Великолепный ты

Лань нежился в тепленькой кроватке, утыкаясь щекой в подушку и ощущая приятную свежесть постели. Как же приятно было не лежать столбом на спине, надеясь, что конечности лежат под правильным углом и дядя Цижэнь тебя не отмутузит палкой. Эта привилегия – валяние в кровати – была представлена Сичэню в первый же день совместной жизни с Цзяном. Как же он был удивлен, когда Цзян Чэн валялся на животе, дрыгая ногами, или расползался по кровати звездочкой, и по его словам это было совершенно нормально. Вскоре и Лань понял, что нормальнее сна в обнимку с Ваньинем не может быть даже прием пищи ложкой. Ах, это было так замечательно - спать с любимым человеком… Ты чувствуешь тепло его ладоней, тепло и размеренность дыхания, чувствуешь, наконец, биение его сильного сердца. Как приятно, когда ты просыпаешься ночью от того, что тебя ненароком пихнули локтем в живот… Кто-то не согласится, но для Сичэня это была очень важная деталь. Ведь если тебя пихнули посреди ночи, положим, тем же самым локтем, то это значит, что завтра ты не проснешься один. Пробуждение твоей сущности будет встречено не звонкой тишиной, изредка сопровождаемой звоном будильника, а ленивым роптанием, шелестом утренних объятий… В сладкой неге, которая обыкновенно застает человека перед самым пробуждением, Лань Сичэнь обнаружил, что объекта, на котором эти самые неги были сосредоточены, в его руках нет. Для полной уверенности он сонно пошарил руками вокруг себя, и только потом открыл глаза. Не до конца проснувшийся мозг сфокусировал взгляд еще замыленных глаз на фигуре, стоявшей на полу. Разглядеть удалось лишь темный силуэт, да фиолетовые, словно светящиеся в голубом полумраке, глаза. -О Господи, - прохрипел Хуань не прорезавшимся с ночи голосом, кубарем падая по другую сторону кровати на пол, не успев осознать, что пронзительный немигающий взгляд принадлежит Цзян Чэну. Он с грохотом приземлился пятой точкой на пол под свое негромкое «ох», и попытался раскопать себя из-под одеяла и трех подушек, которые он ненароком утащил вниз вслед за собой. В конце концов, ему это удалось, и он смог-таки разглядеть в таинственной фигуре Цзян Чэна. Он все так же стоял, глядя прямо на него, не моргая и не шевеля ни единой мышцей, -Боже… - повторился Сичэнь, восстанавливая спертое от испуга дыхание, -Что случилось? Цзян прищурил глаза, и подался чуть вперед, желая лучше вглядеться в выражение лица напротив. Каким-то невообразимым образом глаза Цзян Чэна по-прежнему метали сияющие искры. -А какого черта ты делал предложение? Я тебе что, восемнадцатилетняя девица?! – фраза была сказана шепотом, но для Сичэня она прозвучала с такой громкостью, с какой в храме бьют в колокола. Лань Сичэнь уже было предпринял попытки встать, но таинственный шепот заставил его осесть на пол в уже известное нам положение. Всем, чем он смог похвастаться, было многословное: -Эээ.. Они с Цзян Чэном прошлой ночью просидели около того озера часов до пяти утра, то смеясь, то плача. Они рассказывали друг другу о себе, о своей жизни. Про какие-то вещи они друг с другом уже перемолвились раньше, а про другие узнавали впервые. Эти часы были такими сокровенными, такими чистыми и открытыми, откровенными, часы раскрытия всех тайн и загадок. Конечно, за такой короткий промежуток времени они не успели рассказать друг другу все. Но ту ночь он запомнит на всю жизнь. И сейчас, резвым аллюром сваливая в шкаф в гостиной, под не менее резвые возмущения Цзян Чэна, он вспоминал, как тот сам вчера сетовал на свою привычку быстро закипать и срываться на ком попало. Эту черту он невольно перенял от своей матушки, хотя в ней больше всего не нравилось именно это. Но мы дети своих родителей, поэтому Цзян с горечью признавался, что ему оставалось лишь работать над собой в попытках исправить это пристрастие. И эта работа совсем скоро дала свои плоды. Он стал реже срываться на людей, и делал это все в более и более приличной форме. Вот и сейчас, и Лань Сичэнь, и Цзян Чэн понимали, что это всего лишь очередная бытовая перепалка. От нее было больше пользы, чем вреда. В чем польза, спросите вы? Цзян Чэну так легче было выпустить пар и помогало не держать все в себе, зная, что Хуань его выслушает и поймет, а Лань Сичэню так было приятнее жить. Он всю свою сознательную жизнь провел в дядином холодном, пустом, призрачном доме. Где любой звук от твоего шага отдавался режущим слух эхом и врезался в разум, заполняя его едкой пустотой и одиночеством. Ему настолько были противны тишина, уединение, бесконечный порядок их семьи, что жизнь с Ваньинем была для него раем. Каждый раз он благодарил всевозможных богов за этот рай, ведь их жизнь была такой живой.Такой настоящей, не искусственной. Поэтому сейчас, стоя в шкафу на пылесосе и танцуя от боли в ступнях, с содроганием глядя в щелочку между дверцами шкафа на то, как в него летят отряды подушек, он понимал – я жив. Приглушенным из-за стен шкафа голосом лань Сичэнь жалостливо умолял Цзян Чэна остановиться, ведь в ход пошли уже не только спальные подушки, но и диванные. Тот не слушал и продолжал, запыхавшись, швыряться всевозможными мягкими предметами. Когда орудия, к счастью ступней Сичэня, кончились, Цзян повернулся к шкафу спиной и положив руки на пояс, оглядывая комнату в поисках новых снарядов. Улучив момент, Лань Сичэнь ловко выпрыгнул из шкафа, в пару движений преодолел расстояние между ним и Цзяном и, пока тот не предчувствовал никакой опасности, повалил того спиной на мягкий ковер, задержав его руки по двум сторонам от его головы. А то, мало ли, опять кидаться вздумает. Оба дышали так, словно пробежали кросс. -Девица – это Вэй Усянь, который ведет себя как последний идиот, - прорычал Цзян Чэн, кусая чужую губу. -А-Чэн, я просто слишком сильно тебя люблю, поэтому хочу соединить наши жизни. Ты превосходишь меня во многом, и мне есть чему у тебя поучиться. Поэтому, ты уж прости, но девица из тебя никакая, - с отдышкой, оставшейся после предыдущих приключений, наигранно-грустно пробурчал Сичэнь в рот Цзян Чэну, вдавливаясь в него пахом. Оба шумно выдохнули, прижимаясь друг к другу плотнее. -Это чему же такому ты у меня можешь поучиться? - с придыханием спросил Цзян Чэн, теснее переплетая пальцы их ладоней. Его аметистовые глаза сияли возмущением. -Всему, Ваньинь. Уверенности, и умению говорить людям правду в лицо, твоей силой, твердостью духа. Я восхищаюсь этим в тебе. Большинство людей, живущих на этой планете, не могут похвастаться и частью твоих достоинств. Я в их числе, - шепчет Хуань, слегка подвигав бедрами. С губ Цзян Чэна срывается длинный выдох. Его взгляд по-прежнему властный, жаждущий и мечущий искры. Этим глазам невозможно не подчиниться. -Давай потренируемся, - Цзян Чэн медленно ведет левой ногой, задирая ее вверх и останавливая ее на бедре Лань Сичэня. Параллельно он прогибался в спине, увеличивая трение меж их телами, –Сегодня ты будешь только откровенничать, Лань Сичэнь. Лань так же медленно ведет по чужим губам, не прерывая зрительного контакта. -Я буду задавать вопрос, и сам же на него буду отвечать, - Лань Сичэнь отпустил одну его руку и пополз ей вниз, задевая ногтями через ткань толстовки затвердевшую бусину, -Идет? - Первый тихий стон ловит Лань, и принимает его за согласие.

Давай, продолжай щеголять своим умение красиво делать комплименты и издеваться, - Цзян Чэн стонет от приятного ощущения чужих пальцев, очерчивающих колечко мышц через тонкую ткань боксеров.

-Люблю ли я твои глаза?- шепот пробирает обоих до мурашек. Свободная рука Ланя начинает приподнимать нижний край чужой одежды, -Люблю безумно. Когда они сияют властным огнем, невозможно не подчиниться ему, - ощупывает чуть загорелую кожу на твердом прессе, заставляя Цзян Чэна выдохнуть от приятной прохлады чужих рук, -Боюсь ли твоего характера? Нисколько, - рука по прежнему блуждает на животе, а губы перемещаются на шею, -Любому другому человеку я бы предпочел тебя, - первый укус заставляет Цзян Чэна задрать голову, открывая большее пространство для творчества Сичэня. Медленно Лань продолжал задирать толстовку, пока его музыкальные пальцы не переместились на чуть выпуклые очертания шрамов. Цзян Чэн напрягся, недовольно прикусывая шею Лань Сичэня. До сих пор Сичэнь обходил их стороной, словно боясь своими невесомыми касаниями открыть старые раны. При контакте с чужими пальцами шрамы словно отзывались болью. -Портят ли тебя эти чудесные украшения?.. – продолжает монолог Лань, очерчивая контуры рубцов на чужой груди, -Они лишь добавляют твоему образу мужественности, смелости… Свидетельствуют о том, что ты стойко прожил свою боль, выйдя победителем. Они – твой золотой трофей. И когда я касаюсь их, то словно дотягиваюсь до твоей светлой души… Лань полностью снимает с Цзян Чэна верх одежды, осторожно, с нежностью проводя кончиком носа по двум полосам на груди. Напряжение в теле Цзян Чэна рассеялось, словно его никогда и не было. Его обдало волной жара, и кожа на шрамах вдруг стала чувствительной – вместо боли проклюнулось невыносимое удовольствие. Впервые в жизни эти прикосновения доставляли удовольствие, не вызывая ни физической, не умственной боли. Цзян Чэн не смог сдержать облегченно-радостного, тихого стона. -Достаточно, Лань Хуань... -Ох, а я только вошел во вкус. Ну ничего, главное, что у меня получилось быть настолько же откровенным, как и ты, Ваньинь. Получилось же? – тем же возбужденным шепотом спрашивает Сичэнь, возвращаясь к лицу Цзяна и касаясь его губ. Вторая его рука переместилась с колечка мышц чуть выше, сдавливая налившийся кровью бугор. -Ты был великолепен, - стонет Цзян Чэн с неподдельным счастьем. Слова Хуаня словно вернули его сердцу важный недостающий кусок.

Я люблю тебя, - проносится крупными буквами в голове. Но произнести это вслух что-то снова мешает.

Цзян Чэн, не мешкая, сбросил с Ланя спальную футболку. Он плавно толкнул Лань Сичэня в грудь, заставляя того опрокинуться назад, опершись на локти. Цзян Чэн сел поверх его бедер, ненароком чуть поерзав. С уст обоих сорвался тихий выдох. Он обнял Хуаня за плечи, начиная неистово вгрызаться во все открытые участки его верха. Мелко, часто он касался губами и подушечками пальцев белоснежной кожи, на которой после прикосновений бегали толпы мурашек. Цзян Чэн так редко брал инициативу на себя, что Лань Сичэнь наслаждался каждым мгновением. Их возбуждение было уже почти болезненным, но они словно не обращали на это внимания. В считанные секунды Цзян Чэн скинул с них уже влажное от пота и других не менее интересных жидкостей нижнее белье. Он легкими касаниями переплел пальцы их рук, оставляя тому в качестве опоры лишь одну. Благо, о силе мышц рук семьи Лань было известно всем, и Сичэню не было доставлено никаких неудобств. Поднеся сплетение к своим губам, он начал невесомо облизывать каждый чужой палец. Глядя на глаза Хуаня, смотрящего на него с желанием, и какой-то собачьей покорностью, преданностью, он с пошлым чмоком вобрал в рот его пальцы, начиная посасывать каждый.

Ох, иногда его Ваньинь может выкинуть нечто подобное – что-то такое, что даже Лань Сичэня может смутить.

С хлюпами он выпускал готовые пальцы изо рта, цепляя длинным языком оставшиеся и повторяя уже с ними сию процедуру. Когда все пальцы пришли в годное состояние, Цзян Чэн чуть привстал на коленях, касаясь носом чужого, слюна из его открытого рта капала вязкими каплями, и Сичэнь не упустил возможности поймать их все капли до единой своими губами. Музыкальные пальцы без предупреждения втиснулись в горячее нутро Цзян Чэна, заставляя того промычать что-то в щеку Сичэню.