все что угодно. Кроме тебя. Тебя я люблю сильнее. Он придержал меня за локоть. А я, наконец, перестал пялиться на небо, заметив, что чуть не споткнулся о выпирающую ступеньку. Внезапно недалеко разнесся визг. Я огляделся. Оказалось, мы вернулись обратно к шатрам айя. И крик раздался откуда-то из личных палаток элиты. Мы ворвались в шатер. Юлимэа отплевывал кровь, вытирая ее с губ. А рядом, облокотившись на стол, прикладывая пальцы к рассеченной брови, стоял айя Цайора. — Вы подрались? — Тварь. — Что ты сказал?! — взревел Юлимэа и бросился к нему, но Эва встал меж ними, взвалив на себя Граната, — Я тебе все перья поотрываю, только мои пальцы до тебя доберутся! Рубин, пусти меня немедленно, Мараны ради! — Угомонитесь, — раздался голос Паэриса позади меня. Изумруд придерживал свою шляпу с широкими полями, что скрывала его темно-каштановые волосы, собранные в низкий пучок, хотя его зеленый легкий кейп с мятным перелином, украшенным гипюром, в котором были вплетены мелкие камни изумруда, был слишком потрепан морским ветром, как юбка-трапеция по щиколотку. Притопнув раритетными сапогами с открытыми носками, расшитые осенними листьями, привел себя в надлежащий вид. На Виена-Сатора мы одевались просто и без изысков. На нас шились ночные платья. За столько лет их было несчётное количество. Короткие, что еле-еле прикрывали бёдра, длинные, как сейчас, с глубоким декольте, или с воротником, но все их объединяло то, что это была пижама, в которой негоже выходить в свет. Так мы демонстрировали свою открытость перед мальчиками вацарали и самой Виеной-Мараной. Мы в храме Ольманди друг другу не чужие, поэтому можем вместе принимать ванны, жить под одной крышей и не стесняться ходить в одежде для сна. Это наш дом, это их дом. Завтра мы снова станем их святыней, но сегодня они нам доверятся, повеселятся и выпьют с нами. Мы расскажем, как любим их, что защищаем их и это место. А они пронесут эмоции от сегодняшней ночи до следующей Виены-Сатары. Паэрис был в обычной одежде, лишь потому что улаживал финансовые вопросы и, видимо, только приехал с города. А сейчас должен был переодеться и присоединиться к этому пиршеству. — Агат, Гранат, вы совсем погоду летную перепутали? Вы что себе позволяете? Не знаю, как у Изумруда это получалось, но он умел ругаться с умиротворенным видом, словно он был в экстазе, но при этом он звучал строго, как поток воды диких водопадов. — Это случайно вышло! — закричал Юлимэа, — А этот хуесос мне лицо решил разбить! Цайора оскалился, а потом схватил с груди мешочек и кинул его в Юлимэа. Пыльца из него рассыпалась, и клубни порошка ударили Граната по лицу, а Эфа отвернулся, прикрыв нос рукавом. — Единственный хуесос в Ольманди — это ты! Переебал половину элийской знати! Знали бы те недоумки, что на твои концерты ходят, какая ты тварь, никому бы ты был не нужен! Никто тебя не любит! Даже Яшма! Единственная ошибка Аргентума — сделать тебя айя из своей свиты, ничтожество. Юлимэа схватил Эвидтиль за плечо, сдерживая рвотные позывы. — Что ты в него швырнул? — все так же холодно спросил Паэрис. — Не сдохнет. Пусть поспит, раз вам его так жалко, — фыркнул Цайора и, толкнув Паэриса, вышел из палатки. Эвидтэль усадил Юлимэа в кресло, и тот спрятал лицо в ладонях, свернувшись калачиком. — Позовите Агата, — тихо сказал он. — Что? — переспросил я. — Верните Агата! — Чтобы вы опять подрались? — Я сказал, позовите его. Паэрис цокнул, выходя из палатки, а спустя пару минут вернулся с Цайорой, который молчаливо сел рядом с Гранатом. — Подумал, что отравишь меня и пойдешь на Виене-Сатаре отдыхать? Не-а… Я думал, что Агат разозлится и уйдет, послав Юлимэа куда подальше, но он просто закатил глаза, откинувшись на спинку дивана. — Какое же ты дерьмо, Гранат. Юлимэа усмехнулся и, внезапно, отвернувшись от нас, выблевал ужин. Паэрис брезгливо поморщился и вышел из палатки, сдерживая какой-то странный неуместный смешок. — И что произошло? — Гранат, как обычно, ведёт себя, как последняя мразь, — сказал Цайора, — Вы так каждый раз удивляетесь, что я его терпеть не могу, словно это не самая гнилостная дидея, которую только породила Виена-Марана. Он же специально сказал Паэрису, что якобы все это произошло ненарочно, чтобы выйти сухим из воды. Теперь я сука, а он белый и пушистый. Юлимэа гоготнул, распластавшись на диване. — Вообще-то я, правда, случайно. — А я не верю. Ты лжец, манипулятор и тварь, что любит играть на чувствах других дидей. Дай тебе волю, ты бы и Аурума с Аргентумом стравливал, если бы это приносило тебе удовольствие. Ты только и делаешь, что разводишь вокруг себя сплетни, интриги и конфликты. Ты на этом карьеру построил. — И состояние. — Тем более… — ответил он и ударил Юлимэа по щеке, а потом повернулся к нам, — Я присмотрю за этим придурком. В конце концов… Прав он, что я его до этого состояния довел, мне с ним праздник и проводить. — Вы не подерётесь? — Он сейчас не встанет, — он обраьился к Гранату, — Тебе бы поспать, кусок недоразумения. — Не-а. Мы будем с тобой разговаривать. Я буду тебя раздражать. Эва подхватил меня под руку, будто давая понять, что наше участие в этом конфликте исчерпано. — И все же… Что ты в него швырнул? — Интоксикационное средство. Он же с утра пьет. Вот и плохо ему. Тебе бы ничего не было, Рубин. Мог не напрягаться. А я думал, чего это он у костра такой красный был, а он просто пьяный. Хотя Гранат так часто находится не в трезвом состоянии, что я порой не понимаю, когда он в себе. Отношения Граната и Агата всегда были странными. То они терпеть друг друга не могли, то спевались, словно перед Виеной-Мараной поклялись в верности. И это происходило даже не в рамках разных хранителей грез. Даже сейчас. Вроде подрались, а вроде сидят, и Агат за ним присматривает. Мы вышли из шатра. И на удивление тут было довольно шумно. Вацарали было уж очень много. Они все галдели и чуть ли не пытались залезть друг другу на голову, радостно перешептываясь: — Аурум! Аргентум! Золотой лик Ольманди, смотрите! Из-за этого я обернулся на палатку, расположенную на высоких сваях, украшенную гербами Ольманди, где на момент проведения праздника отдыхали наши сиятельства. Стило им появиться на публике, в мгновение ока тут стало оживленно. Аурум Одэна и Аргентум Вэара выглядели утонченно в приталенных платьях в пол с разрезами до бедер справа и слева, украшенных сатиновыми оборками. Только у Аурума оно было золотое, а у Аргентума серебряное. Зеленые волосы Аргентума были небрежно скреплены шпилькой. А на плечах висел тонкий почти прозрачный халат. Пшеничные локоны Аурума завязаны в косу, в которую были вплетены белые ленты. Однако радостный гул мальчишек подозрительно быстро стих, что заставило меня насторожиться. До того, как я успел осознать причину, Эвидтэль набросил на меня свою шаль, которую носил поверх платья, из-за мерзлявости, а я и пикнуть не успел когда он плотно завязал ее у меня на шее. Я проследил за обеспокоенным взглядом Эвидтэль, который был направлен поверх голов юношей. И уже сам крепко схватился за узелок накидки. Что тут делает Его Святейшество Рикелла? Он чуть склонил голову, как этого требовал дворцовый этикет и, как ни в чем не бывало, посмотрел на наших господ, будто в его нахождении здесь не было ничего необычного. От Вэары за версту веяло ненавистью. И мне было тяжело сказать, в чем дело. В искреннем презрении в сторону Рикеллы, которое он питал ко всем эро, или в его присутствии в этот день, в это время на нашей земле. Но чувствовался этот убийственный взгляд Аргентума настолько хорошо, что я искренне удивился непоколебимости Его Святейшества. — Доброй ночи, Аргентум Вэара и Аурум Одэна. — Вам здесь не рады, Ваше Святейшество Рикелла, — отрезал Аргентум, чуть ли не оскалившись. Эва поежился, прижимаясь ко мне. Его волосы ударили меня по лицу, подхваченные яростным порывом ветра, вызванным гневом Аргентума. Вэара попытался нащупать на голове корону, но, не обнаружив, сжал руку в кулак, явно пытаясь держать лицо, хотя я видел, как стрельнула венка на его лбу. — Виена-Сатара с самого дня основания Ольманди был праздником юношей вацарали, когда воспеваем все дарованные нам блага, почитаем покойную Ее Верховное Святейшество Ростану и благодарим ее за земли, что она нам даровала. Тут не место Эро, которые эти дары пытались отнять. Вас никто не приглашал сюда. Более того мы в ночном белье. Вы думаете, нам приятно так представать перед посторонними? — Мне жаль, Аргентум Вэара. Я был не в курсе традиций ваших празднеств. И не хотел вас оскорбить. — Но сделали это! Аргентум махнул руками, из-за чего мантия спала с его плеч, а длинные зеленые волосы развязались. И он остался лишь в одном пеньюаре, сшитым на Виену-Сатару. Я охнул. А лицо Топаза, стоявшего рядом, залилось искренним ужасом. И забыв, что сам находится в похожем наряде, он бросился к Аргентуму. — Лауска! — крикнул Аргентум, пронзив Топаза ненавистным взглядом, — Мне не стыдно. Я предстану так, как сегодня поневоле перед вами предстал мой народ! Вы унизили меня, Аурума, айя и вацарали, решив, что лучше знаете, когда сюда можно приезжать и рушить наши порядки, в очередной раз. Налюбовались на почти нагих мальчишек? На меня? Рикелла отвел взгляд от Аргентума, явно пытаясь хотя-бы так утихомирить его. Аргентум махнул рукой, на его волосы приземлилась серебряная корона, а в ладонь влетел хлыст. — Я покажу, за что даётся титул Аргентума Ольманди, если вы не поняли. Хлопок кнута прогремел по опушке так, что у Эвы дернулись уши. Выглядел Аргентум устрашающе. Но я никогда не боялся его жестокой стороны. Мне всегда казалось, что он похож на разъярённую птицу, для которой любой за пределами храма Ольманди — гадюка, желающая разворотить ее гнездо. И пока я значимая часть этого гнезда, мне незачем волноваться, что она меня заклюет. Наверное, так считали многие айя. Свита Аргентума должна помочь своему господину, но Лауска, Кайлафа, Левента, Ксаэрия, Ревелика и Саталия стояли неподвижно. Раз хозяйка-птица крикнула своим птенцам, что сама справится, то не стоит ей мешать. И все мы это прекрасно понимали. Господин Рикелла Аргентуму не ровня. Аргентум строен и худ, но это никогда не мешало ему, будучи птицей жрать гадюк. Даже если он малиновка. Он замахнулся своим оружием, но Рикелла рукой поймал конец кнута, простонав сквозь зубы. — Я понял, Аргентум Вэара… Аргентум удовлетворенно усмехнулся. И когда оружие с громким щелчком выскочило из ладони Рикеллы, тот протяжно зашипел. Даже представлять не хочу насколько это больно. Стоило Аргентуму повернуться к Рикелле спиной, Эро поспешно скрылся. — Мальчики, — воодушевленно сказал Ксаэрия, и все смолкли, — Давайте не будем нагнетать. Всем айя это пришлось не по душе, но сегодня Виена-Сатара — хороший повод воспеть очередную победу наших господ и насладиться оставшимся праздником. Его слова быстро успокоили аисэ, но не айя, что было понятно по лицам элиты Ольманди. Неловко переглянувшись, почти все молчаливо последовали за Аурумом и Аргентумом. — Пойду скажу Агату, что произошло, — сказал я и отстранился от Эвидтэль. Я подошёл к палатке Граната и услышал тихие всхлипы. Неужели опять подрались? Я аккуратно подцепил пальцами ткань, но места убийства не обнаружил. Цайора по-прежнему сидел на полу, обнимая рыдающего у него на груди Юлимэа, гладил его по волосам, недовольно дуя щеки, будто его заставляли его это делать. — Ты такой уродливый, когда ревёшь. Успокаивайся. — Я… Ты ведь единственный, кому я нужен, Агат… Кто вообще придумал, что из меня что-то дельное получится? — Цени меня. Я ж единственный, кто тебя за дидею считает, получается. Юлимэа повалил его на пол, чмокнув в щеку, и залез рукой под его платье. Агат заметно затушевался, но не сильно сопротивлялся, отнекиваясь лишь неловким: — Прекрати. Из-за этого зрелища я поперхнулся. А Агат обернулся, наконец заметив меня неловко стоящего на входе. Он сбросил с себя Юлимэа и поспешно поднялся, но Гранат схватил его за подол платья. — Я сейчас вернусь… Цайора выдернул у него одежду и вышел, потащив меня за собой. — Я слышал, что Аргентум гневается, но мне сейчас не до этого, — принялся оправдываться Агат. — Я понял тебя. — Сапфир, ты ничего не видел. — Чего не видел? Он с недоверием посмотрел на меня, поджав губы. А потом достал из кармана папиросу и закурил. — Святая Виена-Марана… Ладно, делай, что хочешь. — Я просто… В шоке. Наверное, я бы предпочел этого не знать. — Понимаешь, Гранат любит быть для дидей не пустым местом, он хочет быть кому-то нужным, потому что в обратном случае чувствует себя ничтожеством. А я его ненавижу. Ненависть тоже эмоция. И этому придурошному она нравится. Он принимает ее за внимание и нужность. А я даю. Много на себя беру, да? — А тебе с чего это делать? — Жалко мне его, — Агат вздохнул, — Он ведь нормальный, пока не носится со своей травмой. Как только у него начинается этот загон, что какую-то мразь из знати нужно уничтожить, у него крышу сносит. И не могу я на это смотреть. И жалко, и противно, и жалостливо. Вот как-то так. Так что, это скорее он меня абьюзит, своим хобби. — Но ты его не переделаешь. Он таким был всегда и уже точно не поменяется. — Я знаю. Поэтому у нас такие сложные отношения. Я пытался вылечить его, хорошо к нему относиться, чтобы он почувствовал свою ценность, но как только начинается его бзик, он становится невыносим. Откровенно говоря, я его ненавижу в такие моменты до трясучки. Прям придушить хочу, но боюсь, что ему понравится. — Аргентум знает? — Нет, конечно, он нас прибьёт. Причем даже не даст поинтересоваться: за то что мы трахаемся или потому что столько лет эту драму колотим, — Агат вздохнул, — Что случилось? Почему Аргентум рвет и мечет? — Названные гости. — Кошмар. Мне надо… Я уже курю, — Цайора нервно закусил губу. — Успокойся, Агат. Мы как-нибудь справимся с гневом Аргентума. Я скажу, что ты за Гранатом присматриваешь, потому что он напился. — Ты думаешь, я мудак? — Не мне судить. Я могу лишь сказать, что в этой ситуации страдаешь только ты, понимаешь? — Но если я откажусь от него, ему будет… — Плохо? Ты заботишься об его чувствах, когда он не заботится о твоих? Тупое самопожертвование, которое не несёт ничего кроме боли. Агат содрогнулся и криво улыбнулся. — Ты вроде прав, а вроде… Не могу я так с ним поступить. Мы когда ещё айя не были, — он замолк на полуслове, а потом более тихо продолжил, — Нас же тогда вместе Аргентум послал во дворец. Я помню, как он приходил и просил себя обнять, потому что чувствовал себя грязным, а я говорил: не хочешь — не делай, хотя понимал, что пути назад уже нет. Просто… Ему нужно было это услышать, нужна иллюзия, что все под его контролем. — Из-за чего вы поссорились сегодня? — Я сказал ему, чтобы он переставал кататься по балам и бухать. Он обиделся и кинул в костер мои наработки новой травы. Говорит, что случайно. — Гниль. — Что? — Не порождай гниль. И тебе проще станет. — Ты называешь это гнилью? — А ты считаешь это любовью? Или что? Мой тон был как-то особенно холоден. Я сам удивился. И, будто заметив это, Агат отвел взгляд в сторону. — Да кому он нужен… Не люблю я его. Просто иногда одиноко, а он неплохо греет постель. — Тогда прекрати заниматься этой ерундой. Самому не стыдно? — А должно быть? Сам-то? — Что сам-то? — оскалился я, стиснув зубы. Агат выронил сигарету, замерев, а потом сжал руки, отстранившись. — Извини, — испуганно произнес он и скрылся за тканью. Меня затошнило, будто мое лицо умыли чем-то грязным. Этот запах мутил меня настолько, что дрожали ноги. Я поджал губы и, сдерживая рвотные позывы, допетлял до шатра наших господ. Тут была вся свита Аурума с ним во главе. И конечно господин Вэара, вокруг которого изнеженно кружил Лауска, сдувая пылинки с его плеч, которые посмел оставить там Его Святейшество Рикелла. — Ты его пригласил? Я не верю, что это подобие правителя явилось сюда без приглашения! — Ты плохо его знаешь, Ваэра. — Значит это ты… — Не я. Аурум оглядел нас, явно заискивая поддержку, но кроме меня, свита Аурума стояла неловко отведя от него взгляд, даже Паэрис. И тогда уже я удивлённо уставился на Эву. — Алмаз, Рубин, Изумруд, вы мне не верите? — Прошу прощения, Аурум, — начал Паэрис, — Но совпадение очень подозрительное. Мы все знаем, что за войну с Новилишей вы сдружились с господином Рикеллой, и его присутствие тут на этом фоне не кажется просто случайностью. С учётом того, что однажды он являлся в Ольманди без приглашения. Аурум высокомерно поднял голову и с вызовом посмотрел на него. — Ты всегда был дидеей разума, Изумруд. Ты думаешь, что я поставлю дружбу с эро выше чести и достоинства моего народа? Я ожидал это от кого угодно, но не от тебя, светлый ум Ольманди, — Аурум взял со стола портсигар и, придерживая платье, подошел к Аргентуму, — И не от тебя Вэара. Я тебе столько власти дал не для того, чтобы однажды получить от тебя нож в спину. Ростана бы тобой гордилась. Вэара содрогнулся, а потом сжал руки в кулаки, оскалившись. — Тобой тоже. За дружбу с этим ничтожеством. — Ростана была одним из этих ничтожеств. — Ростана была другой! Она могла повести за собой нас, чтобы заполучить трон! А что сделал для этого Рикелла? Пришел и попросил? Он немощь, Одэна! Ты слышишь меня? И мне плевать, дружите вы или нет! Хоть в гроб за ним ложись, своего мнения я не поменяю! Аурум покинул палатку. Я выбежал за ним, но от Аурума уже и след простыл. Вацарали на поляне проводили время так, будто ничего и не произошло: пили, сидели у костра, общались. Наверное, было бесполезно спрашивать, видели ли они Аурума, потому что если бы видели, никакой безмятежностью бы тут и не пахло. Ему как-то удалось уйти уйти не привлекая их внимания. Я прикрыл глаза и глубоко вдохнул. Прибрежный воздух уже поменял направление. Земля остывала. Но я почувствовал тонкий шлейф хорошо знакомых цветочных духов, который донесся до меня будто против порывов ветра. Я спустился по каменной лестнице к берегу. И прошел чуть вдоль воды, что была на удивление спокойна, пока не дошел до каменной беседки рядом с пирсом, где на скамейке сидел Аурум, перебросив ногу на ногу. Я подбежал к нему и обеспокоенно залепетал: — Аурум… Не расстраивайтесь из-за этого недоразумения. Я уверен, что Аргентум просто зол, поэтому не ведает, что говорит. Аурум невинно захлопал глазами. — Он всегда был таким. Я не расстраиваюсь. Нам нужно немного порознь побыть, чтобы успокоиться. Он вытащил портсигар и открыл его, но тут же захлопнул. — Пустой, — он поднял голову, — Да и за что мне на него злиться? В какой-то мере он прав. — Что вы имеете ввиду? — Сапфир, можно я кое в чем тебе признаюсь? — Конечно, я ваша свита и друг на протяжении нескольких тысяч лет. — Мне всегда казалось, что я плохой Аурум. Будто я стал Аурумом по ошибке. Какой-то странной и неведомой. Я понимаю идеалы и мысли прошлых Аурумов, я ими восхищаюсь, но они мне не близки. Я никогда рядом с ними не встану. — Может, вы просто другой. — Я раньше тоже так думал, но за то время, что мы пытались расправиться с Новилишей, я много времени провел за пределами Ольманди. И лично для меня все встало по своим местам: я не хочу всю жизнь провести тут. Мне нравится мир за пределами этой горы, я хочу на него посмотреть, хочу почувствовать. Я ушел не потому что расстроился из-за слов Вэары, а просто подумал, что на деле, была бы моя воля, я бы действительно пригласил сюда Рикеллу. Просто потому что хотел бы быть с ним в этот важный день для меня день. Я охнул. — Вы влюблены в господина Рикеллу. — Мне казалось, что я в нем заинтересован, потому что похож на госпожу Ростану, но это другая тяга. И она мне приятна. Ваэра заметил это, поэтому он так категоричен. Я подошел к перилам, сжимая похолодевшие фаланги. — И чего вы хотите, Аурум? — Мир посмотреть. И с фесмиями пообщаться, чтобы они мне показали дно морское. Я свободы хочу, Сапфир. Я хочу делать, что взбредёт в голову, а не быть связанным по рукам и ногам обещанием, которое давал даже не я. Его давал Аноя, первый Аурум Ольманди. Аное отрубили руку, потому что будучи рабом он решил перечить Увицэиль. У меня две руки, Сапфир. И рабом я никогда не был. У меня просто есть воспоминания, о том, что когда-то я был другой дидеей. Я обомлел и неловко отвел взгляд. Я никогда Аурума таким не видел. Это был не серьезный приземленный мужчина, что освободил наш народ, а инфантильный и наивный мальчишка. Будто передо мной сидел не один из господ Ольманди, а один из тех юношей, которые хвостиками за нами ходят. И меня это разжалобило. Ведь в чем-то он прав. Когда-то и мы были точно такими же аисэ, на которых по странному стечению обстоятельств возлегла ответственность за тысячи вацарали, что воспитывались и растились тут, за земли, что подарила нашим предшественникам госпожа Ростана. Я и сам айя всего ничего, поэтому не успел забыть, как недавно ходил и думал, что местная элита — это птицы высокого полета, рядом с которыми находиться — честь. И видимо Аурум до сих пор не может перестать думать иначе. Только виду до этого не подавал. — А Ольманди для вас не свобода? — Ответственность и ноша, которой я не желаю. Внезапно уши Одэны содрогнулись. И он поднялся, озираясь по сторонам, не теряя своей грации. Заметив его воодушевленное лицо, я, чуть улыбнувшись, неловко опустил голову и тихо проронил: — Я пойду, Аурум. Я не расскажу Аргентуму, — сказал я и, придержав шаль, поднялся, — И вам доброй ночи, Ваше Святейшество Рикелла. Когда он понял, что я в курсе его нахождения, он вышел из тьмы и поклонился. — Доброй ночи, айя Маэфие. — Я знаю, что вы наши традиции не чтите, но для элиты Ольманди на Виену-Сатару шьются особые ночные сорочки. Аргентум на вас до конца дней своих гневаться будет. Можете даже не пытаться заслужить его прощение. — Наверняка не он один. — Вы правы. Вас теперь все айя ненавидят. В этом можете не сомневаться. — Вы тоже, айя Маэфие? Я встряхнул шаль. — Моя гордость не так сильно пострадала. Рикелла подошел к Ауруму и накинул на него свою меховую накидку, в которой тот тут же утонул, и встал на одно колено. — Я виноват перед вами, Одэна. Аурум ехидно улыбнулся, в мгновение ока вернув свойственную ему напыщенность. — Только передо мной? — Меня другие не интересуют. — Я заметил. Но это мой народ. И моя свита. Из тех, кто предстал перед вами в неподобающем виде, только Вэара может перед вами отстоять свою честь. Ну и парочка айя не из робких. Даже не смотря на мои с вами теплые отношения, я согласен со всем, что вам высказал Вэара. Рикелла заметно притих. — Мне жаль, Одэна. — Я напишу вам письмо, как попросить у него прощения. Вряд ли он начнёт относиться к вам лучше, но хоть возьмёт во внимание, что вам действительно жаль. Он такое запоминает. А сейчас мне нужно идти. Юноши еще сильнее расстроятся, если Аурум не явится на главное празднество года. Аурум направился ко мне с гордо поднятой головой. — Одэна, я ухаживаю за вами уже почти год. Я полюбил вас с первого взгляда. И вы это знаете. Вы знатный муж Терр Дью. И я не единственный, кто хочет вашей руки. И, наверное, за столько лет вам надоели эти навязчивые ухаживания от каждого встречного. Лично я готов их продолжить до конца своей или вашей жизни. Но я вам хоть немного нравлюсь? Вам не в тягость принимать мои чувства? — Не в тягость. Я очень люблю ваши чувства, Ваше Святейшество Рикелла. А все, кто хотят моей руки, зачастую и не удостаиваются даже моего взора. Он укутался в мантию и нагнал меня, сдержанно улыбаясь в мех. Мы принялись подниматься с берега. Придерживая его под локоть, я наблюдал, как его мечтательное лицо заливается румянцем. — Что бы ты сделал, если бы был на моем месте? — внезапно спросил он. — Я не смею об этом рассуждать, Аурум. — Да, забыл. Разве может хоть кто-то тягаться с твоей любовью к Рубину, да? Я остановился. Меня замутило. И я приложил руку к груди, пытаясь успокоить нарастающую боль. — Аурум, мне мерзки ваши слова. И мне не нравится, к чему вы ведете. Аурум на мгновение показался мне чуть обеспокоенным, но он быстро вернул себе присущее спокойное умиротворенное выражение лица. — Я не это подразумевал. Все в порядке. Тихо-тихо, — он погладил меня по плечам, — Сапфир, почему ты молчал, что тебя до сих пор беспокоит смерть Эфалы? Я содрогнулся. На мои глаза тут же навернулись слезы. — А как мне об этом говорить? — сдавленно произнес я, — Как мне признаться, что я разочаровался в своих идеалах? Что мне стыдно за то, что я стал жертвой Кейрасы? Мне больно, Аурум. Мне тошно, что со мной так обошлись. — Прости меня, Сапфир. Аурум взял меня за руку и повел вверх по лестнице. — Я хотел сказать, что вы всегда были исключением. С самой первой нашей встречи, когда ты сказал, что не покинешь особняк графа без Рубина. У нас с Аргентумом тогда не было возможности присматривать за кем-то, и я переживал, что твоя просьба доставит нам много хлопот. Но я тогда удивился. До вас с Рубином все парни были озлобленными одиночками. А вы… — он ненадолго задумался, — Я, когда только стал генералом Ростаны и собрал вас, помню, нашел разграбленное гнездо. А там две птицы-калолинэ, только вылупились. Ни перьев, ни меха, а жались друг к другу, словно могли так согреться. Вот я сразу о вас подумал. — Это Риста и Ледна? — О, ты их помнишь? — Конечно, Аурум. Это же были ваши любимые питомцы. — Мне кстати всегда казалось несправедливым, что они называются птицы-калолинэ. Мы же первые их приручили, — он оборвался так, будто хотел что-то еще сказать, но промолчал, прикрыв рот рукавом. Мне стало немного стыдно. Я вроде побежал за ним, чтобы поддержать, но в итоге, кажется, я выстроил между нами какую-то стену. — Аурум, я надеюсь, что вы обретёте свободу, о которой мечтаете. Это ведь самое главное для юношей вацарали. Он улыбнулся. — Знаешь, почему Эвидтэль на меня обижен? — Посвятите, Аурум. Аурум встряхнул свою накидку, а потом указал на область груди, где я держал крепко сжатый кулак на шали, которую я неловко потряс. — Не понимаю, Аурум. — Спроси, зачем он отдал тебе свою накидку. — Зачем мне спрашивать, если вы знаете? — Так будет правильнее. К этому моменту мы вернулись на поляну. Нас тут же окружили Хризолит, Алмаз и Эва. — Святая Марана, Аурум, вы нас так напугали, — изнежено залепетал Кайлафа. На что Аймия закатил глаза, цокнув. — Мантию Рикеллы-то снимите, Аурум, — съязвил он, — А-то Вэара вас в порошок сотрет. А я стыдливо стянул накидку, приблизившись к Эве, и протянул ему. — Ты зачем мне ее отдал? Я не замерз. Остальные айя и Аурум как-то странно на меня посмотрели. А удивленный взгляд Эвы вообще сбил меня с толку так, что я не сдвинулся с места, даже когда айя во главе с Аурумом направились в сторону палаток. Я сжал вязанный кусок ткани, не сводя взгляда с побелевших костяшек руки. У меня же что-то было на руке… Вдруг голос Аймии не вырвал меня из размышлений. — Маэфие, ты идешь? — Но я же не Маэфие. Внезапно я содрогнулся и осознал, что это все мне не принадлежит. Ничего. Это все не мое. Я оглянулся на всех айя, что меня окружили, осознавая, что я не знаю этих мужчин. Их знает Маэфие. А я… Кто я? Придерживая подол пышного черного платья, я спустился в зал, где меня уже ожидали аристократы, которые уже распивали алкоголь и поедали закуски. Я осторожно отмахнулся от элиты Элия, что меня обступили, показывая, что не хочу, чтобы меня приветствовали по этикету. И поправил черную перчатку перед тем, как кивнул. Уже прошло полгода с момента моего аукциона меха-париш. Весна сменилась летом. Я недолго думал, как мне монетизировать проданные аристократам мехи. И ответ не заставил себя долго ждать. Я попросил Оникса построить гоночные дороги. И как только все было готово, я разослал приглашения на соревнования, конечно же, сочинив письмо, что хочу просто стать ближе с ценителями своего творчества за счет испытаний меха-париш. Ну а дальше дело за малым: ставки, презентация улучшений и ненавязчивое предложение за крупную сумму улучшить купленное, чтобы в следующий раз они выиграли. Ведь сегодня выиграл я, что было ожидаемо для меня. Гонки закончились. Начались неинтересные обмены любезностями. Каждый комплимент я оперировал бесчувственным: «Да, за этот короткий срок мне удалось увеличить объем двигателя. Могу и вам сделать, если пожелаете». И они желали. А я делал это за немаленькие деньги. — Ожидаемо, что вы выиграли, айя Маэфие, — сказал господин Шаврамэ. Он был одной из самых богатых дидей Элия. Поэтому неудивительно, что ему посчастливилось приобрести самую дорогую технологию, что сейчас существует на Терр Дью. Я взял бокал вина, с подноса, который держал один из мальчишек вацарали, которых я настоятельно просил приводить на визиты, якобы, чтобы ощущать себя более комфортно. И конечно же, аристократы взяли свою прислугу, чтобы мне угодить. Я бегло взглянул на аисэ, который поднес мне напиток, и поинтересовался: — Нирия, почему тебя не было на Виене-Сатаре? Айя Кайлафа переживал. Он виновато отвел взгляд, но не ответил. Я тут же выгнулся и оглядел верховного судью с ног до головы, заприметив, как у него дернулся уголок губы. — Нирия не знает вас, айя Маэфие. Вы стали айя после его ухода, — напомнил мне Шаврамэ. — Все айя поддерживают связь с аисэ. Вне зависимости, когда мы избирались, и кого знали лично. — Но, возможно, Нирия чувствует себя неловко. Нет. Нирия очень старая ласточка. Он пережил парочку айя точно. И я вряд ли могу его смутить, только потому что мы не знакомы. Но почему-то он старательно отводил от меня взгляд, чуть ли не прячась за господином Шаврамэ. — Пусть он скажет мне об этом лично, — холодно отрезал я. — Со всем почтением, айя Маэфие, — его голос надломился, от неестественной дрожи. Оставшийся бокал вина на его подносе задребезжал. Налитый только на половину, все равно расплескался. И содержимое вязкой каплей скатилось по его руке, которая очень странно держала серебряное блюдо. Юноши так не подносят вино. Рука должна придерживать дно. Пальцы не должны быть на каемке. Его рука была очень напряжена. Ему будто самому было не очень удобно. Или больно. И когда эта мысль пришла мне в голову, я выдернул поднос у него из рук и задрал рукав, обнажив на ней синяки и кровавые подтеки. Он так и замер. Вырываться из хватки не стал, что только подтвердило мои догадки: он не меня боялся, а кого-то, кто находится в этом зале. — Айя Маэфие, это недоразумение. Нирия просто недавно упал с лестницы. Да? — принялся оправдываться судья. — Да, господин Маэфие, — поднял на меня глаза Нирия, — Я должен был лежать отдыхать, но я напросился сюда, ради того, чтобы вас увидеть. — Меня? — Да, вас. — При каких обстоятельствах пострадала собственность Ольманди? Как так получилось, что ты упал с лестницы? — Мне плохо стало. Подвернул ногу. — Нога болит? — Что? — пугано переспросил мальчишка. — Нога, которую ты подвернул, болит? — Да. — Наверное, тогда нам стоит уйти, — вмешался господин Шаврамэ, — Раз тебе больно стоять. Извини, что привел тебя сюда. Позвольте откланяться, айя Маэфие. Я молча наблюдал за удаляющимися фигурами Нирии и Шаврамэ, пытаясь понять, а как мне вообще сейчас поступить, и стоит ли хоть как-то поступать вообще. — Нирия, — я продолжил, когда он обернулся, — Долго ты чистишь ковры на лестницах в особняке господина Шавраме? Он захлопал глазами, прижимая к сердцу руку, на которой придерживал серый рукав так, чтобы он не скатился. — Недолго. Их всего три. И лестниц, и ковров. Я кивнул. Господин Шаврамэ с Нирией покинули зал. А я уставился в потолок. И что мне делать? Я не могу просто забрать аисэ из особняка верховного судьи. Если аристократов пониже рангом можно запугать авторитетом Аурума или Аргентума, то с Шаврамэ такой трюк не пройдет. Это дидя ведающая эрийское законодательство. Он запросто найдет причину, по которой мы не имели права этого делать. Вечер был испорчен. Остальные аристократы заметили неловкую атмосферу, что шлейфом осталась витать в зале, поэтому не стали меня останавливать, когда я направился на выход, не попрощавшись ни с кем. Даже ни одного колкого шепота не долетело до моих ушей. Когда я вернулся в Ольманди, решил поинтересоваться с Аметистом, как мне правильно поступить. Он с Паэрисом сможет придумать, как нам забрать Нирию. Прямо перед дверьми кабинета Левенты, я увидел в коридоре знакомую фигуру, которую не ожидал встретить так поздно. — Альнера? Альнера поспешно слез с подоконника и поклонился. — Айя Маэфие, — обратился он ко мне. Я прищурился, приподняв подбородок, и осторожно подошел к нему. — Чего же так официально? — поинтересовался я. Он неловко отвел взгляд и поежился. — Вы же айя, господин Маэфие. Пусть мы когда-то и жили с вами в одной комнате. Я выдохнул. В этот момент прогремел гром. И я уставился на стекло, по которому стремительно покатились размашистые капли. Летние дожди обычно очень суровы. — Полагаю, в этом недопонимании есть моя вина… Я с тех пор и ни разу не обратился к тебе, да? Был занят. Со статусом айя ко мне пришло уж очень много обязанностей и дел. Но это же не снимает с меня ответственности, так? — Ни в коем случае, айя Маэфие. Вы и не обязаны поддерживать со мной дружеские отношения. — Брось. Просто Маэфие. Что случилось? Ты как-то подавлен. Он содрогнулся и отвел взгляд, неловко поджимая губы. — Я сделал ошибку в документах. Я не знаю, как ее исправить. Боюсь, что господин Левента меня отругает. И просто жду его… Волнуюсь… — Его нет в кабинете? — Нет, ушел куда-то. Вроде, что-то случилось. Он с кем-то из айя в гостевой зале. Я забрал из его рук документы и рассмотрел, быстро пробежавшись взглядом по строкам, пролистав список от начала конца. — Статья расходов не сходится? — Я пятнадцать раз все перепроверил. Все равно не получается. Он же меня не выкинет? — Левента? Какого ты плохого о нем мнения… — Только не говорите ему, — слезно попросил он. И я вздохнул. Когда я был аисэ, Альнера казался мне уверенным мужчиной. Тогда он имел авторитет не только в нашей комнате, а во всем Ольманди. Мальчишки им восхищались, а он прекрасно знал цену своему положению. Но при этом пытался нам другом. Вот только теперь я был правой рукой Аурума, одним из столпов Ольманди, перед которым ему явно было неловко вспоминать, как мы сплетничали об элите, ведь теперь о таких вещах передо мной даже было стыдно думать. — Расскажу. Он поджал губы и затрясся, но потом захлопал глазками, подняв на меня голову. — Вы шутите надо мной? — Нельзя? Раньше вы надо мной подшучивали. Я вернул ему бумаги, после того, как его лицо побледнело. — Ты лишнюю цифру написал в графе расходов в пункте по расходам портной мастерской… — я ненадолго задержал взгляд на строке расходов, где была сделана ошибка: новое платье по заказу Аймии. Алмаз нечасто что-то просил сшить. Ему обычно одежду заказывал Аурум, просто чтобы он не позорил храм, потому что дай ему волю, он бы в лохмотьях щеголял. Но даже так платья он не носил. — Перепиши, пока Левента не пришел. У тебя есть полный лист расходов по мастерской Юлимэа? — Вы из-за платья же спрашиваете? Если честно, есть, но господин Юлимэа приказал его никому не показывать. И попросил, если господин Левента заинтересуется, пожать плечами, — он пугано поднял на меня глаза, — Не то чтобы мне хотелось лгать, просто я и сам не знаю, к чему это. Но я знаю, что господин Аймия это не заказывал. В листах прихода мастерской видел, что это не те ткани, из которых обычно шьются одежды Аймии. Ни по цветам, ни по материалам и даже по украшениям. У господина Аймии даже уши не проколоты… А там серьги должны быть. Я нахмурился. Альнера вжал голову в плечи и затрясся. — Я, правда, не знаю… — Все в порядке. Я тебе верю. И Левента тебе поверит. Успокойся. Ты раньше ворованными пригласительными хвастался, а теперь переживаешь, что Левента или я тебя сожрем за то, что Юлимэа дурачок? Ты думаешь Левента не в курсе, что он так иногда отмывает деньги? — Отмывает? — Ну, да. Когда его жалованье заканчивается, он выпрашивает деньги для пошива одежды элиты Ольманди. — Господин Левента меня убьет. — Ты же не знал. Не так уж и часто он этой схемой пользуется. Просто ошибку исправь. Пусть Левента сам этим занимается. Или сбегай к Паэрису быстренько, чтобы он Юлимэа отлупил. Он выпучил глаза. Мышцы его лица заметно напряглись, а меж бровями появилась морщинка непонимания. — Покажи мне лист расходов. За помощь. Мы же все равно с тобой выяснили, что Юлимэа виноват. Я же знаю, что ты все равно принес его на отчет Левенте, потому что у тебя бухгалтерия не сошлась. Он неуверенно кивнул, порылся в документах и отдал мне лист. Ничего необычного для мастерской Юлимэа тут не было. Да и расходы сходились. Просто ошибка была. Но вот платье для Аймии… Альнера был прав, это вообще не во вкусе Алмаза. Согласно этому листу для него шилось белое бальное платье с пышным подъюбником и строгим корсетом, которое было украшено золотым кружевом. И подвязывалось золотым полупрозрачным поясом. Аймии для того чтобы такое надеть добровольно, пришлось бы со всего магического размаха Лауски впечататься головой в натуральный мрамор. И только в состоянии такой травмы в полном бреду, он напялил бы на себя это. Я вернул Альнере лист, развернулся и направился в гостевой зал за Левентой. — Маэфие, — вдруг подорвался Альнера, но, когда я обернулся, он заметно стушевался, вытянувшись, как струна, — Каково тебе быть айя? Я просто… Если честно, я был в таком шоке, когда узнал, что тебя выбрали айя. Как-то в голове не укладывалось, что ты занял место Эфалы. И, услышав, что ты так обывательски отзываешься об айя, у меня все с ног на голову перевернулось. Я не могу даже понять, что я чувствую. — У меня все хорошо. Спасибо, Альнера. А по поводу других айя… Ну, а что мне о них говорить? Я исполнил свою мечту: живу в комнате с Эвидтэль. Он, сдерживая улыбку, попытался спрятать лицо за бумагами. — Да посмейся надо мной, Мараны ради, — усмехнулся я. — Ладно, уговорил, это забавно. Признавайся, ты до появления что-то пообещал Виене-Маране, чтобы занять вот такое положение. — Да, пообещал. Марана спросила меня, даю ли я добро на то, чтобы Аймия к тебе клеился. Он залился краской. — Ты! Айя… Да, айя. Именно это я и хотел сказать. Я усмехнулся. — Ладно, у меня дела. Передавай привет от меня мальчикам. — Да все разъехались уже. — Только же год прошел. — Так мальчики уже пятый обучались, когда ты пришел. Они вот через пару лунных циклов уехали, как ты айя стал. — Получается, я единственный, кто остался в Ольманди из нашей комнаты. — Остался — громко сказано, айя Маэфие. Он резко замолк, поджав губы и поклонился. — Зато ты больше не переживаешь, что Левента тебя убьет. — А вы меня не накажите за ворованные пригласительные? Ну… Те. — Не помню никаких пригласительных. У айя так много работы. Все из головы вылетает. Я махнул рукой на прощание, оставив Альнеру одиноко стоять в коридоре перед кабинетом Левенты, отправившись на поиски правой руки Аргентума. В какой гостиной что-то произошло, я понял сразу: рядом крутились полураздетые аисэ в ночнушках, заглядывая внутрь. Когда я приблизился к двери, встретился взглядом с рассерженным Аметистом, который явно хотел прикрикнуть на юношей, но, заметив меня, молча впустил в зал и запер дверь на ключ изнутри. У дивана столпились Хризолит, Гиацинт и Агат. Я скромно встал в стороне, не смея их отвлекать, но поинтересовался у Левенты, который не отошел: — Что произошло? Аметист вздохнул и поправил очки. И в этот момент со стороны дивана раздался рев. Такой оглушительный, что я закрыл уши руками. Хризолит поспешно отошел, потому что Агат сказал, что он мешает, и встал рядом с нами. — Это кошмар какой-то. А мы-то голову ломали, почему он на Виену-Сатару не приехал. — Нирия? — обеспокоенно поинтересовался я, заволновавшись. Кайлафа кивнул. И тут же перехватил меня, когда я подорвался с места. И снова мальчишеский голос разбился о стены зала. На этот раз я просто поморщился. — Нирия, прошу, мне надо меня бить, — возмутился Саталия, — Ты глаз хочешь или нет? И внезапно все стихло. После чего от дивана отошел Цайора, откладывая пустой шприц на серебряный поднос на подкатанной к нему этажерке. — А я говорил, надо было сразу колоть, — сказал он, снимая перчатки из тонкой кожи, параллельно поглаживая предплечья, на которых красовались тонкие красные полоски, — Все руки мне исцарапал. — Это вредно, — ответил Саталия. — Самоубиваться тоже вредно, Гиацинт. Лучше так. Аметист, готовь мне и Саталии зал. Я вообще не понимаю, можно ли там что-то спасти или нет. — Что спасти? — поинтересовался я. Цайора достал папиросу и закурил, облокотившись на обеденный стол. — Нирию избили. Он прибежал сюда с выбитым глазом. Там и другие раны есть, но мы с Гиацинтом даже смотреть не стали. Главное глазное яблоко ему сохранить, но он нам вообще не дается. — Конечно, не дается. Ему же больно, — сказал Саталия. — А я что могу поделать? Сваной его накачать, чтобы он ничего не чувствовал вообще? — Вообще это хорошая идея, — высказался Хризолит, — Ты сможешь его плавно вывести из этого состояния же? Чтобы его не накрывало потом? Агат вздохнул. — Я подготовлю лекарство и свану тогда. Аметист с тебя рабочее пространство. Гиацинт, ты, как обычно. Хризолит, доложи Аргентуму. И, наверное, пока что Алмазу не надо об этом знать. — М-да, Алмазу крышу снесет. Крепимся, господа, — произнес Гиацинт. — Главное, чтобы ему аисэ все не растрепали. Там, как обычно, столпотворение, — ответил Левента. Мы с Хризолитом вышли из кабинета. И ноги меня не держали, из-за чего я споткнулся, но меня подхватил Кайлафа, пытаясь словесно отбиться от столпившихся вокруг нас аисэ. И когда они наконец ушли, сдавшись под его уговорами, он отпустил меня. — Я разговаривал с Шаврамэ пару солнечных положений назад… И я не смог ничего сделать. — И не сделал бы, — с горечью в голосе ответил Хризолит, — Сейчас сделаем. Нирия придет в себя, все расскажет. И мы сможем это все решить. Кто бы за этим не стоял, Алмаз эту дидею в клочья порвет. — Нет, ты не понимаешь… — Сапфир, иди отдохни. Ты после того, как выйдешь в свет, вообще не соображаешь. Иди восстановись от общения с этим эрийским сбродом. Я попрошу Рубина тебе ванну приготовить. И ушел, оставив меня одного. Я пялился в стену, пока на мои глаза навернулись слезы. Я так облажался. Надо было его забрать, наплевав на все. На Шаврамэ, на закон, на документы. А теперь что? Мы лишились ласточки в его имениях. И более того, возможно Нирия останется без глаза. И я уже ничего не могу исправить. Я прислонился головой к стене, прикрыв глаза. Это моя вина. И я должен хоть что-то предпринять, да? Хотя бы сейчас. И как? Я стянул с себя пиджак и, бросив его на пол. Душно. — Айя Маэфие, — раздался юношеский голос. Я содрогнулся. Юноша подобрал мой пиджак, который сложил. Его лицо казалось мне знакомым, будто мы мельком разговаривали. И пока я пытался вспомнить, когда, он услужливо напомнил: — Бабочка из металла, господин. Я просто… Вообще тогда мы с вами не первый раз разговаривали, но я подозревал, что вы меня не помните. Я сжал руку, которая затряслась от неожиданно нахлынувшего на меня чувства волнения. — Тебе лучше уйти. — Меня попросили пригласить вас принять ванны. Айя Эвидтэль вас ждет. Давайте, я вас провожу. Я заметил, как он подает мне руку, придерживая за локоть, будто знал, как меня можно удерживать, чтобы я не упал. Я тут же вспомнил, когда мы разговаривали: я ездил на рынок, он тоже был со мной и придерживал так, когда мне стало плохо от встречи с Кейрасой. Осознание, что обо мне просто так заботится кто-то не из моего близкого круга общения, меня немного утешило. Хотя и странно было принимать заботу от незнакомого юноши. Когда я вошел в купальню, Эвидтэль подготавливал полотенца. Я молча разделся и погрузился в горячую воду. Мне было тошно. И даже кипяток не мог перебить давящего чувства моей вины. — Я так виноват. Эвидтэль в этот момент обнял меня со спины, намочив рукава своего наряда. То ли пижама, то ли какая-то другая не выходная одежда. Он поцеловал меня в висок, а я невольно расслабился, прикрыв глаза. — Нет, — ответил он, — Все хорошо. Я разрыдался. Сам не понял почему. Не заметил, как Эвидтэль уложил голову мне на плечо. — Эф, так случается. Ласточки иногда получают увечья. — Дело не в этом, — я утер глаза, — Я мог что-то сделать. Мог забрать Нирию. Но не стал. — Не мог. Успокаивайся. Я какое-то время прорыдал, игнорируя попытки Эвы меня утешить. Но вскоре устал. Вода уже подстыла. Эвидтэль подлил горячей. Лицо щипало от слез. Я умыл его. И расслабленно улегся. — Извини, — сказал я, потирая переносицу, — Сорвался. — Не переживай. Эвидтэль приобнял меня, потеревшись носом о щеку. А я запрокинул голову, рассматривая потолок. Поймав себя на странном чувстве воодушевлённости, я оттолкнул Эву, встал на ноги, обтерся, оделся и молча вышел из купальни. Когда я вернулся обратно в зал, где на диване, поглаживая мальчика по голове, сидел Аймия, оказалось, что в купальне я провел несколько солнечных состояний. И операция уже закончилась. Гиацинт и Агат уже забрали препараты и инструменты. Сначала я подумал, что Нирия спит, но услышал, как он что-то слезно щебечет Алмазу. Еле слышно, но ничего связного в этом лепете не было. Он просто жаловался. На то, как внезапно у господина Шаврамэ попортились дела в суде Норева, из-за какого-то вмешательства Рикеллы, из-за чего он стал очень нервным и срывался на всех. Нирия попадал под раздачу чаще всего, за попытки защитить других аисэ, и потому что, занимая пост домохозяина особняка, просто чаще попадался ему под руку. Нирию на мой вечер он взял по двум причинам. Первая: официальное письмо Кайлафы, из-за отсутствия на Виене-Сатаре. Надо было утихомирить членов элиты Ольманди. Вторая: хотел наладить со мной отношения за счет присутствия аисэ на вечере, чтобы у меня попросить помощи и решить свои проблемы. А сорвался сейчас, потому что из-за его поведения пришлось покинуть мой вечер раньше положенного. Только я не понимал, какое отношение я имею к этому. Каким образом я мог помочь Шаврамэ с судом? Норева, не смотря на ласточку Нирию в услужении у Шаврамэ, был довольно недоступным для элиты Ольманди местом. Доставать информацию по судебным делам без ущерба для храма было практически невозможно. Эта мысль настолько ввела меня в ступор, что я не заметил, как Нирия закончил говорить и уснул, а Аймия наконец поднялся с дивана. — Я-то тут при чем? — шепотом поинтересовался я. — Поехали и узнаем. — В смысле поехали? Куда? — Навестим одну гниду. Судья видимо забыл, как работает судебная система Элия. Я напомню. — Тебе надо разрешение у Аурума спросить, — возразил я, — И там дождь. — Мне не надо ничьего разрешения, Сапфир. Дождь? Да мне плевать, Сапфир, на дождь, грязь, кровь и прочие телесные жидкости. Я, Марана тебя дери, военный. И ты военный. В аристократов заигрались, но канаву, в которой мы ползали, забывать не надо. Мы из говна вылезли, Сапфир. И лично я от этого говна не отмоюсь никогда. Да и вы тоже, хоть и очень пытаетесь. Поэтому и раздражаете меня. Я неуверенно кивнул. Алмаз фыркнул и, оттолкнув меня, направился на выход. — Ты злишься на меня? — спросил я. — За Нирию? Не знаю. Хочу, но что-то не получается. Уж очень жалко ты выглядишь. Тоже мне аристократия. Он вышел из комнаты, громко хлопнув массивной дверью. А я осторожно подошел к дивану, присел перед спящим юношей, притронувшись пальцами к повязке на голове. Она была пропитана вонючими лекарствами, которые тонкими струйками полились когда я на нее надавил. Я проигнорировал желание приподнять повязку. На столике рядом стояла открытая шкатулка со сваной расфасованной по ампулам, на которых было написано время, когда их надо принимать. Видимо, чтобы Нирию потом не ломало. Я подорвался с места, когда дверь открылась и выпрямился, пытаясь унять нервную дрожь. Цайора, как ни в чем не бывало, прошел к дивану, и вколол что-то Нирии в предплечье. — Что Алмаз сказал? — спросил Агат. — А ты как думаешь? Цайора вздохнул. — Присмотри за ним. Это в твоих интересах. Чтобы нам потом от Аргентума и Аурума прилетело, что мы Алмазу неправильно информацию преподносим. — Что ты имеешь ввиду? — Сапфир, соберись, прошу. Включайся в дела. Никто не умер. А вот Ольманди может здорово достаться, если Алмаз наделает глупостей. Ты раз чувствуешь себя виноватым, сделай хоть что-то полезное. Этот монолог Агата дал мне мощную оплеуху. Действительно. Неужели я ни на что не способен, кроме нытья? Я выбежал из комнаты, пытаясь представить, куда мог пойти Алмаз. Он же не мог отправиться в город пешком? Я выбежал на улицу, подбирая халат. По голове затараторил дождь. До того, как я успел миновать сад, мои туфли соскользнули с мокрых ног. Промокший насквозь, я выскочил на разъезженную дорогу, пригородив дорогу экипажу. Олени встали на дыбы, захлопав крыльями. Из кареты выпрыгнул Алмаз. Обнажая меч, он стремительно приблизился ко мне. Даже в темноте, мне казалось, что я четко вижу его озлобленную гримасу, но осознание, что этот гнев направлен на меня, не пугало. Даже наоборот. Я выпрямился, гордо подняв голову, а моя грудная клетка наполнилась неуместным чувством приятного волнения, подавив которое, я холодно сказал: — Я с тобой. Аймия замер. Он с лязгом загнал меч в ножны, и сложил руки на груди. — Вот как… — с выдохом произнес он. Мое утверждение явно его озадачило, — Что за благодать снизошла, что правая рука Аурума хочет составить мне, цепному псу, компанию? — Останавливать тебя я не хочу, но и натворить глупостей не дам. Ауруму будет спокойнее, если он узнает, что я был с тобой. И ругать тебя не станет. Алмаз возражать не стал, но я чувствовал, как он с явным недоверием глядел на меня, садящегося в экипаж. Когда взял фонарь с сиденья кареты и выглянул на улицу, оказалось, что мое чутье меня не подвело, выражение лица Аймии было было точно таким же, каким я его и представлял. — Одежда же есть у тебя сменная? Он фыркнул. — Бусинка, сбегай, принеси, — приказал он одному из мальчишек, которого взял с собой, в мгновение ока сменив гневный тон, в котором разговаривал со мной, на милость. Он вернулся в карету. Уголок его губы содрогнулся, когда он уселся. — Выкинешь что-то, убью. — У нас с тобой одна цель. Просто я хочу, чтобы при ее достижении Ольманди не пострадал. И в моих силах это проконтролировать. — Неожиданно, Сапфир. Аисэ вернулся со свертком одежды. Экипаж тронулся. Я принялся переодеваться, отмахнувшись от прислуги, что хотела мне помочь. — Что ты собираешься делать? — поинтересовался я, когда натягивал длинные сапоги на высоком каблуке. — Я же тебе сказал, поговорить. — Я серьезно. Тебе с рук не сойдет убийство верховного судьи, — я повязал на голову платок, закрепив его в узел на загривке. — Сапфир, закрой свой рот, — холодно сказал Алмаз, перебросив ногу на ногу, — Хоть на мгновение избавь меня от своего нытья и доверься. Я поджал уши, молча кивнул, натягивая перчатки. Когда мы въехали в город, Алмаз ножом поднял штору и усмехнулся, выбросив в окно письмо, которое тут же подхватил ветер. Карета остановилась. Когда мои ноги коснулись каменной дороги, первым, что я увидел, когда поднял голову, было безмятежное лицо Граната на кристаллическом экране, где он что-то рекламировал. По стеклянной поверхности рекламного банера стекали увесистые капли, из-за которых порой могло показаться, что Гранат плачет. Но я не успел подумать, забавно это или нет, когда последовал за Алмазом, который вошел в бар. Он уселся за первый попавшийся за свободный стол, миновав повеселевшую пьянь, и запрокинул голову, рассматривая размашистую люстру. А я встал за его спиной, не понимая, что мы делаем в заведении, которое принадлежало Ольманди. Бар Виена был заведением, находящимся под управлением Граната и Хризолита. Они были дидеями светскими. Вести бизнес они не умели, но этого и не требовалось для того, чтобы убыточным баром контролировать работу ласточек. Здесь и работали бабочки, которые докладывали в Ольманди все, что принесли ласточки, сопровождающие пьяных господ. Вацарали поднес Аймии какой-то крепкий алкоголь, который он выпил залпом, игнорируя мой немой вопрос. Только жестом показал, чтобы я уселся, а мне ничего не оставалось, кроме как послушаться. Спустя время, зал медленно стал пустеть. Меньше чем солнечное состояние в заведении остались только мы с Алмазом и обслуга. И только тогда Аймия принялся пояснять: — А ты думал, я поеду убивать Шаврамэ прям к нему домой? Я, по-твоему, идиот, Сапфир? — И чего мы ждем? Вдруг к нам подошел один из юношей. Услужливо поклонившись, он залепетал. — Вас ожидают у черного входа, господа айя. Аймия последовал туда, а я за ним, смирившись, что ничего мое слово не значит. И мне просто стоит положиться на Аймию, надеясь, что он действительно понимает, что делает. Мы вышли на улицу. В небольшой тупиковый переулок, где крыш ручьями стекала вода, тараторя по черному зонту, что я держал в руках. В свежести проливного дождя почти растворилась неописуемая вонь непримечательной стороны Элия, из-за которой я поморщился. Оглядевшись по сторонам, я заметил господина Шаврамэ, к которому Аймия тут же подлетел и повалил его на пол, принявшись избивать. А я, будучи не в силах переваривать это жестокое зрелище, закурил папиросу, зажимая ее между указательным и средним пальцем. — Я понял, — задумчиво произнес я, подуспокоившись, — И как тебе удалось его сюда выманить? Аймия выволок за ногу тело, что неустанно брыкалось, и кинул к моим ногам, опустив голову так, что его черные волосы зловеще прикрыли лицо, правда тут же убрал их кинжалом и вонзил его в плечо связанного господина Шаврамэ, с улыбкой наблюдая, как тот беспомощно брыкался. — А ты как думаешь? Пообещал тебя. Ему же что-то надо от правой руки Аурума. Вот и прибежал сюда, как собака, без охраны. Я выдохнул дым, заставив зонт парить. — Кто тебе дал право обижать наших мальчиков? — холодно сказал я, — Юноши воздуха — собственность Ольманди. А больше всего мы не любим посягательства на то, что принадлежит нам. Да, айя Аймия? Его губы растянулись в жутком оскале, и он заржал, как сумасшедший, а потом схватил полутруп за волосы и вытащил кляп. — Мне жаль! Я был неправ! Айя Маэфие, пощадите! Светлый лик Ольманди! Я обещаю, я пальцем больше не трону никого из ваших! Только… — Только что? Извинишься перед мальчишкой? Дашь храму пару тысяч виенов? Хоть что-то, что усмирит мой гнев? — я показательно задумался, — Хотя, одна птичка мне напела, что я как-то должен был вам помочь с судом. Каким образом, позвольте спросить, верховный судья? — Рикелла прячет что-то от Аргенутма. Что-то, что Аргентуму очень надо. Я не знаю что, но с каждым днем понимал, что нахожусь в западне! И только кто-то из элиты Ольманди мог мне помочь. — А где он это прячет? — В суде Норева! Поэтому я так боюсь! Я останусь крайним. И только вы можете мне помочь. — Вот оно как… — я затянулся, — Что ж, наверное, за такую честность полагается награда… Аймия, прошу без расчленений до умерщвления. Мы же должны быть милосердными. Я развернулся и направился на выход из переулка, слышал, как Шаврамэ визжал, пока Аймия разделывал его, как свинью, но, полагаю, стоило мне пройти узкие улочки, этот крик заглушится шумным дождём. Прислуга подхватила мой зонт. А я все же глянул, какой способ четвертования выбрал Аймия. И сощурился, когда заметил вытекший глаз. Сам Аймия поднял голову к небу. В этот момент кто-то из персонала Виена подошел к нему, пытаясь прикрыть зонтом. — Господин Аймия, вам помочь? — Нет, бусинка. Я вам не позволю мараться. И вообще вам не стоило этого видеть. Аймия подцепил пальцами решетку и отодвинул ее. Я удовлетворено кивнул и поднялся в экипаж, который подъехал прямо к этому закоулочку. Удивительно. Не ожидал, что со своим темпераментом, Аймия способен на такое многоступенчатое планирование. В нем не было ничего сложного, просто мне всегда казалось, что склад ума Алмаза не располагает такими расчетами. Ошибался. В конце концов, я никогда не был его союзником в подобных делах. Я сжимал ладони, пытаясь утихомирить свой гнев, который только нарастал, стоило мне начать анализировать все то, что произошло в переулке. Желание выслужиться перед айя вызвала неконтролируемую волну гнева. А мне всегда казалось, что гнев — эмоция не присущая кому-то моего статуса. Сейчас я ее испытывал. И мне было не по себе. Аймия ввалился в экипаж. Он был весь в дидейской крови, что, наверное, было ожидаемо. — Все хорошо? — Мне очень хорошо, — засмеялся он и приобнял двух слуг, что сели рядом, за плечи. — Ты грязный. Не трогай окровавленными руками мальчишек, — когда Аймия оглядел свои рукава и сложил ладони на колени, я продолжил: — Нет тела? — Если тело порезано на такие мелкие кусочки, что не соберёшь, оно тело? Слуга, что вытирал кровь с лица Аймии, пугано содрогнулся. Иногда мальчишек пугали наши бытовые дела, но они не возражали, ведь для них честь находиться рядом с нами, даже когда мы ездим на убийства. Они сидят рядом с Аймией, повернув к нему колени, вплотную, настолько, насколько позволяло приличие, прекрасно осознавая, что только что произошло в переулке. — Шутка. Скинул в канализацию. Кровь смоет в стоки. — Айя Аймия, закройте глаза, пожалуйста, — неловко сказал один из слуг. Аймия натянуто улыбнулся. — Конечно, бусинка, — все так же с придыханием умалишённого произнес он, но вытянул руку, — Бусинка, вытри мне ручку, хочу тебя обнимать. Как только его просьба была выполнена, он достал из внутреннего кармана связку ключей, ехидно улыбаясь. — Что это? — У господина судьи одолжил. Ему больше без надобности. Полагаю, это наш доступ к документам суда Норева. Аргентум меня расцелует. Чтобы мне у него попросить за это… Дайте-ка подумать: отдать эти ключи кому-то из айя за плюшки или явиться со своими хотелками к Аргентуму? — Мы можем развернуть карету? — спросил я. Аймия выгнул бровь, покрутив в руках ключи. — Поэтому тебе такие вещи и не поручают, Сапфир. Бусинки, нам в Люнен. Один из юношей вацарали, что сидел рядом с Аймией, открыл окошко к кучеру и передал слова Алмаза. Мы прибыли в нашу резиденцию в Люнене. Тайная обитель в местных трущобах являлась ничем иным, как архивом нашего черного рынка. Второй дом Паэриса. Там находилась вся черная бухгалтерия Ольманди, нелегальное незарегистрированное оружие, пару плантаций с дурманящей травой, небольшая фармацевтическая лавка. Мы вошли в здание через главный вход. Нас встретил юноша в тонком, шелковом одеянии, что сначала не признал в нас хозяев этих мест, и с распростертыми объятиями бросился к нам. — Приветствую вас в доме, Лиден. Чем могу помочь, Господа? — Виниль, ты при мне такими словами не разбрасывайся, — усмехнулся Аймия, скинув капюшон. — Господин Аймия! — воскликнул он и бросился к Алмазу в объятия. — И тебе привет. Виниль раньше был ласточкой, но из-за травмы, полученной во время пожара, больше не мог находиться в услужении в верхнем дворце. Такие дидеи обычно отправлялись работать в Люнен. Например, Виниль был лицом дома Лиден. Он занимался встречей гостей и докладывал в Ольманди, что тут происходило. Лиден по сути был просто прикрытием для нашего черного оборота, что среди незнающих назывался домом откровений. Тут продавали и покупали сплетни. Элита Элия зачастую была уж очень одинока. И ища хоть кого-то, кто их выслушает, они приходили в Лиден, где нарядные ласточки, списанные из дворцов, притворялись вовсе не вацарали. Они жили не под своими именами с выдуманными биографиями, по которым они в большинстве своем являлись либо персонами нон грата для Элия, либо люненцами по праву появления. Элита Ольманди пыталась относиться к Лидену с особой любовью и уважением, потому что их языки — наша погибель. Мы создавали все условия, чтобы им было хорошо в Люнене, и они продолжали работать на благо наших господ, не чувствуя несправедливости за свое списание. Они получали почти все, что хотели, просто отправив письмо со своими желаниями напрямую Аргентуму. Я бы назвал их участь лучшей для вацарали. — Скучаешь тут без меня? — Совсем немного, айя Аймия. Но мне есть, что вам рассказать. — Завтра вечерочком я тебя навещу, а пока я по делам. Нам с Маэфие мундиры чистые нужны. И проход в канализацию. — Ой, Айя Маэфие, прошу прощения, я вас не признал. Я сдержанно улыбнулся. И мы проследовали в скрытые комнаты. Алмаз шел впереди, приобнимая Виниль, а я плелся прямо за ними, делая вид, что мне неинтересно, о чем они говорят. — Вы опять с кем-то подрались? У вас такая одежда грязная. — Я опять кого-то убил, Винилечка. — Ох… Кого опять? — Не могу сказать. Скоро ты узнаешь из вестников. Но пока это тайна. Что тебе завтра принести? — Ой, а можно новое платье? Я выпросил у Кайлафы приглашение на банкет. Очень хочу новое платьишко туда, но пока письмо с прошением дойдет, пока сошьют. Проще же вас попросить. Вы мои мерки знаете. — Тебе все можно, Винилечка. Он завел нас в небольшую комнату, двери которой были скрыты плотными шторами. — Переодевайтесь, господа айя. А у меня гости, кажется. Мы облачились в военные мундиры пави, и спустились в канализацию. Сток всегда казался мне довольно жутким. Ржавые трубы воняли гнилым металлом, но, к сожалению, он не перебивал запаха тухлой воды, из-за которого меня периодически подташнивало. А эхо, что разливалось от наших шагов, как-то особо больно удаляло по ушам. Поэтому я облегчённо выдохнул, когда мы вылезли где-то недалеко от суда Норева. Аймия подошёл к забору со стороны кабинетов, открыл магией дверь на балконе второго этажа, и вы вспарили наверх. До того, как я успел войти в комнату, Аймия придушил двух пави, что охраняли тут что-то. Обогнув два тела, я вышел в пустой коридор, но замер, услышав за спиной еле слышимый голос Алмаза: — Сапфир, куда ты собрался? Хорошо Норева знаешь? — Я вообще не представляю куда тут идти. Ты был хоть раз в суде? — Две тысячи лет, когда меня казнить хотели. Я тут сидел, ждал гильотины. Но, к сожалению, из камеры не видно кабинетов. Я прошел по коридору дальше. Пави вообще не обращали на нас внимания. Наверное, потому что мы были одеты, как служители закона. Но я все равно волновался. И Аймия, очевидно, это замечал, потому что стоило мне схватиться за ткань на груди, он тут же цокал. Мы дошли до кабинета верховного судьи. Аймия невозмутимо подошел к охране, и они тут же упали замертво, не успев обнажить клинки. Я отворил дверь, и мы втащили тела в кабинет. Мой взгляд тут же упал на архивированные дела. Я знал, что мне нужно найти. И я знал, что это было там: за дверью, скрытой на ключ — причина всего этого беспорядка, информация, которую искал Аргентум. Первое же дело, которое попалось мне на глаза, когда я открыл архив, было прошение о расследовании смерти Новилиши, поданное Вэарой. Не удивительно, что его архивировали, раз оно было отклонено, но уж слишком многое за последнее время крутилось вокруг этого листка. И я не смог побороть соблазн разузнать, что же в нем было такого. Даже без учёта того, что подозревал, что именно эту информацию Аргентум и искал. Я взял тонкую папку с документами и открыл дело, которое уместилось на одной странице. Причина смерти Новилиши: несчастный случай. Дело о расследовании смерти отклонено по приказу Его Верховного Святейшества Рикеллы. Заархивированно. Засекречено. — Что нового узнал? — усмехнулся Аймия, усевшись на стол, но по его тону я заметил, что ему особо не было интересно. Спросил, лишь потому что у меня было странное выражение лица, совмещающее полное непонимание и отвращение. Сунув документы обратно, я захлопнул шкаф с такой силой, что вазы с него попадали, но Аймия смог их удержать и отправить жестом руки обратно. — Мне надо поговорить с Аргентумом. Срочно. Аймия магией отворил сейф и вытолкал из него все бумаги, игнорируя мой недоуменный взгляд, а потом кинул на ковер окровавленную перчатку. — Что ты делаешь? — Все возможное, чтобы нас потом не привязали к убийству Шаврамэ. Где-то же тут должна быть его заемная книжка, — он разворошил бумаги ногой, и открыл непримечательную тетрадь, — О, скотина Вайриче у него занимал. Вторую перчатку ему и закину. Всегда меня бесил, еще и к Гранату подлижусь. Буду с его портняшками в купальне развлекаться. Он вырвал лист и сунул его во внутренний карман армейского мундира. — Все нашел, что надо? — поинтересовался он особо злостно. И только, наверное, сейчас до меня дошло, что не особо он хотел этим заниматься и таскаться со мной ночью по судам, поэтому я только кивнул, не желая играть у него на нервах. Ехал в Ольманди я с огромным нетерпением. У меня была уйма вопросов, которые я хотел задать Аргентуму. Я знал, что он искал именно эту информацию. Он был в курсе, что это дело замяли. И, скорее всего, подозревал, чьих рук это дело. Однако эта цепочка событий, которая привела к тому, что я на пути домой, потирал виски пальцами, пытаясь не терять невидимую нить повествования в моей голове. Она была настолько странной, а то, что до нее добрался именно я, настолько невообразимо, что мой мозг отказывался построить хоть какую-то логическую связь. Зачем Аргентуму было знать, кто отклонил дело? Почему оно засекречено? Шаврамэ меня обманул. Он не мог не знать, что конкретно это ищет Аргентум. Почему он даже на пороге смерти не признался? Запугали? Рикелла? Зачем? Потому что это несчастный случай? Когда мы приехали, нас уже встречали аисэ. Но, если мне не было до них никакого дела, то Аймия бросился к ним, заприметив среди мальчишек Нирию. — Бусинка, моя бусинка, — воскликнул он, расставив руки в стороны, — Как глазик? Нирия пугливо коснулся повязки на лице. — Не заживет… — Я ему перед смертью тоже глаза вырвал. Тоже не заживет. У него вообще ничего. А у тебя только глаз. Представь. — Вам не стоило так напрягаться, айя Аймия… Я хотел вас поблагодарить, что вы взяли меня обратно… И я просто рад, что этот кошмар закончился. Мне не хотелось долго сидеть без дела, поэтому как только сказали, что нужно встретить айя ночью, я попросился. Даже не надеялся, что меня выберут. — Ручки, бусинка. Мальчишка пугливо вложил тонкие пальцы в большие ладони айя, а тот приложил их к своим губам, но не целовал. Просто прижимал к своим щекам руки. — Моих маленьких птичек никто не посмеет обижать. Мальчишка расплакался, корябая пальцами свои же запястья. А Аймия состроил жалостливое лицо, якобы полное сострадания. Эмоции — чужды Алмазу. Ему очень сложно их из себя выдавливать, он явно не понимает, как они работают, как их использовать и испытывать. Просто подумал, что этому мальчику нужна жалость и попытался его показать. Только ради своих бусинок. Сколько помню. Алмаз никогда не любил Ольманди, айя, и уж тем более Ростану, но очень любил мальчишек. Остался их защищать, одаривать своим вниманием, заботой. Однако кроме убийств он ничего не умеет. Аймия не видит границ. Он всегда был бездной. Темной, в далеком космосе, которая способна сожрать тебя без следа и не подавиться. Именно поэтому Аурум однажды и выбрал его. Там, где Аймии показали, не останется ничего, кроме горы трупов. И, наверное, очень хорошо, что однажды мы собрались вместе, а не по разные стороны баррикад. Он захотел направить свою жажду убийств на защиту жителей Ольманди. Мальчишки знают, что айя Аймия жесток и холоднокровен, имеет проблемы с головой. Но так же знают, про безоговорочную любовь к ним. Он жаждет их внимания, их любви. Из всех айя он чаще всего посещает общие купальни. И искренне наслаждается обществом. А им это нравится. И ему тоже. И сейчас была одна из наглядных ситуаций, почему это было правильным. У аисэ должен быть кто-то из элиты Ольманди, который сможет с ними разговаривать, как Алмаз: без субординации, без излишеств. Осмотрев Нирию с ног до головы, я убедился, что он в порядке. Разве что, его неестественно потряхивало. И он как-то невпопад сжимал запястья. Но, наверное, это было действием еще не выведенной из его организма сваны, которой его накачали. И будто бы в подтверждение рядом с ним появился Агат, который услужливо протянул ампулу, напоминая про прием. Я проследовал к кабинету Аргентума. Чуть ли не вломился в его рабочую комнату, под грозное: — Я не позволял входить. Темная обитель Вэары была наглухо заставлена стеллажами с книгами, свитками и прочей бумажной волокитой. Он не располагал таким ярким внутренним убранством, как кабинет Аурума. Тут не было цветущих садов, стеклянных потолков, водопадов, рек, и качелей под самой крышей, что только подчеркивало, какие наши господа разные. Аргентуму не нужна была живость в стенах его рабочей комнаты. Я даже не уверен, что ему самому было комфортно тут находиться, в месте, где даже днем нет ни луча естественного света. Но он работал тут, и не жаловался. Его кабинет всегда вселял в меня страх, который сегодня почему-то испарился. — Зачем вы это сделали? — спросил я, обогнув диван, что стоял посреди комнаты. — О чем ты, Сапфир? — Вы понимаете, о чем я. Что такого было в информации об отказе расследования, что она стоила глаза ласточки? Вы знаете, что запугали Шаврамэ. Он из-за вас срывался на аисэ. — Я ответственен только за свои вспышки гнева, Сапфир. Жаль Нирию. Я уже позаботился о том, чтобы ему досталось хорошее место в Лидене. Оникс сделает ему протез из закаленного стекла, чтобы никто не пугался. Да и слушок, что Шаврамэ выбил аисэ глаз, может пойти, а нам нельзя подставлять под удар Лиден, — Вэара поднялся, придержав пышный мех на плечах и важно прошелся вдоль книжных полок, — Как ты думаешь, почему Рикелла отклонил прошение о расследовании смерти Новилиши? — Чтобы нас прикрыть, разумеется. — Нас? Ему незачем прикрывать меня. А вы никакого отношения к смерти Новилиши не имеете. Рикелла отклонил мое прошение, потому что знал, что если расследование начнется, я окажусь невиновен, — Он повернулся ко мне, остановившись, — Сапфир, я хорошая дидея? Я содрогнулся. И отвел взгляд, сминая пальцы. — Да, Аргентум, — ответил я неуверенно. — А Одэна? — Да. — А если окажется, что ты ошибаешься. Если мы с Одэной окажемся очень плохими настоятелями? Кто-то хуже, кто-то лучше. Ничего страшного, да? Мы же все равно будем большой семьей. Однако если вдруг однажды окажется, что мы будем бороться за противоположные ценности. Кого ты выберешь? Меня или своего господина? Я замер. Вдохнув, посмотрел на уверенного Аргентума. Взгляд его ясных серо-голубых глаз был таким холодным и безжизненным, что я чувствовал, как он превращается в холодные льдинки, которые больно впиваются мне в спину, заставляя чувствовать вину, за то что я пришел сюда. Я даже на мгновение подумал, что мне не стоило этого делать: не стоило в лезть в суд Норева, в документы Шаврамэ, в голову Аргентума. Там беспроглядная тьма. Такая же, как и в его кабинете, если потушить лампы. Я замотал головой, усевшись на спинку дивана, потому что мне показалось, что я сейчас упаду, если не найду точку опоры. — Я не понимаю, к чему вы… Почему мы должны встать по разные стороны? — Иногда бывает так, — Аргентум взял пузырек с серой жидкостью, который достал из книги с вырезанной сердцевиной, — Что семья рушится, потому что один член семьи предает идеалы других. Мы же все разные, Сапфир. Но мы всегда были вместе, не смотря на то, что мы порой не уживаемся меж собой. Мы все эгоисты, сплочённые одной целью. И уже две тысячи лет мы живем в общине, объединённой этим эгоизмом. Мы пытаемся облагородить Ольманди, возвести вокруг нашей обители неприступные и богатые стены. Это же так просто: работать, чтобы всем, кто живет тут, было хорошо. Но если кто-то из нас решит предать, чтобы было хорошо только ему, во вред нашей обители, я считаю, что нам придется от этого вацарали избавиться, даже если им окажется Аурум. Даже если им окажусь я. Некоторое время я просто смотрел на то, как он крутит колбу. Да, мы никогда не были дружны меж собой и вряд ли станем. Мы действительно эгоисты, которые собрались здесь, чтобы нам было хорошо. Один эгоист возводит стены, второй варит супы, третий готовит лекарства. Порознь мы не выживем в этом жестоком мире, поэтому вопреки нашей эгоистичной натуре, нам приходится уживаться. Но с каких пор он вообще об этом рассуждает? И почему мы должны предавать кого-то? — Вы говорите об очень странных вещах, к которым я не представляю как относиться. Что я должен на это ответить? — почти с истерикой поинтересовался я. — Просто подумай. Я обеспокоенно опустил взгляд на бутылек, который он открыл. Мягкий травянистый аромат меня успокоил. И я наконец понял, что это такое. — Откуда у вас кветана? — Подарок Новилиши. Кветана. Жизнь и смерть. Виена-Марана дала возможность светочам дидейской империи плести свои переживания в магию. Магию чистую, самой Мараны. Но неужели такие дифирамбы достойны жидкости, что просто успокаивает запахом? Хотя, наверное, нам так кажется, дидеям несведущим. Новилиша мне рассказал, что кветана отравляет разум. Все жду не дождусь способа это проверить. Я замялся, хлопая глазами, но до того, как я успел хоть что-то возразить, Аргентум отрезал: — Ступай. И больше не врывайся в мой кабинет, Маэфие. Я содрогнулся. Но ведь Аргентум никогда не называет нас по именам. Я опустил взгляд на браслет и крепко сжал его. — Аргентум, что происходит? — А ты догадайся, наноко. Передо мной стоял уже не Вэара. Я попятился назад, пытаясь вспомнить, почему эти белые безжизненные глаза мне кажутся такими знакомыми, как и цветочный аромат его духов. И голос. Холодный резкий голос, который напоминал примятые хвойные иголки. Я крепко зажмурился, когда он двинулся ко мне, но ничего не произошло. Минута. Две. Полная тишина. Я открыл глаза. Ослепленный софитами, что светили на сцену, я прищурися. Даже не смотря на то, что я был очень далеко, на балконе, я все равно щурился, опуская взгляд на драгоценные камушки на жакете, что блестели от театрального света, поэтому я поправлял пышный плащ, струящийся с одного плеча, закрепленный на нем золотой цепочкой. — Точно не будешь пить? — спросил Эвидтэль. — Ты потом меня домой понесёшь. — На руках, — усмехнулся он и протянул мне бокал. Я отпил. Эвидтэль положил голову на плечо и выставил свободную ладонь. К нему тут же подбежала прислуга с подносом, и он взял фужер, рассматривая напиток. — Давно в театре подают алкоголь? — поинтересовался я. — Наверное, с тех пор, как тут выступает Гранат. Какая разница? Разве так часто мы с тобой выбираемся отдыхаем? Внезапно музыка стала тише, свет потух. Мелодия сменилась на тихую, но чувственную музыку. Занавес за хором дидей разъехался и на хрустальном пьедестале стояли две дидеи в масках. Не смотря на то, что обе они были в париках, я сразу понял, что это Ксаэрия и Юлимэа. Когда они запели, взялись за руки и стали спускаться по стеклянной лестнице, зал наполнился их грудным сильным голосом. Благодаря силам порождения они разносили свои теноры на любые расстояния, какие бы захотели. У Юлимэа он был более резким, грубым, но в нем чувствовалась страсть и драматургия, под стать натуре Граната. А у Ксаэрии более мягким, но уверенным и лиричным, немного со скрипучим тоном, который выходил из привычки Яшмы переходить с грудного пения на горловое. — Гранат с каждым разом превосходит себя. Лестница — творение Оникса? — Кажется да, — ответил я, — А разве Яшма не был в Ольманди? Юлимэа же попросил нас приехать, потому что ему сложно без него выступать. А в итоге, как обычно, вдвоём на сцене. — Действительно… Кажется, нас обманули, Эфа. Мы синхронно повернулись на слугу, что тихо нас позвал и протянул конверт на круглом подносе. Когда Эвидтэль раскрыл письмо, уже я уложил голову ему на плечо, заглядывая в пергамент. — Раскумарило? — Нет. Он усмехнулся и погладил меня по голове. — Гранат хочет, чтобы мы спустились в гримерки после окончания антракта, — уведомил меня он, показав мне письмо. — Видимо, придется. Я уставился на сцену, где в танце, сцепив руки, кружились Гранат и Яшма. Белый костюм Граната, с пышными панталонами, с которых шлейфом спадала многослойная баска с розовыми бантами и кружевами, и топ с открытой грудью и объёмными полупрозрачными кораллового цвета рукавами, которые гармонировали с его розовым париком, почти сверкали под светом сцены. У Ксаэрии была такая же цветовая гамма, но костюм был розовый, рукава и баска белые, а парик был светло-русым. Цвета, честно говоря, не самые привычные для этих двоих. Ксаэрия предпочитал одежды цвета корицы, желто-коричневые или бледно-каштановые, иногда мягкие оттенки охры. Как айя из свиты Аргентума, он носил серебро, дополненные украшениями с камнем яшмы, но как дидея светская, которая часто крутилась в высшем обществе, у него были и украшения из золота, которые он не очень жаловал. А Юлимэа носил все красное. Любил глубокий винный цвет, который разбавлял черными чулками, корсетами, перчатками, шарфами. Предпочитал черную кожу. И не очень жаловал серебро. Он был единственным айя из свиты Аргентума, который носил только золотые украшения. Разумеется, с разрешения Аурума. Гранат всегда, сколько помню, подражал Ауруму. Мне казалось, что Гранат всегда считал себя недолюбленным Виеной-Мараной дитем, выброшенным в этот жестокий мир, к которому оказался не готов. Но однажды подобран Аурумом за свой талант, щедро одарен его любовью, за что испытывал бесконечное чувство благодарности, из которого и выходило вечное копирование его привычек. Наверное, более фанатичным по отношению к Ауруму был только Хризолит. Но он любил Аурума ровно за противоположное: за его решимость и жестокость. До протеза, который я сделал ему, он учился орудовать мечом неведущей правой рукой. А потом взял по клинку в каждую и направился на поле боя, с улыбкой разделываясь с имперской гвардией. Память о нещадном холоднокровии Аурума долго наводила ужас на верхушку Элия. Что распространилась и на остальную элиту, породив вокруг нас довольно окрепший стереотип: «Аристократия Ольманди жестока и гнила ровно настолько, насколько внешне красива». Со временем первоисточник этого утверждения стал забываться, за тысячелетиями дидейского летоисчисления подробности гражданской войны, которую вели вацарали. Только айя до сих пор вспоминали, как Аурум сидел на горе трупов пави, что были присланы на штурм нашего лагеря и чистил протез, что облаченный в перчатку, не очень-то и пострадал за бой. Но Аурум относился к нему крайне бережно, не под стать своей ветреной натуре. По правде говоря, я никогда не понимал, что у Аурума в голове. Как он сумел сохранить в себе безграничное милосердие, но без сожаления раздавать жестокие приказы и убивать. Он совмещал в себе мудрость и умение убеждать, но при этом считал себя дидеей неумной и порой вел себя крайне безответственно. Агрентум на это только сдержано фыркал. Он и сам однажды поддался на эту нескончаемую харизму Аурума, поэтому не имел права его ругать. Но из-за несерьезных выпадов Аурума, у него порой дергался глаз. Он вздыхал и просил у покойной Ростаны прощения, что за столько лет не сумел выбить эту дурь из головы нашего господина. Но, откровенно говоря, без этой легкости, я не представлял нашего Аурума. Хозяин ветра так же переменчив, как и сама природа, которой мы владеем. Пока я размышлял об этом, музыка кончилась, Эвидтэль приобнял меня за плечо, и мы спустились в гримерки. Не успели дойти до главной закулисной комнаты: театральной обители Граната, как я услышал голос Юлимэа и остановился, заглянув за открытую дверь, потянув Эвидтэль за руку. И уставился на Юлимэа, что общался с некой госпожой. — Благодарю, госпожа Стигуя, — Гранат перевел взгляд на нас, и удивлено охнул, — Айя Маэфие, айя Эвидтэль. Женщина поспешно отдала поклон. И когда мы вошли в гримерку, она приблизилась к нам и поцеловала руку Эвидтэль. — Для меня огромная честь познакомиться с самими айя из свиты Аурума. Юнэ — настоящий талант. Мы с Эвой уставились на Граната, и тот невинно захлопал глазами, словно никаких видимых причин для этого не было. — Простите, госпожа Стигуя. Айя опоздали, а нам нужно личные вопросы обсудить, что мы должны были проговорить до начала выступления… — Прошу прощения! Конечно. Девушка поклонилась и убежала. — И что это, Юлимэа? — Госпожа Стигуя вкладывает огромные деньги, тысячи виен в мои выступления. Считает меня звездой храма Ольманди. — Да вы популярны, айя Юлимэа. — Лживая сука, — добавил Юлимэа, — Хочет встречу с Аурумом для своего господина через меня выбить. — А ты и рад обкрадывать знать. — Нет, это было бы слишком просто, — усмехнулся он, — Она советница Вайриче. Сейчас мои мальчики в холле, случайно при ней скажут, что антракт продлевается, потому что приехали многоуважаемые айя свиты Аурума. Маэфие, Эвидтэль, окажете мне услугу? — Мы приехали поддержать тебя, твое творчество, а не играть роли в спектакле, что ты придумал для знати. — Мне просто нужен сам факт вашего присутствия. И не говорите, что я айя. — Подожди, тут никто не знает, что ты айя? — Нет, конечно, иначе шоу бы закончилось до его начала. — Подожди, я вообще ничего не понимаю. А как ты тогда собрал всех этих дидей, если тебя здесь быть не должно? — Так вы же тут. Вот они и прибыли на выступление ничем непримечательных аисэ, что приехали сюда под надзором двух айя из свиты Аурума. В гримёрку ввалился Ксаэрия, так и не стащив маску с лица, и сделал вид, что мы его не узнали. — Юнэ, нам пора на сцену, — сказал он. Юлимэа улыбнулся и поднялся с места и поклонился. — Хорошего шоу, господа айя, — кинул он, покидая гримерку. Мы вернулись на балконы задолго до начала антракта. Аисэ обновляли нам закуски, напитки, взбивали подушки на диванах. А я сел на уже подготовленное кресло, потирая переносицу. — Как ему это удается? — Не нервничай. Я выдохнул, запрокинув голову. — Предчувствие у меня нехорошее… И… — я принюхался, — Запах какой-то знакомый… — Запах? — Духи. Ты чувствуешь? Эвидтэль не успел ответить, когда свет в зале потух, я подошел к перилам. На сцене уже стоял Гранат. В платье привычного красно-черного цвета. Но по-прежнему в парике и маске. — Дамы и господа, а теперь… Вино. За Ольманди. И за айя Эвидтэль и Маэфие, что приехали. Он поднял бокал под колкие шепотки. Полагаю, с уст «аисэ», это звучало так себе. — Ну же! Воспевайте величие нашего Аурума! Вы же все пришли ради этого. Особенно мой хороший друг господин Вайриче — писчий покойного Святейшества Новилиши. Выпьем, за светлые лики Ольманди, с которыми он так жаждал познакомиться. Мы с Эвидтэль неловко переглянулись. — Что он несет? — прошептал я, — Совсем ополоумел. Эвидтэль успокаивающе погладил меня по плечу. Я зажмурился, но это не помогло не слышать мне говора Юлимэа: — Ну, же, господин Вайриче, выходите на сцену поприветствуйте айя Маэфие — правую руку Аурума, и айя Эвидтэль — второго механика храма Ольманди! Не стесняйтесь, господин Вайриче, они наслышаны о ваших заслугах. И на сцену неуверенно вышла дидея, которая была причиной балагана: жертва издевательств Юлимэа. Этот скандал уже изрядно набил оскомину всей элите Ольманди. Мне в том чиле. Я устало закатил глаза, прижавшись к Эвидтэль. — Ну же, познакомьтесь с айя из свита Аурума, господин Вайриче, расскажите, как расхищали казну эро, ради подарков для уважаемых айя. Юлимэа кинул в центр сцены блок голосозаписи. И на весь зал раздался диалог, запечатленный там: « — Разве ты можешь позволить себе такое? Жалование писчих настолько огромное? Может мне уйти в писчие? — Немаленькое, но на такие изыски мне, конечно, недоступны. — И откуда у тебя такие деньги, Вайриче? — Наворовал, дорогой. — У Его Святейшества Новилиши что-ли? — А у кого еще? — Не боишься? — Его Верховное Святейшество Новилиша слишком занят играми с Вэарой, чтобы замечать, что я ему в карман залезаю. А что такого? Украденные мной виены для него — капля в море. К тому же это даже не его деньги. А наши — дидейского народа, которые принадлежат ему, просто потому что он появился эро. — Тебя за такие слова могут судить… — Я просто говорю, что думают сотни дидей. Эро распоряжаются нашими деньгами с налогов. А то, что такие высказывания уголовно наказуемы — только подтверждает какие эро высокомерные. Да и твой господин не брезгует говорить нечто подобное. — Даже мы себе такого не позволяем. Ну и сколько стоит кольцо? Пятьдесят тысяч виен? — Чуть больше. Сто двадцать. — М-да… И ты потратил их на кольцо, которое Аурум, может, и не примет. — Но ты же мне поможешь? Ты же айя из свиты Аргентума. Ты можешь помочь мне к нему пробиться? — Чтобы что? Что мне за это будет?» Диалог оборвался. Куб издал противный писк, означающий, что запись была повреждена. Зал замер в немом ожидании. Осуждающий шепот не раздался, даже когда господин Вайриче отошел от шока, подошел к Юлимэа и закричал: — Ложь! Это наглая ложь! Кто ты вообще такой? Ничтожный раб из Ольманди! Лики Ольманди, накажите этого наглого мальчишку! Это клевета. И снова тишина. Неловкая и щемящая. Я даже почувствовал облегчение, когда Гранат усмехнулся. — Какая же ты тупая тварь, Вайриче, — Юлимэа наконец стащил маску и парик, — Встречайте светлый лик Ольманди! Воспевайте величие моих господ! Приветствуйте айя Юлимэа! Юлимэа схватил Вайриче за руки, закружив того в танце под гробовое молчание зала. — Браво! Господин Вайриче, Я уверен вам посыпятся предложения о работе, которую вы так усердно ищите. Это ведь настоящий талант — воровать так, что правитель дидейского рода не видит. Я потер глаза, схватившись за голову, и недовольно дернул штору, но кольца на гардине не сдвинулись. Поэтому я просто зажал уши руками, пытаясь не слушать нарастающий в зале шум. — Пойдем отсюда, — сказал я. Эвидтэль помог мне надеть плащ и объемную мохнатую шапку. А ему уже помогли одеться слуги, пока я стоял, пытаясь игнорировать суматоху в зале. И будто заметив мое недовольство, один из аисэ все же закрыл шторы, из-за чего гул немного стих за плотными кулисами. Когда Эва оделся, я схватил его под руку, и мы вместе вышли из театра. Туман оседал на крышах домов особенно густо, что за ним не было видно кристаллических экранов с рекламой, на которых с высокой вероятностью красовалось бы лицо Граната. Нетипично для раней осени. В этот момент к крыльцу театра подъехала карета с гербами Ольманди, но я даже не успел перевести взгляд на Эвидтэль, когда дверь открылась, и Ксаэрия, высунувшись, помахал нам. — Рубин, Сапфир! Но когда мы направились в экипаж, я снова услышал знакомый запах духов, который долетел до меня порывом ветра. Подождите… Это не просто известный мне запах. — Я на минутку. Сейчас приду. Я спрыгнул с лестницы большого театра. И обогнул здание, придерживая меховую шапку. И, добежав до черного входа, встал, как вкопанный, когда увидел ивовую фигуру своего господина, что придерживая под локоть Его Святейшество Рикеллу, плавно выходила из запасного выхода, прикрывая лицо вуалью. Аурум даже не заметил меня. Он изящно, придерживая пышный подол своего белого платья, украшенного золотыми кружевами, погружался в экипаж, украшенный гербами верхнего двора. А Рикелла помогал ему. И даже поправил спавшую с его плеча шубу, будто это было что-то само собой разумеющееся, за что Аурум погладил его по щеке. Когда карета тронулась, я долго не понимал, что тут делаю. Но, кажется, я увидел кое-что, чего явно не должен был. Почему-то мне вспомнились слова Аргентума. Это он имел ввиду под предательством? — Эфа, что случилось? — спросил только что подошедший Эвидтэль, коснувшись моего плеча. — Все хорошо. Пойдем. Он повел меня к экипажу Ольманди, в котором сидел Ксаэрия, уже переодетый в свою обычную одежду: на его коричневый костюм было накинуто меховое пончо, которое он не спешил стягивать, не смотря на запыхавшийся вид. Активно обмахивая красное лицо веером, он выглядывал Юлимэа в приоткрытое окно. И вот из театра выбежал Гранат, расталкивая прислугу аристократов, что дожидалась своих господ. Он вообще никак не прикрывал свои ярко-золотые волосы, чем привлекал внимание. Юлимэа определенно был дидеей яркой, ему вообще не надо было вычурно одеваться, чтобы приковывать взгляды. Просто стоило быть собой, и вот он становился звездой, где бы он ни был. Его красные сапоги на высоком каблуке, отстукивали по ступенькам определенный ритм, который он явно вышагивал осознанно, порой удерживая магией свое тело в воздухе, чтобы попадать в выдуманные ноты. Но вдруг он остановился, поправил черный кожаный плащ и обернулся на театр. Его пальцы продолжили импровизированный оркестр, отбивая ноготками по рукаву ту же самую мелодию. Он явно чего-то или кого-то ждал. И в этот момент на ступенях показался Вайриче, который бросился к Юлимэа. — Ты понимаешь, что ты разрушил мою жизнь? За что? Я думал… Я думал мы не последние дидеи друг для друга. Юлимэа и бровью не повел. Только высокомерно хмыкнул, и в своей артистичной натуре принялся распинаться: — Мой дорогой Вайриче, нас никогда ничего не связывало, кроме твоего желания пробиться к Ауруму. А больше всего в этой жизни я ненавижу, когда мной пользуются. Найди другого идиота. Ну, или того, кого сочтешь за него. Я не самая умная дидея, но таких, как ты, я насквозь вижу. Не ты первый, и, поверь, не последний. Я еще сотни дидей на этой сцене опозорю за это тупое желание меня эксплуатировать. Я не просто разрушил твою жизнь, я сделал так, чтобы ты ее никогда не построил снова. Тебя больше никто никогда на работу не возьмет, и ты сдохнешь в одиночестве и нищете. — Ты пожалеешь! Юлимэа дернул его за воротник. — Нет, это ты пожалеешь. Ты не понял меня, Вайриче. Я твой палач. И если ты не угомонишься, ты до конца жизни будешь видеть в кошмарах мое красивое лицо. Совет тебе, из большой любви даю, не смей переходить мне дорогу. Меня еще никто никогда не обыгрывал. А ты теперь и не шибко богатый, чтобы со мной тягаться. Он ловко запрыгнул в карету, махнув Вайриче на прощание, и сел рядом с Яшмой до того, как карета тронулась. — Я снова разрушил жизнь самовлюбленному писчему эро, который думал, что он самый лучший. Аргентуму все равно. Я рад. — Тебе не надоело? — поинтересовался я, смотря в окно. — Как может? Вы с Рубином запираетесь в своем тесном кабинете и совокупляетесь с инструментами и отливным станком, а у меня вот такое хобби: портить чужую жизнь. Какой же мне Алмаз подложил бриллиант в виде унижения над ним всю оставшуюся жизнь. — Ты про перчатку? — поинтересовался я. Юлимэа кивнул, закинул в рот кубик сваны и почти разлегся на сиденьях, закрыв глаза. Я никогда не привыкну к тому, какой он взбалмошный. Гранат, как взрывчатка. И ему требовалось всего искра, чтобы подорвать город. С ним всегда было тяжело и сложно. Он был той самой недружелюбной частью Ольманди, которая вселяла страх в элиту Элия. С ним было опасно не дружить. И он с радостью этим пользовался. Когда мы вернулись в Ольманди, я не представлял, что мне делать. Как мне воспринимать увиденное? Я чувствовал себя так потерянно. Я понимал, что уйти куда-то за пределы моих уст этому было не суждено, и чувствовал себя из-за этого скверно. Шли дни с тех пор как я узнал эту нелицеприятную правду, с которой не понимал, как поступить. Я даже не мог спросить у Аурума, что он прикажет мне делать. Поэтому я стал искать работу где-то подальше от чужих глаз, чтобы не запутаться во внутренних переживаниях. Эве я не набрался смелости сказать, что я увидел в театре, поэтому работу я искал за пределами мастерской. И так удачно совпало, что группа аисэ закончила свое обучение. И я мог забрать у Аметиста обязанности по их выпуску. Эта ненапряженная суета меня немного успокоила. Мне как-то особенно было хорошо в окружении аисэ, что тянулись ко мне и просили помощи, поддержки. Подготовка выпускников к самостоятельной жизни осторожно перетекла в приготовления к Виене-Сатаре. Эвидтэль взял все обязанности механика на себя. А я продолжил помогать выпускникам, почти никак не касаясь организации Виены-Сатары впервые за две тысячи лет. Наверное, на мгновение я задумался, не слишком ли кардинально я меняю давно устоявшиеся привычки из-за маленького инцидента, который даже возможно, был простым недопониманием, но успокаивал себя, что так значит нужно. Когда я приду в себя, все встанет на свои места. И я продолжу делать свою работу. Я вынес из хранилища пару шкатулок и отнес их мальчишкам вацарали. Это были подарки Ольманди, которые они с трепетом и визгом приняли: очень дорогие ювелирные украшения, которыми аисэ могли пользоваться на свое усмотрение. Эта была их зарплата, за те года, что они работали в храме. И, получив ее, они вольны были строить свою жизнь, как захотят, за пределами Ольманди. Хвастаясь перед друг другом коробочками с подарками, они неловко посматривали на меня, явно ожидая какой-то воодушевляющей речи. — Вот и все, айя Маэфие? Это последний подарок Ольманди для нас? — Вы всегда можете вернуться сюда. Мальчики обступили меня со всех сторон. И я недоуменно оглядел их. — Давайте обнимемся, айя Маэфие! Я сдержанно улыбнулся. И они облепили меня. За это время, что я готовил их к выпуску, мы в какой-то мере сдружились. Насколько это было возможно между айя и аисэ. Я стал чувствовать слишком большую ответственность за них, но это чувство дало возможность забыть переживания по поводу Аурума. Я погладил первую попавшуюся макушку вацарали. И отстранился. Незаметно обтирая руки, о свои одежды. — На сегодня все. — До встречи, айя Маэфие. Когда я вышел из комнаты, меня ожидал Альнера. Он усмехнулся, когда мы встретились, но быстро вернул себе присуще серьезное выражение лица и последовал за мной. — И что сподвигло вас заниматься этой непыльной работой, айя Маэфие? — Борюсь с тревожностью. А ты чего меня встречаешь? — Хотел ключи попросить. От купели. Заперта она почему-то. — Наша купель? Элиты Ольманди? — Да, — он огляделся и продолжил уже шепотом, — Понимаешь, чисто технически, это мой проступок… Я ключи для уборки потерял просто. Прости, пожалуйста. Тут рассмеялся уже я и потрепал его медные волосы. — Как ты вообще так долго продержался, не имея никого из айя в друзьях? — Раньше я умел решать свои проблемы без твоей помощи. Но зачем мне делать это, когда можно тебя попросить, верно? — Верно-верно. Альнера забрал мои бумаги. И мы пошли рука об руку. Странно, когда кто-то носит твои вещи. Аисэ у меня в услужении никогда не было. Но Альнера подозрительно часто стал составлять мне компанию. Настолько часто, что, казалось, все свое свободное время. А я не возражал. С ним голова бухла уже от вопросов более весомых. Он заваливал меня информацией по поводу дел Левенты. Иногда просил помощи в расчётах. А порой мы просто занимались какой-то бессмыслицей. И у меня из-за этого не было времени думать о том, насколько правильно скрывать похождения Аурума. — Что бы я без вас делал, айя Маэфие, — усмехнулся он, поправив волосы. — Полагаю, все то, что до встречи со мной. — Тоже верно. В этот момент мы подошли к купальням. И дверь действительно оказалось закрытой. Я коснулся замка, он щелкнул. В предбаннике стояла вода, которая почти перелилась за порог коридора. Из-за чего мне пришлось подобрать подол юбки, чтобы его не намочить. Из глубин зала раздавался шелест воды. И я напрягся, сжав пальцы на бархатной ткани. — Здесь кто-то есть? — крикнул я, пройдя дальше. Альнера бросился за мной, придержав за локоть, и указал на плывущие по воде серебряные разводы. Я стремительно миновал раздевалку и, когда оказался в купальне, обомлел. Из купели, что стояла посредине, выливалась вода. Она заполняла всю комнату, наверное на пару пальцев от пола. У переливающегося чана лежало ногое тело, серебрянная вода под ним, пропитала светлые волосы, в которых запутались окровавленные осколки разбитого зеркала. Я схватился за голову, когда Альнера завопил от ужаса, выронив мои бумаги, упал, запнувшись о свое платье. Плеск воды эхом разразился по купальне. Всхлипнув от страха, он быстро подорвался и прижался к стене, чуть соскользнув, потому что плитка была покрыта конденсатом. — Позови кого-нибудь из айя. Он мигом вылетел из зала. Я осторожно подошёл к бездыханному телу. Давно ли воздух перестал колебаться от его дыхания? Тяжело понять. Я присел, поправил светло-русые волосы, которые закрывали лицо. И охнул, заприметив пустую полость в области глазницы. Я убрал руку, выдохнув, когда вдруг почувствовал странный травянистый запах, который показался мне смутно знакомым, но мое внимание привлекла чужая ладонь, что сжимала осколок зеркала, насквозь пробитая заостренным уголком. Под пальцами на плитке было выскоблено что-то неразборчивыми буквами, на которых блестели микрочастицы стекла. И, когда я хотел отодвинуть кисть, чтобы получше рассмотреть высеченные иероглифы, дверь отворилась. Я подорвался и обернулся. В дверном проёме стоял Аймия. Встретиться с Алмазом я оказался не готов. С одной стороны, было неудивительно, что именно его позвал Альнера, но мне было перед Аймией стыдно. И когда он подошел к трупу и присел рядом, я развернулся и вышел из купальни, подбирая мокрый подол. Я присел на скамейке, рядом с Альнерой, который сжимал шлейф платья. — Это Нирия? — поинтересовался он, — Он так радовался протезу от господина Ревелики. Я думал, это хороший знак. — Ты жил с ним в комнате? — Да, наверное, так у меня и пропали ключи. Костяшки на его руках побелели, и он всхлипнул. Я осторожно наклонился, но так и не сумел разглядеть его лицо. — Иди отдыхай. Это уже наша проблема. — Я испортил твои документы. — Это мелочи, Альнера. Его рваное дыхание участилось. Явно перенервничав, он всхлипнул, но когда я попытался его утешить он подорвался и убежал, а я запрокинул голову, прикрыв глаза. Я тоже думал, что все хорошо. С Нирией мы, наверное, пересекались не столь часто, но я всегда обращал на него внимание. Он действительно выглядел нормально. Оникс сделал ему глаз из закалённого стекла, который было почти не отличить от настоящего. Агат заботливо залатал его. Хризолит привел в форму. И, казалось, что он рад полученной должности в Лидене. Но, видимо, так и не сумев оправиться от своего увечья, он решил, что его жизнь должна оборваться так. Я уставился на двери, когда тело выносили из купален. А рядом со мной стоял курящий Цайора, которого я даже не сразу заметил. — Давно ты здесь? — С тех пор как осмотрел тело, — он затянулся, — Не на это я рассчитывал, конечно… Я почти полгода потратил на то, чтобы его перестало ломать по сване. А сейчас это все в мусорку. Печально. Алмаз как-то на удивление спокоен. Затишье перед бурей, наверное. — Он в оранжерее своей? — Да, — сказал он, тяжело вздохнув, — Пойду-ка. Я поднялся и почувствовал, как ноги онемели, из-за чего я покачнулся, оперевшись на стену. — Погоди, Агат, — я услышал, как он обернулся, — Попроси Аметиста освободить Альнеру от обязанностей. — Альнера видел? — Да. — Святая Марана, — сказал он после долгого молчания, — Я схожу к нему. — Спасибо. — Не воспринимай близко к сердцу. — Постараюсь. Я наконец встал на ноги, выпрямившись, и направился в самый дальний внутренний сад Ольманди. Этот тёмный, почти заброшенный уголок храма не посещал никто, кроме Алмаза. И сейчас он сидел у постамента, удерживая открытую бутылку с алкоголем. Я знал, что он бесформенно смотрит на камень, на котором уже давно затерлось имя. И, наверное, в такие моменты его не стоило отвлекать, но я вздохнул и сел рядом. — Ты как себя чувствуешь? — Нормально. — Не переусердствуй с алкоголем. Мальчики тебя в таком состоянии боятся, — этот аргумент работал безотказно. И Алмаз послушно кивнул. Аймию ничего не интересовало, кроме аисэ. И, к сожалению, это стало причиной, по которой после окончания обучения мы продолжали следить за жизнью юношей вацарали. Они постоянно приезжали в храм на Виену-Сатару. И любой намек на плохое обращение к ним пресекался. Аристократу, что посмел поднять руку на мальчишку, запрещалось иметь прислугу из Ольманди. А за серьезный ущерб — кара Аймии. Аргентуму не очень нравится подобный расклад, но просьбы Алмаза игнорировать наши господа не смеют. А основоположник этой трясучки за дальнейшую судьбу — дидея, чье имя написано на этой могиле: Фарка. Я не помнил его последнего слога. Да и второй подзабыл. Но, покинув Ольманди после обучения, этот мужчина однажды приехал с нерадостной для Алмаза вестью о замужестве. Алмаз никак на это не отреагировал. Через пару месяцев Фарка вернулся в Ольманди. Уже навсегда. Его прах развеяли по ветру. А в этом саду воздвигли постамент. После этого Аурум подписал указ, что предложение руки и сердца юноше вацарали одобряет элита Ольманди, и без него вступить в брак за выходца из храма — невозможно. А Алмаз очень тщательно следил за аисэ, что находились за пределами храма. Из-за этого мне было особенно стыдно перед ним. И, словно, это понимая, он сказал: — Ты такой глупый и сердобольный, Сапфир. Носишься за всеми и сопли подтираешь. Мы мужчины взрослые, как-нибудь сами разберёмся. Без тебя. — Брось, мы все намного хрупче, чем кажемся. А я просто… Люблю вас. Что в этом плохого? — То, что ты себя не любишь, Сапфир. Главное, чтобы все вокруг были счастливы. — Обо мне Эва заботится. — Без Рубина ты станешь самой ничтожной дидеей в мире. Ты в курсе? У тебя любви на всех не хватит, если Рубин перестанет ее тебе давать. Прибереги ее на тот момент. А мы сами. — Алмаз, ты сейчас сам справляешься? — Да, вполне. Просто иногда надо давать себе пощёчину, что не всегда я могу защитить всех. Это печально, но такова жизнь. Никто не знал, что в Люнен ему не хочется, а протез на глаз добавлял комплексов. — А ты как это узнал? — Он дневник вел. В купальне нашел. Он открыл передо мной тетрадь. Она была воглая. Но чернила на листах на удивление остались нетронутыми, и я с лёгкостью смог разобрать каллиграфичный почерк Нирии. «Я чувствую себя так жалко. Я всегда считал, что служить айя Кайлафе — это лучшее, что со мной может произойти, но вот я должен перевестись в Лиден. Лиден, может и хорошее место, но я думаю, что не справлюсь. Мой правый глаз не видит. Его нет. Это просто стекляшка. Я так переживаю, что кто-то это заметит, что меня нарекут уродом. А в доме Лиден я никого не знаю. Кто меня будет защищать? Я так боюсь. Вдруг мне там не понравится. А у меня уже не будет выбора, кроме как смириться, что больше я ни на что не годен. Господин Ревелика сказал, что даже если знать, что это протез, я выгляжу хорошо. Шрамы заживают. А даже если они останутся, то смысла расстраиваться нет. В доме Лиден много кто ходит в довольно закрытой одежде. Но как я могу не расстраиваться? Раньше я приносил пользу, работая на господина Шаврамэ, а чем я буду заниматься в Лидене, я не представляю. Ещё и господа айя запретили мне говорить, куда меня отправляют. Еще больше переживаю. Мне не с кем этим делиться. Господин Цайора, сказал, что как только мой организм оправится от сваны, меня отправят в Лиден. И я так не хочу дожить до этого момента». Я поджал губы, когда дочитал. Так выглядит беспомощность? Отчаяние от невозможности контролировать свою судьбу? Мое сердце болезнено защемило. Это чувство мне было хорошо знакомо. Но я не понимал, как так получилось, что я оказался по другую сторону этого угнетения. Может поэтому я был так отстранён от дел Ольманди? Чтобы не чувствовать вину за распоряжение жизнями аисэ. Алмаз уложил тетрадь на барельеф. — А если бы я уделил этому больше внимания, то, возможно, — виновато начал я. — Всегда ты такой… Думаешь, что можешь лучше. Ты не всемогущ, Сапфир. — Ты прав. Я не со всем справляюсь. Вообще нет. У меня на глаза навернулись слезы. — И с чем ты не справился? — Когда я убил Кейрасу, думал, что победил, но потом, когда обнаружили тело Эфалы, я понял, что проиграл эту войну. — Ты никогда убийством не почувствуешь удовлетворения. Ты, полагаю, думал иначе. Но, на деле, убийство не приносит удовольствия даже мне. Мне просто нравится сам процесс лишения жизни, но я прекрасно понимаю, что он не самый подходящий способ мести. Останешься не удовлетворён, а сделать больше ничего не можешь. — И как поступить? — Жить дальше. Сколько отведено. Я улегся на холодный пол, свернувшись клубочком, прислушиваясь к прерывистому дыханию Аймии, пытаясь утихомирить дрожь в теле. Я проиграл. И я нечего не могу с этим поделать. Что бы я из себя не строил, эту рану я залатать никогда не смогу. Я никогда не оправлюсь от осознания, что Кейраса надругался над моим мертвым телом. Я тихо заплакал, чувствуя, как Алмаз как-то странно постучал по плитке рядом. — Не надо передо мной нюни распускать. Успокаивайся, Маэфие. Но я же не Маэфие. Я быстро поднялся и уставился на Аймию. Он сидел все так же неподвижно, но выглядел странно. Был бледным и каким-то заметно потрепанным. Я коснулся его плеча. И он резко повернулся на меня. Его лицо было изуродовано порезами. Одежда залита кровью, а на его груди красовалась огромная рана от самого плеча до низа живота. Она была такая уродливая и глубокая, что казалось, выходит насквозь. И где-то за ошметками мяса можно разглядеть, что находится за Алмазом. — Аймия? — Сколько отведено нам, Сапфир? Вечность? — Алмаз, что с тобой?! — Ты забыл, Сапфир? Никакого Ольманди больше нет. Я, Топаз и Хризолит погибли на поле боя. Аргентума казнили, а Аурум пропал после того, как убил тебя. — А Эва? — А Эвидтэль повесили. — Нет… Как так? Я… Я содрогнулся, всхлипнув. Точно. Это все началось накануне следующей Виены-Сатары. Перед тем, как весна сменилась летом, мы погребли Нирию. Закончив сезон воспевания жизни острова, который немного омрачился неожиданным самоубийством, мы сменили шелка на легкие льняные одеяния. Наш досуг за камином сменился купанием в водопадах, в прудах и садах. Солнце вставало намного раньше Ольманди. К обеду воздух становился раскаленным. Поэтому, даже Юлимэа не так часто покидал Ольманди, где благодаря розе ветров при открытии определенных дверей, всегда блуждал прохладный морской и горный ветер. Но в этом теплом беззаботном времени года я чувствовал холод от самого, казалось мне, близкого члена элиты Ольманди, не считая Эвидтэль. После предыдущей Виены-Сатары наши отношения с Аурумом изменились. Они не ухудшились. Но, казалось, что теперь была запретная тема в разговорах со мной. И каждый раз, когда мы ее касались, трещина в доверии меж нами разрасталась паутиной молчания. Я не придавал этому значения. Мне не хотелось еще больше мутить воду, вскрывать этот саркофаг с его тайными отношениями. А Аурум пытался не драть мою рану сильнее. Рану, которую, мне казалось, я давно залечил, окруженный любовью и защитой Ольманди. Я столько лет жил под софитами величия наших господ в безопасности и в неприкасаемости, пока Ольманди процветал. И привык к этой неприкосновенности настолько, что забыл, как не имел достаточных ресурсов для защиты самого себя. А издевательство Кейрасы стало болезненым ударом по моему душевному равновесию, от которого я был не в состоянии оправиться без поддержки Эвы или Аурума. Тогда у меня не было имени, чести и даже мое тело мне не принадлежало. Я не имел права испытывать эмоций, говорить без разрешения, выделяться. Я не был личностью, я был предметом с кличкой. И лишь уголок на чердаке, где я мог выплакаться вдали от чужих глаз и собрать из хлама очередную ерунду, и Эва, который поклялся, что будет меня защищать, существовали отдельно от всех лишений. У Эвы было точно такое же положение, как и у меня. Я понимал, что у него нет ресурсов для моей защиты. Но я верил ему, просто потому что в его компании я чувствовал себя личностью. И, наверное, из-за этого как-то особенно больно произошло напоминание, что я лишь раб. Я низшее порождение Мараны, которое не имеет права плакать, испытывать чувства и сопротивляться. Мне завязали глаза, закрыли рот. И напомнили, что моего мнения не может существовать. Я никто. Рана об этом напоминании гноилась и загнивала. Мне было настолько больно, что я не уставал у себя в голове обвинять Эву, ведь если бы он не дал мне почувствовать себя личностью, возможно, мне бы было не так погано. Однако, когда Аурум сказал, что может забрать только меня, я отказался. Я не мог расстаться с единственной дидеей, для которой я не был вещью. И, кажется, Аурума наша связь поразила. Он сдался и милосердно выкупил меня и Эву, но так и не узнал, почему мы были близки. Из-за моих резких слов на Виене-Сатаре, Аурум, наверное, понял, что недавний инцидент с Кейрасой, косвенно задевал ту самую часть истории, о которой он был не в курсе. Чтобы не ковырять мою рану, он предпочел отдалиться. И бросить не только меня, но и всех нас. Он ушел. Ушел к Рикелле. А я ничего поделать с этим отныне не мог. И мне было больно. Я хотел, чтобы Аурум спросил, что произошло. Две тысячи лет мы прожили под одной крышей, прошли большой путь. И очень многое изменилось с того времени, когда Эва пригрозил ему не лезть ко мне в душу, до сегодняшнего дня. Когда я понял, что больше не хочу молчать, стена между нами была достаточно высока, а Аурум достаточно отдалился, чтобы я не знал, где он находится, почти всегда. Лето сменилось теплой красочной осенью, за которой пришли новые дела и хлопоты, увлекшись которыми я не заметил самого важного: изменений в нашей большой недружной семье. Ни постоянное отсутствие Аурума, ни отстраненное поведение Аргентума, ни какая-то странная разобобщенность среди айя не натолкнули меня на мысль, что что-то не так. Я был целиком и полностью в себе. И в своем маленьком горе, о котором кроме меня никто не знал. Ведь Эвидтэль я так и не сумел признаться, почему ему было запрещено посмотреть на тело Эфалы. Осень всегда была довольно хлопотным временем года. Элийские праздники не давали остаться без работы почти всем членам Ольманди. Мы по заказу эро готовили почти каждую Данакану, осенний звездный бал и явление Виены-Сатары — самые важные даты для дидейского народа. А они не могли обходиться без большого количества прислуги, нарядов, парадов, развлечений, особенных построек и модернизаций. Приготовления и организация ложились на плечи Ольманди в конце лета. До зимы мы были заняты. Возможно, поэтому я ничего не заметил. А может потому что не хотел замечать. Зимой, я начал подозревать, что упустил что-то важное. Работы у нас особо не было, но почему-то мы все равно отстранились друг от друга. Никто никогда не знал, где пропадает Аурум. А я знал. Тепло каминов и горячий чай не могли заменить мне тепла рук Аурума, которого я вообще перестал видеть. Он стал очень часто разъезжать по балам и пиршествам. Даже запах его духов потихоньку стал выветриваться из комнат, где он любил находиться. А я чувствовал себя как-то особенно одиноко, из-за того, что я не мог выговориться Эвидтэль. Я ждал, пока Аурум придет ко мне, и я смогу рассказать ему ту старую историю, о которой кроме меня и Эвидтэль никто не знал. Но я всегда засыпал раньше, чем он возвращался из города. Сонное нетягостное время года оказалось для меня крайне тяжелым. Эвидтэль по-прежнему оберегал меня, но уверен, он чувствовал, что я отстранился. Однако Эва никогда на меня не давил, он просто был рядом. И пытался вывести меня на разговор, окружив заботой и любовью, как и делал это обычно. И я оттаивал. Я как-то смирился, что Аурум немного забросил нас. Ведь у меня по-прежнему был Эвидтэль. И мы вместе начинали готовиться к Виене-Сатаре, как и две тысячи лет до этого, будто ничего не происходило. Перебирая чертежи в мастерской, я не смог найти нужного. Наверное, Эва куда-то запихал. Или я. Я фыркнул и уселся в кресло, осматривая выдувной станок, а потом медленно сполз, уткнувшись лицом в стол. Вдруг в дверь постучали. Я, не поднимая головы, махнул рукой, чтобы открыть ее. И даже не обратил внимания на вошедшего гостя. — Чем заняты, айя Маэфие? — поинтересовался Альнера. — Ищу чертеж. Он облокотился на стол и вздохнул, сдунув прядь волос с лица. Со смерти Нирии прошел уже почти год. Первое время Альнера не разговаривал со мной. И был отстранен от работы. Вскоре шок прошел, он снова стал собой, но тему смерти Нирии мы не поднимали. Я не хотел, у меня было свои заботы. А почему он не хотел, меня не касалось. — Не очень-то вы стараетесь его найти. — Потому что подозреваю, что его тут нет. Эвидтэль забрал его, наверное, — я выпрямился, — А ты чего пришел? Ты же меня никогда просто так не навещаешь. — А… Вас в зале ждут другие айя. Господин Левента попросил меня пройтись по кабинетам всех уведомить. Я спустился в главный зал, где было как-то особенно суетливо. Тут были все айя. Ревелика, Ксаэрия и Цайора сидели на диване и курили. Юлимэа спал, свернувшись калачиком на кресле. По его одежде было ясно, что он спал и до того, как пришел, и явно не хотел прерываться на причины нашего сбора. Саталия сидел рядом с курящей троицей и пытался переключить внимание Агата, Оникса и Яшмы на чаепитие, чтобы комната перестала заполняться едким вонючим дымом, но все, кроме Ксаэрии, просто игнорировали его. А Ксаэрия добродушно его успокаивал, что чай они рано или поздно попьют. А Кайлафа, запивая соком пасту из корня карны, пытался параллельно привести себя в порядок. Наверное, его выдернули с тренировки. Левента с Паэрисом молча сидели на кушетке, удерживая папки с документами. Паэрис гладил свою лису, которая сидела у него на шее. Аймия стоял отстраненно, у окна. Он ничего не делал, ни с кем не разговаривал. Как и всегда. Когда я огляделся, ко мне подошел Эва, приобняв. И я не успел спросить, к чему это столпотворение, когда в кабинет важной походкой не вошел Аргентум в сопровождении Лауски. Убедившись, что на месте все, он строго спросил: — Где Одэна? Айя промолчали, переглядываясь между собой. Когда чей-либо взгляд пересекался с моим, я видел в ясных глазах парней угасающую надежду, что кто-то знает ответ на этот вопрос. — По всей видимости никто не в курсе, Аргентум, — наконец сказал Эва. — Ладно моя свита… Алмаз, Сапфир, Изумруд, Рубин, вы-то почему не знаете, где ваш господин? Если вы покрываете его, выбрали самое неудачное время. Я содрогнулся, будто это был упрек в мою сторону, но разве я знал, где Аурум? Я его толком не видел с того самого дня, как застал его в театре с Рикеллой. А сейчас Аурума и вовсе найти не могут. Он пропал. И никто не знал, где он, куда и как он уехал. И вскрылось это довольно странным образом: Паэрису нужна была подпись Аурума. Но, оказалось, что его нет на рабочем месте. Он пошел к Левенте, надеясь, что он в курсе его местонахождения, но экипажей Аурум не брал. Они пошли к Саталии и оказалось, что из загонов пропал один олень, который по документам должен был быть в загоне. Вывод напросился сам собой: Аурум сбежал из Ольманди в тайне ото всех. И никто не понимал, почему. Зачем самой влиятельной дидее в Ольманди, в тихую угонять ездового оленя? Чтобы куда-то поехать в тайне от нас? Но ведь он имел власть написать в причинах отъезда все, что угодно. Как и делал до этого, ведь иначе его свидания с Рикеллой быстро вскрылись. До моего появления айя находились здесь уже около одного солнечного состояния. И пытались выяснить, как так получилось, что никто не заметил, как Аурум ушел. А я, слушая пересуды, что начались в зале с приходом Аргентума, пытался выровнять дыхание. Потом зажал руками уши, развернулся и направился на выход. Меня нагнал Эвидтэль. — Эфа, что случилось? — У меня очень дурное предчувствие. Я должен отыскать Аурума. Я обшарил карманы, откуда достал ключ от меха-париши, и сжал в руке. — Я с тобой. — Поехали. Мы спустились в амбар, где стоял мой аппарат, который с момента анонса усовершенствовал. Но со смерти Нирии я больше не проводил гоночных состязаний, поэтому он частенько простаивал, когда я его не ремонтировал. Я вставил ключ в скважину. Мотор заревел. И меха тут же сорвалась с места. Давненько я не ездил по серпантину у гор Ольманди. Раньше я постоянно тут тренировался, но сейчас мне казалось, что столь долгий перерыв в езде, был мне далеко не на руку. Дорога у храма неровная, скалы постоянно омывалась активными дождями, оттачивалась растаявшим снегом, который города никогда не касался, выдувалась суровыми горными ветрами. Снег еще толком не растаял на вершинах, а у подножья был рыхлым, влажным и скользким. А тяжелой грудой металла требовалось манипулировать. И я справлялся. Я чувствовал, как Эвидтэль вжимался в мою спину на крутых поворотах и крепче обвивал мою талию. Ледяная корка, что покрывала дорогу кончилась, началась слякоть. Колеса разрезали водную гладь, припорошенную мокрым снегом, который налипал на кожаные сапоги и черный корпус. Вдруг мое тело онемело, пронзенное резкой острой болью. В глазах зарябило. Руки затряслись, а руль запетлял, машину повело. Я не успел никак отреагировать, когда слетел с меха-париши. Меня выбросило на край дороги. Я вскрикнул, когда мою ногу ободрало скалистой породой. Пытаясь ухватиться хоть за что-то, я разорвал кожаные перчатки и руки о камни и скалы. И из-за зимней слякоти вылетел в овраг. Как только мое тело грохнулось на поваленные деревья, я свернулся в клубок, пытаясь утихомирить боль. Мне казалось, что все конечности вывернули, кости переломали. Я чувствовал, как одежда в области бедер становится теплой. Наверное, я разодрал ногу. Грудь болела. Голова гудела. Я не слышал ничего. Только болезненное содрогание воздуха, которое волновало меня намного больше, чем мое переломанное тело, валяющееся в овраге. В этот момент я услышал голос Эвидтэль откуда-то сверху. Он немного привел меня в чувство, из-за чего я понял, что тело у меня не так уж и сильно болело из-за падения, а потому что ветер кричит. Так душераздирающе и уныло, что у меня на глаза навернулись слезы. Ветер всегда разносит последние вздохи, а мы, как его дети, слышим каждый стон, который уходит с последними жизненными силами. — Маэфие! — обеспокоенно залепетал Эва, когда слез с обрыва, — Ты в порядке? Я бегло оглядел Эву. Его лицо было в садинах, а одежда грязная. Но никаких кровоточащих ран не было. — Аурум мёртв. Эва, Аурум мертв. Я разрыдался, утирая лицо грязными окровавленными руками. А Эва обнял меня. И только тогда я понял, что у меня чуть ли не отнимаются ноги из-за ран. — Я знаю, — сказал он. — Одэна мертв… Аурум мёртв… Аурум мёртв… Нам нужно вернуться… Рассказать… — Не нужно. В Ольманди все в курсе. Тебе надо успокоиться. Больно? — Очень… Перед глазами все поплыло. Веки стали слипаться. Опустив взгляд, я заметил, как Эва еле заметно шевелит пальцами.

***

Когда я очнулся, я тут же подорвался с постели и выбежал из своей комнаты. Но, оказавшись в коридоре, я замер. Только растерянно встал на лестнице, пытаясь осознать к чему это столпотворение у главных дверей. Что случилось? Я коснулся бинтов на руках. Точно, я упал в овраг. И ровно в этот момент в зале раздался громкий шлепок. Я уставился на Рикеллу, который был окружен айя. И потирал щеку красную от удара тяжелой руки Аргентума. Я принялся медленно спускаться, опираясь на резные перила, с опаской оглядывая мужчин в главном холе. На мгновение мне показалось, что проснулся я в какой-то другой вселенной, где Рикелла холодно реагирует на то, что его избивает Аргентум. Но крик Вэары вернул меня в реальность. — Ты посмел покуситься на юношу вацарали?! На Аурума Ольманди! Проклятый выродок! И встал, как вкопанный, на лестнице, наблюдая, как Лауска подбежал к Аргентуму и, обхватив его за талию со спины, попытался оттащить от Рикеллы. — Я ни на кого не покушался, — уверенно ответил Рикелла. Аргентум вырвался из хватки Лауски и снова ударил Рикеллу уже по другой щеке. — Может я и был слеп до этого момента, но я не идиот! Ты кому лжешь, отпрыск?! — он схватил его за горло, но Лауска продолжал удерживать Аргентума, из-за чего у него никак получалось добраться до шеи Рикеллы. Вэаре это явно не нравилось, из-за чего он наступал на ноги Лауски. Но растачивать гнев еще и на Топаза он явно считал уж слишком опрометчивым. Ему оставалось лишь истерично распыляться, пытаясь хоть как-то достать до эро, — Мы расправились с Новилишей, чтобы ты сел на трон, а ты так нам отплатил?! Я убил Новилишу, я расчистил тебе дорогу к власти! А ты забрал самое дорогое, что было у Ольманди! Нашего Аурума! — Это все неважно! Помоги ему! Вэара стащил с себя браслет и швырнул его в Новилишу. Тот сдержанно прикрыл глаза, пожурив нос, по которому попало тяжелое ювелирное изделие. — Если бы была хоть какая-то надежда спасти его, я бы даже не стал разговаривать с тобой. Он мёртв. Ты не смог даже защитить нашего Аурума на своих владениях, ничтожество. Ты ничтожество, Рикелла, слышишь меня?! Ты жалкое подобие правителя! Ты даже не тень Новилиши! Ты тень Новилиши в зените в полдень! В вечном полуденном зените! И ты никогда оттуда не выберешься! Никогда! Точно. Аурум мертв. Я подорвался с места, слетев по лестнице. И, растолкав айя, уставился на Одэну, точнее на его тело, которое держал Хризолит, с каким-то особенно безэмоциональным выражением лица молчаливо наблюдая за Рикеллой. Тело было плотно укутано в одеяло, оголяя только золотую макушку нашего господина. И я тут же перевел испуганный взгляд на Рикеллу, что виновато оглядывал каждого из нас по очереди. Наверное, у него было, что возразить Вэаре, но он не делал этого, только потому что у него не было на это права. Он не смог защитить своего мужчину. И в этом Аргентум был безоговорочно прав. А этот мужчина был светом Ольманди. Свет потух. И в этом был виноват и я. Я, который до сегодняшнего дня, единственный знал, что Аурум крутил роман с Рикеллой. На мгновение мне показалось, что во взгляде эро, я увидел это обвинение. Из-за чего я чуть ли не отпрыгнул от него. И, почувствовав внезапную боль, и упал на пол, не чувствуя правой ноги. Мне будто отрезали голень, из-за чего у меня заслезились глаза. Цайора кинулся ко мне и задрал штанину, обнажив моему взору потемневшую щиколотку. Он насильно поднял меня и увел, но остановился, когда я тихо прошептал: — Аурум мертв… — Да, — сказал он, — А ты переломал себе все. — Тебе вход в Ольманди заказан! Я прикончу тебя, как только ты сунешься сюда! — донесся до меня крик Вэары. Цайора содрогнулся, закусив губу, и сквозь зубы прошипел: — Молчи, умоляю, молчи, Рикелла, ты же не тупой… Но Рикелла не услышал мольбы Цайоры. Я не услышал, что конкретно сказал эро, но в ответ на это стекло в главном зале полопалось. Осколки окон разлетелись по полу. А люстра заискрилась, когда хрусталь на ней лопнул. — Лауска, пусти меня, немедленно! Как ты смеешь меня просить об этом?! Одэна будет похоронен как член элиты Ольманди! У тебя нет никаких прав на его тело! Цайора поспешно отвел меня в нашу гостиную, где сидели Аймия, Ревелика, Саталия и Эвидтэль: айя, которых не было в зале. — Может, Аргентуму какую-нибудь травку успокаивающую дать? — поинтересовался Саталия, — Сколько он на него орет? — Пусть перебесится, — сказал Аймия, отпивая из бокала явно что-то крепкое, — Святая Марана… И как мы просмотрели, что Аурум бегает к Рикелле? Я опустил голову, когда Цайора усадил меня рядом с Эвидтэль, и зарыдал. — Это я виноват. — Не начинай, Сапфир, — вздохнул Ревелика. — Нет, это правда моя вина, — я начал чуть ли не задыхаться от подступивших слез, закинув в рот таблетки, заботливо всученные Эвой вместе со стаканом воды, я прильнул к его груди, — Почему вы так спокойны? — Ты единственный, кто не привык, что мы умираем, Сапфир, — отозвался Ревелика, затягивая дым из трубки, — А еще я не понимаю, что мне чувствовать. Две тысячи лет назад мы поклялись никогда не связывать себя узами отношений. Получается, Аурум нас предал? — Полагаю, поэтому Аргентум рвет и мечет, — высказался Цайора, закинувшись сваной, лежащей на столе, — Нас ждет пару очень тяжелых лунных циклов. — Да, мы же все чувствуем этот тонкий флер предательства? — поинтересовался Саталия, — А Аргентум себя, наверное, таким разбитым чувствует. Его не просто предали… — О чем ты? — спросил Оникс. — Ну как… Аргентум отказался от отношений с Новилишей. Убил его, ради благополучия Ольманди. А Аурум сразу после этого променял нас на Рикеллу. — Ты-то откуда это знаешь? — Моя глупая додумка… Кто я такой, чтобы лезть в голову Аргентума? Мы все в унисон повернулись на Саталию, он пугано вжался в кресло. — Вы просто вообще ничего кроме себя любимых не видите. Только я все замечаю. Как Аргентум с фаваей от Новилиши носится, что он на его могиле чаще, чем у себя в кабинете бывает. Ему одиноко. И никто из нас не в состоянии это одиночество разбавить. Он по приказу Аурума лишил себя дидеи, которой отдавал огромный эмоциональный ресурс: уезжал во дворец и возвращался почти всегда спокойный, как штиль. И после вот этого всего вскрывается вот такой гнойник: сам Аурум решил себя такой дидеи не лишать и даже нарушить нашу клятву. Знаете, я больше чем уверен, что Аргентум убил бы его сам намного раньше от ревности и злости, если бы это все вскрылось. Он и так со смерти Новилиши сам не свой, а тут еще Аурум со своими отношениями с Рикеллой ему не то что глаза мозолит, а просто яд в глотку заливает. Это знаете… Мало кому на месте Аргентума понравилось бы… Я заметил, как уши Ревелики содрогнулись. И он закрыл их ладонями. — Святая Марана, что Рикелла ему сказал? — Попросил похоронить Одэну в верхнем дворе, — ответил Цайора, — Я думал Рикелла намного умнее. Саталия натужно улыбнулся. — Знаете, мы в этом обсуждении упускаем кое-что важное. Каково будет Ольманди при Рикелле после смерти Одэны? Особенно после вот этой исповеди Вэары… Я почувствовал, как Эва содрогнулся. Он поглаживал меня по волосам и угрюмо молчал, не участвуя в дискуссии. А я заплакал, пытаясь осознать, что Одэны больше нет.