Дом его там, где другим - погибель.

      Над лесом возвышалась белёсая дымка, проникая сквозь высоченные стволы елей своими липкими лампами. Туман медленно плыл в высоте небесной. Угрюмое утро — зима не спешила покидать забытые богами земли — расползаясь снежным мхом меж деревьев. Облако дыма плыло над лесом, ястребом взмахивая своими расплывающимися крыльями, разлетавшимися снегом по окраинам. Морок ходил, двигался, дышал и думал, словно живое существо. Его тело, прозрачное и мутное, повинуясь потокам ветра, медленно подталкивающего туман всё дальше от гор, обхаживало свойские земли. Гордой охотничьей собакой он поднимал свой нос, спускаясь и выныривая из зелёного полотнища куропаткой, извергая медвежий рёв. Всё живое — Морок, Морок — всё живое. Утром он спускался со скал, медленно перебирая своими вывернутыми когтистыми лапами, скача зайцем по колючим верхушкам, двигая своей совиной головой, осматривая бескрайние владения — Лес.       Туману принадлежал каждая пядь елового бора, каждая игла с веток сосен, каждый лист с осиновых деревьев. Его зубы — кроны деревьев, его кровь — роса на травинках, его плоть — корни и земля, поросшая чумным мхом. Туман по-царски обвивает стволы елей, взбираясь по ним, словно рысь, пока за ним хвостом уходит шлейф холеры. Он делит себя на части, чтобы вновь обойти занятую собственность, вновь обозначить, кто по правде является Царём Леса. Чтобы вновь отнять надежду у тех, кто верит, что в тайге найдётся место, не занятое Хозяином, пустившим корни не только в глубину земной коры, но и в сердце каждого из живущих подле веток.       Его тело вздымалось над верхушками бесконечных деревьев, опираясь своими длинными и мохнатыми ногами на их прогибающиеся ветки. Морок покрутил своей головой, медленно, словно хищник, проходивший по каменистому берегу реки, следуя за подбитой дичью — его лапы хватались за деревья, отпускали, тут же испаряясь, а потом появлялись снова, прорастая из тела-облака, продолжая свой путь. Он принимал множество звериных обличий, и паучье — одно из них. Творец паутины судеб всего живого, Морок омрачал образ святого животного, перенимая его повадки. Не может принадлежать вера людям. Он отнимет каждую каплю надежды, осквернит каждую из песен, каждый из праздников, обрядов, он поглотит в своих жилах всё, что принадлежало городу. Он растворит в себе каждую из душ, чтобы насытиться страхом отпугивающих его трусов, поверивших, что защита вокруг деревни крепка и выстоит натиск холеры. Его ноги растягивались сразу во всех направлениях, опускаясь ниже, к земле, где расползались по деревьям куполом чумы. Белоснежное облако плыло, как благородный олень, не обращая внимания на пролетающих мимо птиц, которые тут же дохли, стоило им влететь в марево — древнее проклятье.       Туман вдруг остановился, заострив свои собачьи уши. Его по-человечески эмоциональная морда, с выпученными очами, сжатыми губами и растрёпанными ветром волосами, медленно повернулась назад, пока очи лихорадочно бились в поисках своей добычи, внезапно прибившись, наконец, к собственному хвосту, тянувшемуся меж ветвей ёлок. Морок ринулся назад, развернув своё гигантское тело — взмыли в воздух рваные порывы тумана, оставшись на небе свидетелем погони, где хищник — естество леса, вся его сущность, а жертва находится в самом его брюхе, средь голых стволов, замерших в мгновении своей гибели. «Охотник» резко опустился вниз, ведомый жаждой: где же ты… где… Его тело разлеталось, оставаясь клочьями дымки на ветках деревьев — истуканов, на которых ещё чувствовался след Рода и его сыновей. Туман всё нёсся, рассеиваясь шматками плоти, живой, бурлящей и настоящей — она тут же спускалась к земле, когтями хватаясь за землю и корни, загибала за стволы ёлок или оставалась в пасмурном небе — молчаливая рыболовная сеть, скрывающее солнце. Где же ты… Морок вопрошал, бушевал, вертел своей головой, ухал по-совиному, крутил своими очами, как рыба, открывал свой зубастый рот и скалился по-медвежьи. Он рычал, как волк, пока руки тянулись за деревьями, пропадая тотчас же, стоило туману резко перемениться. Гонимый ветром, Морок, не сбавляя своего темпа, всё рыскал по чаще — и с к а л. Облако подняло голову и будто бы втянуло воздух, распаляя свои лёгкие — вечные кузнечные мехи, которые тут же растаяли, стоило грозному туману резко выдохнуть. Новое дуновение ветра растворило насупившееся тело, которое одним махом могло закрыть лес от солнечного света, до лёгкой струйки дымка, как от потухшего уголька. Туман ринулся вперёд, на последнем издыхании устремившись к своей добыче — он остановился, потому что увидел его. Вечный враг, сменяемый недруг, это он останавливал Морок от насыщения. Каждое утром чума вставала из-за гор, спускалась пеленой болезни на бор, который повиновался мягкому облаку, прокладывая ему дорогу до деревни, лежащей в кольце деревьев, тянущихся к заветной цели — убить, поглотить, живьём, скорее, сейчас.. И каждое утро просыпался он — тот, кто не давал туману пожрать этих настоящих невежд, простофиль, дураков, что отвергали своего же, такого же тёплого, кровяного и мясного — пока каждый их прожитый день растворялся в бушующей на заре битве, бесконечной и тянущейся уже с сотню лет. Туман с шипением подался вперёд — его взор всё искал цель, пока рот широко открылся, отвергая от себя остальные части тела: они просто растворились в воздухе, пропитанном влагой. Волчья морда вырастала из его липкого языка, снова трескаясь от жажды, снова порождая новое обличие. Клыки морока выступили из его дёсен, а челюсть надломилась, выгибаясь противоестественно, насильно — схвачу... схвачу… съем…

начало TW

      Он обернулся, и марево леса рассеялось — ослабевший огонь бушующего хищника исчез в потоке лёгкого ветерка, клочьями растворяясь в утренней прохладе. «Показалось» — промелькнуло в голове, скрытой за коровьим черепом. Мужская длань собрала щепотку соли в кармане правой штанины. Кинув через плечо защитную и ценную щепоть, тот услышал слабый писк и уносящийся рой шагов. Костяшки руки слабо коснулись ствола дерева рядом, постукивая, ровно три раза. Обняв своей ладонью заговорённое дерево, он прошептал пугалку от бесов, не дающих мужу? просыпу с самого утра. Он снова повернулся лицом к широкому пню, смотря на бедного агнеца, ещё недавно дышащего. Сегодня — весеннее равноденствие для обычного люда и день ритуала — для тех, чьи лица скрыты за маской. День, когда Жрецы отдают Мороку кровь и плоть невинного создания, рождённого ровно за месяц до праздника, в полдень. Тело ягнёнка ещё теплилось, паром отдавая последние признаки жизни — от его крови таял снег вокруг широкого пня, запачканный святым животным в ходе ритуала. Охотничий клинок стоял, воткнутым в пень, поблёскивая в лучах, пробивающихся сквозь небесную серую пелену. Снежинки медленно кружились в воздухе, едва подхватываемые ветром. Он поднял свои руки, чтобы лучше осмотреть загрубевшую кожу. Красные. Ритуал требовал с него собрать кровь в чашу, которая лежала рядом с головой погибшего животного. Деревянная пиала поднялась в воздух, когда её обхватили мозолистые большие пальцы, вознося над коровьим черепом. Его ступни проделали в снегу ямы, легко пробуривая себе тропу в заносящейся снежинками поляне. Он поднял чашу перед собой, пока цепкий взгляд, способный ощущать присутствие иного, примерялся к количеству собранной крови. — Морок! — громко прокричал он. — Я принёс тебе жертву, — он повернулся, разводя руками и пытаясь найти нечто, что будет на него глядеть своими прогнившими очами. — Сгинь же, нечисть, — по его спине прошли мурашки. Он медленно повернулся, чтобы заглянуть в мертвецкое лицо чумы, бесстрашно противостоя жестокому взору. Жажда стекала из светящихся очей чернеющей жижей, расползаясь тенями по кустам, окружавшим поляну. Мужчина ступил навстречу, услышав шипение в ответ, но продолжил идти, шепча заговор. Жизнь в обмен на жизнь, ненасытная ты зверюга. Клыкастая пасть вдруг отросла у плачущего холерой миража, кидаясь на человека перед ним. Жрец прыснул из чаши немного крови, которая опаляющим градом спустилась на снег, шипя, словно приложилась к раскалённой супнице. Писк раздался от Морока, получившего ожоги. Танец чумы начался.       Танок, конец которого — смерть. Эхо холеры всё страшилось и боязливо убегало в лес, восставая образом лешего, чёрта, игоши; снова и снова наступая за границу поляны. Великаньи когтистые лапы и ноги всё ступали на снежное полотно, не оставляя следов, но витая в воздухе гнилостным запахом. Голубая дымка норовила схватить, но таяла, распадаясь на части, протяжно воя потоком ветра, и появляясь со спины. Писк, стук, треск, рык — симфония обряда сопровождалась стонами Морока, тяжёлым дыханием и рваным кряхтением мужчины, борющегося с остервеневшим зверем. Муж против чёрта. Свет против Тьмы. Туман уже забыл, кем он являлся, смешав свою суть с Лесом и животными, поглощая в себя повадки святых посланников из мира Прави. Настоящая хворь. Обычно, «танец» кончался, когда чаша пустела, но сейчас, ощущая подушечками деревянное дно, жрец наблюдал лишь жестокого и ненасытного, жадного призрака чумы. Что-то не так… Потому что туман не хотел уходить. Не хотел разойтись, оставляя жрецу тропинку до деревни. Призрак только сковывал кольцо, построенное вокруг человека в коровьей маске. Мужчина снова брызнул полукругом крови ягнёнка перед собой, когда клыки подобрались к нему слишком близко. Волчий рык и мышиный писк растворились эхом в воздухе, смыкая свои восстановившиеся челюсти перед коровьим черепом. Схватка, которая истощала врагов, всё не хотела кончаться, пока туман не показал свои дымчатые клыки, шипя рысью на мужчину. Его пасть сомкнулась, губы и кожа на ней срослись, взор исподлобья изучал Жреца, резко переводя взгляд с каждой из сторон света на него же. Когтистая лапа упала на тушу животного, утаскивая его с пня в лес, не разрывая гляделок с коровьего черепа, где в ответ не моргал человеческий лик. По снегу бежала резьба, окрашивающая землю вокруг в алый цвет, пока рядом игрались бесы, оставляя свои копыта вокруг уносившейся вглубь леса туши. Падальщик, соколиными когтями впившийся в тело животного, ринулся в сторону, смазывая собственную морду, уносясь прочь. За ним следил тяжело дышавший мужчина, не вмешиваясь в чертовские игры с едой. Морок никогда не брал жертву при человеке в кровяном кругу. Никогда не щёлкал зубами перед его носом. Никогда не испивал кровь до дна.

конец TW

      Оставив на пне чашу с остатками жатвы, человек опустил руки в снег, не испорченный безумным танцем Чумы и Жизни. Нужно очиститься перед тем, как заходить в мир Яви, перед тем, как ступать на территорию людей, которые слабы к проявлению духовной лихорадки Морока. Припав к земле, он тёр свои руки о влагу холодящего снега, пока перед взором начал темнеть мир, растворяясь в ушах звонким шёпотом чёрта. Пошатнувшись, жрец опёрся о почву, до которой успела докопаться его длань, загоняя отдыхающую землю под ногти. Опираясь на колени, он глубоко вдохнул, прижимая к лицу кость, чувствуя тошнотворный запах, идущий от смазанного воском черепа, который был пропитан ладаном и травянистым дымком. Настоявшаяся в собственном доме маска привела в чувства того, кто чуть не потерял свои силы перед лицом Морока. Всё же сегодня открывается брешь между Навью и Явью, отчего холера так крепка, а дух так нежен. Взбодрившись, он приподнял маску, зачерпнув в ладонь чистого снега, и похлопал себя по лицу остужающей природной силой. Пускай земля была ещё свежа ритуалом, её целебные свойства превышали силу крадущегося недруга, всё пытающегося сожрать Жреца, который был не по зубам чумному бесу. — Чёрта с два, тебе, блядина, — ухмыльнулся мужчина, надевая маску обратно и поднимаясь с земли. Бранные слова отпугивали духов, как верили в его деревне. Чем тяжелее мат, тем он блаже. Вот и шёпот на поляне превратился в шипение, переходящее в треск окружающих поляну деревьев. Лес гудел, вздыхал и стонал, стоило потерять бдительность, ослабнуть, устать. Ели наклонялись к своим умершим на поляне собратьям, спуская мох с веток, которые тянулись к пенькам и лысым коротким стволам. Венок с черепом быка возвышался по центру пустоши, восседая на чучеле. Священный кормилец, Бык — прародитель, защитник, он уберегал жрецов от Морока. Вот и сейчас он спас мужчину от беды. Если бы не череп, забрали бы его в темень лесную, по костям бы разложили лешие на своих каменных столах рядом с тушей ягнёнка.       Тяжёлыми, твёрдыми шагами он мерил поляну, расставив и повесив на положенные места куклы, сплетённые из соломы и некоторых трав, которые носили такие же обереги-маски из заячьих и крысиных голов. Во время хоровода с бесом, куколки упали. Не к добру. Сегодня — важный день, а идёт он из рук вон плохо. Последний раз взглянув на поляну, мужчина посмотрел на чучело, худыми палками распятья возвышающимся над ритуальным местом. Одинокий и сильный, ему именно так представлялся идеальный образ защитника, который посвятил себя благому делу. Жрец взял собственную маску за рога, поклонившись и повторив коровьи повадки: потоптал землю одной ногой, мотая головой. Жест, обозначающий благодарность. Ветер зашумел, прощаясь с храбрецом, который бился с маревом каждое значимое утро.       Возможно, если бы Жрец взял с собой старшего, то не покачивался бы между деревьев, призраком минувшего танца хрустя по снегу. Небось, старик мне по шее надаёт за такое… С неба светило серое солнце, совсем не гревшее, висящее, словно железная круглая пластина среди облаков. Поднять голову — так она закружится вовсе. Не знающий леса не поймёт, заблудится, и настигнет его Морок. Снежинки медленно спадали с потряхивающихся ветвей, вестниками скорой весны тая на чёрной шубе. Лохмотья, в которые был одет Жрец, хорошо скрывали его от очей слепых бесов среди стволов деревьев, но ещё лучше скрывали пятна крови, которые тот мог оставить на своей одежде, пока охотился. В лес обычному люду нельзя было, так он приносил добычу самостоятельно, чтобы есть и меняться с жителями. С людьми, которые его опасались и старались не встречаться взором лишний раз. Через бывшие оцеса быка он видел их испуганные лица и побледневшие губы. В голове пролетала сойкой мысль, тяжёлая, но мимолётная: разве не достаточно для обмена того, что жрецы с чумой борются? Но, подобно наглой птице, она уносилась прочь, стоило обратить внимание на яркий синий хвост, уже мелькавший вдали.       Ходили жрецы тропинками, которые обычные жители деревни не знали. Травникам знакомы были лишь несколько полян подле жилищ. Они предпочитали отдавать задание «найди да принеси» таким жрецам, как мужчина, шагавший через ветви елей и кустарников. Впрочем, редки были их запросы. С травниками, а вернее, с одной-единственной травницей, в деревне было очень просто — корешки она сажала у своих же окон. А другие жрецы сами сушили нужные себе пучки. Пастухи бережно пересчитывали овец, иной раз вовсе не преследуя отбившихся от стада. Вокруг деревни сосны стояли истуканами, но между ними туман был не опасен, почти обычен даже. Лишь за границами появлялись вязкие руки чумы, которые протягивали дёгтем смазанные когти к людским душам, словно мотыльки летели на пламя свечи в ночи. Лапищи зверя, охотившегося на людей, подобно тени, не ступали дальше «огненного» круга, который выстроили защитники рода человечьего. Чего не скажешь о самих столько бережно хранимых жителях, которых, кажется, манил дух марева над лесом. Молодые, но не сам Жрец, не знали бед от леших, утащивших в гущу Морока стольких, что бересты на упоминание каждого не хватило. Старший его иногда рассказывал ученику о происходившем, описывая, как пытался за руку поймать одну из девушек, утащенных в лапы Зверя. Его факел помогал исхудалому уму не потеряться среди тумана, отгоняя от себя леших. Но вот сама девушка… Её рука исчезала, стоило коснуться белой кожи — не смыкались на ней пальцы, словно она была миражом, который вёл старика сквозь сон. Он остановился, не желая дальше играть в догонялки с ушедшей душой, как вдруг, замерла и девушка, оборачиваясь и улыбаясь, пока её лицо обхватили когтистые лапы тьмы… Ловушка, в которую чуть не попался Старый Жрец, чуть не стоила ему жизни. Старик потом всю дорогу отмахивался от чертей, размахивая факелом. Быль иль сказка, но мужчина верил своему наставнику, не желая повторить уже прошедшие дни, которые осели тиной в умах старших.       Хруст раздался где-то спереди. Мужчина резко повернулся, замечая, что у границы деревни кто-то стоит. Взор тут же впился в человеческую фигуру, темнеющим пятном размазывающуюся между облаками Морока. Кажется, девица протянула руку к туману, оглушённая шёпотом, исходящим из пасти, которая вот-вот захлопнется над её шеей… Ещё мгновенье, вот моргнёт оком Жрец — она ступит на жухлую траву, покрытую росой, и навеки её душа окажется запечатана среди бесов. — Отойди, — нарушил безмолвие он, приближаясь. Рассеялся страшный дух над невинной, которая, словно окунутая в прорубь, резко вдохнула и тут же обернулась, взмахнув длинными волосами. Нехорошо. За длинные волосы духи цепляются.       Она застыла, нервно бегая очами от одной зеницы к другой. Переводя дыхание, девушка озиралась, словно её поймали на воровстве. Боязливо, как загнанный в клетку заяц, она вся сжалась, мелко дрожа. Её голова была задрана, пока ее очи, такие чистые, бегали по маске, пытаясь найти чужие. Пытаешься во мне мужа узнать? Крохотная и робкая, её взгляд уже не встречался с острыми и внимательными очами, спрятанными под черепом быка. Девица смущённо мяла свою косу, теребя собственную юбку. Жрец молча выжидал момент, когда же она начнёт оправдываться иль вовсе заговорит. Словно хищник, который утолил голод в другом месте, он игрался с бедной добычей, которая металась из угла в угол, желая лишь одного — выжить. По крайней мере, таким он рисовался в чужих очах, которые пристали ко мху у корней сосен. — Что ты сделать хотела? — негромко спросил он, смотря на дрожащий банный лист, обратившийся девушкой. Рядом с ней лежал пастуший посох, но Жрец всё выжидающе смотрел на саму жену? , которая затараторила в ответ. — Не знаю. Просто прикоснулась, — выпалила она, отводя взор и сжимая свою крохотную ручку у косы… Волосы… Длинные… Но красивые. Длинные волосы много помнят. Что скрываешь ты в них? Какую историю? Голова на несколько мгновений опустела, пока он всматривался в аккуратные черты лица стоящей перед ним девы. Кажется, он её где-то видел? Такое знакомое лицо…       Шагнув вперёд, Жрец успел моментально себя выругать и проклясть. Он всегда сначала делал, потом думал. Вот и сейчас уже сорок раз поплатился за собственный тугой ум. Словно ребёнок пытался протянуть руку к убегавшей жабе, от которой потом шли бородавки, он пожелал приблизиться к той, от кого шла такая светлая аура… Девушка перед ним обомлела, побледнела и дёрнулась, чуть ли не отпрыгивая в сторону. Мужчина смотрел на неё, не позволяя себе двинуться. Боится. Он выпрямился, когда страх в очах пастушки сменился огнём принятия своей участи. Жена зажмурилась, поджав губы, явно читая мольбы хранителям-богам. Конечно же она тебя боится, ты как медведь рядом с ней! Увидеть Жреца всё равно, что бабу с пустым коромыслом — к беде, так считалось у народа. А сейчас этот Жрец, воплощение плохого знамения, чуть не пошёл навстречу бедной юной девушке, попятившейся от тумана. Мужчина понимающе покосился на неё из-под своей маски, медленно сделав шаг навстречу. Люди его вечно опасаются, уже и он сам иной раз пугается, увидев в зеркале собственные очи. Жрец не осознавал, что для других жителей деревни тот был огромным, словно сосны вокруг. Привык же. Другого тела ему было не дано, а с людьми он и не водился почти. Отчего ему приходилось осекаться и медленно, словно пытаясь не спугнуть добычу, проходить мимо тех, кто повстречался ему. Старший подбадривал своего ученика, говоря, что он — настоящий медведь, хозяин леса! Но хозяином леса уже много лет был Морок. Мужчина медленно повёл головой, сдерживая гневную дрожь. На самого себя или на эту пастушку?.. Он ветром проскользнул рядом с девицей, которая готовилась упасть ничком, схватившись за сердце. Уже мысленно встретила всех кощеев, пока стояла. Не оборачиваясь, чтобы не навлечь беду, мужчина нырнул вглубь деревни, где его ожидали заслуженный отдых и ещё одна смена во время праздника.        Странные чувства питали сердце, когда перед Жрецом, словно вода, расходились люди, не желая встречаться взором с проносящимся громилой. Скала с коровьей башкой – вот такая о нем ходила молва. Старик всё пытался донести ему, что, будь он из мирского люда, опасался бы таких сильных мужчин, которые рубят живность направо и налево. В очах людей он сокол, охранник, хищник и убийца — так его тоже кликали люди. Но сам он никак себя не величал. Жрец видел смерть, смерть видела Жреца, шла за ним по пятам, но боязливо оттягивала свои руки, боясь тронуть заговорённую накидку и череп, напитанный ладаном. Его долг — вечная борьба. Долг, который был рождён в мести. По пятам за ним следует Морок, и Жрец охотится за ним же. Пока люди в деревне сами не осознают опасности, которая подстораживала их у границ деревни. Что именно привлекло ту девушку в этом опасном дыхании леса? Чует чуму, идущую от дымки? Чувствует, что противоестественно это? Понимает, что холера говорить умеет? Иль слышит она зов бреши, отзываясь? Мужчина посмотрел по сторонам, слабо оборачиваясь — высоты собственных ног хватало, чтобы оглядеть округу и людей, собравшихся побледневшими статуями вокруг. Люди уже начали забегать в дома, чтобы найти щепоть соли или приложиться губами к оберегу. Если Жрец обернулся — жди беды, ведь рядом дыхание беса. А тот, кто посмотрит в сторону, куда увёл взор сам Жрец, встретит смерть свою, в очи погибели заглянув. Мужчина повернулся обратно, мотнул головой и продолжил свой путь по дороге, размытой таящим снегом и полозьями. Показалось, что меня матом кроют… Тьфу ты.       В хижине его встретила Сирин, травница, которую отвергли люди. Жрец считал, что у них есть что-то похожее с девой. Их обоих сторонились, оба не ходили на гуляния, оба жили в доме, наполненным свечами. Она была строга, словно иглы в лесу, но душа её теплилась светом. Сам Жрец уже не помнит, как и когда она пришла к нему в дом. Или это он к ней явился на пороге… Время взяло своё, старые раны стёрли память того дня, когда он потерял крышу над головой. И посему он уже не помнил о старой жизни, когда женщина не была рядом. О ней ходили разные слухи, и что она душу продала кощеям, и что она не человек вовсе… Но Жрец видел в ней проводницу, которая боролась с Мороком так же, как и он сам. Да и судил человека лишь по поступкам, а не сплетням, ходившим по деревне. Не то чтобы он вообще их знал… Но искренне считал, что когда на руках слоем парниковым застыла кровь — рот не смеет открываться. Она знает травы, исполняет волю богов, помогая людям. Пускай и отнекивается от знаний, связанных с великой бедой деревни. Но Жрец не хотел обращать гнев богов на себя, отказываясь от той, кто иной раз может помочь ему, чтобы мужчина не отправлялся в этот гадкий, прогнивший и стухший в собственной холере Лес.       Взглянув на запачканного мужчину, Сирин сложила руки на груди, как делала всегда, когда притворно задирала нос. Женщина закатила очи, откидывая свои чёрные, словно смоль, волосы. Тепло дома проникло в грудь, стоило Жрецу полно вздохнуть, шумно выдыхая через маску. Он рухнул на скамью в прихожей, обессиленно протянув ноги и протяжно застонать от чувства изнурённости. Маска немного задралась, стоило тому запрокинуть голову, выдыхая ртом. В груди ворохом зрела утомлённость, разносясь по телу удушающими раскатами. Душа места себе не находила, сломленная встречей с чёртом. Каждый вздох только распалял томящиеся угли, которые вспыхивали новой волной стискивающей лени. Ненависть, которую он глубоко питал по отношению к туману, замещалась поглощающей хандрой. Наговор навели. Рука не хотела подниматься лишний раз, пока тело дрожало. Даже Жрец был тем, кто не может вечно противостоять тьме, выбиваясь из сил. Ноги приятно тянули грузом вниз, пульсом напоминая о глубоких сугробах в лесу. Пальцы содрогались от холода, медленно оттаивая после снежных ванн. Ледяные руки, полные мозолей и шрамов, недавно трогавшие кровь, теперь изнемогали от тепла внутри дома, покалывая. По спине шёл неспокойный худой ручей, бьющий начало в пояснице нервным жужжанием неприятного ощущения, вызывая кривое выражение лица. Жрец нахмурился, разминая плечи, пока из груди вырывалось кряхтение. — Ну? Чего делал-то? — она молча проследила за утомлённым дорогой мужчиной, который по своему обычаю занял всё пространство дома, стоило его силуэту появиться в проёме. — Ты бы хоть одежду сменил! — цокнула женщина языком, вскидывая руки в воздух. Мужчина промычал что-то в ответ, не размыкая прикрытых очей. Он не мог сейчас ответить ей, не мог холодно закончить разговор в собственном доме. Сил нет… Худо-то как… — Не подходи… — хрипло ответил ей Жрец, собравшись с силами, слабо поворачивая голову. Над ним тут же нависла женщина, осматривая мужчину с ног до головы. Она взяла его за подбородок, приподняла маску и изучила его лицо, пока чужие уставшие очи напряжённо посматривали то на неё, то на потолок. Череп опустился на скамью рядом. Вернее, на тот кусочек деревяшки, что не был занят крупным телом Жреца. Его сведённые к носу брови хмурились, а губы напряжённо сжимались, пытаясь остановить огрубевшие от работы пальцы Сирин. Но что ей это выражение лица, когда руки мужчины не сумели с места сдвинуться, пока душа его была сломлена веянием холеры? — Выпей настойки, полегчает, — она резко мотнула головой, поворачивая голову. Кончик её косы ударил мужчину по щеке. Он зашипел, пытаясь приложить пальцы к месту, куда достали жёсткие волосы. Но его подбородок вновь повели. — На, — она кивнула, снимая маску, встретившись с суровым взглядом мужчины. — Пей до дна, — придерживая настойку в деревянной чашке, она наклонила её к губам Жреца, который отвернулся. — Не выпьешь— умрёшь. Не веди себя, словно дитя, — Сирин вновь повернула челюсть Жреца к пиале. Мужчина вздохнул, слабо поддерживая чашу под дно. Ай, как же дурманом пасёт..        По затылку прошлись мурашки, а сердце защемило. Головная боль пронзила мужчину, который закашлялся и подался вперёд. Мычание, вырвалось из его глотки, когда он, словно настоящий телёнок, отказывался от мамкиной сиськи, молоко в котором на вкус было чуть слаще редьки из земли. Жрец неожиданно распахнул очи, прикладывая к вискам пальцы, пытаясь восстановить дыхание. Перед очами стояла белая пелена, пока тело пробила острая боль. Мужская ладонь сомкнулась на женском запястье, но тут же разомкнулась, словно когти птицы. — Стой! — охранник деревни отвернул настойку, слабо опираясь на руку Сирин. Ошалелый взор метался по её лицу. — Граница леса неспокойна, — он попытался встать, но тут же его ногу пронзила судорога. Жрец зашипел и слабо выругался, хватаясь за край лавки. Сирин обеспокоенно приобняла его, опуская за плечи. Чужак в черте города… — Как и твоя душа, Волот, — упрекнула того женщина, надавливая на шею. — Выпей, ты никого не спасёшь, если сам обессилил, — настояла она, прикладывая к губам горьковатые края чашки. Сирин так платила за работу, что ежедневно выполнял Жрец. От неё не услышишь ласковых слов, но на добрые дела та не скупится. Мужчина, всё ещё испытывающий острую боль, сначала отнекивался, но, случайно глотнув парочку капель настойки, ощутил облегчение. Всё же своё дело она знает… Но сердце беспокойно металось по груди, пробирая мощное тело на дрожь. Духи, духи проникают из бреши… Начала спадать судорога, а руки больше не жгло. Жрец послушно выпил травяную воду, чувствуя расслабление в теле. Очи мужчины начали слипаться, пока мощный опиат дурманил сознание. Быть беде…

***

             Снег. Ворошит воротник его плаща. Шапка упасть хочет. А руки всё держат, всё тянут вниз. Ладонь закрывает его лицо, вокруг все белым-бело. Шагать невозможно. Тело обмякло, не слушается. Ноги все мокрые. Снег? А точно снег ли это?       Жижа чавкает под его сапогами. Хрустит что-то. Кости. Животные. Много костей. И плоти, гниющей. Пыль поднимается, стоит перешагнуть. И крики поднимаются. Так слух режут… Кровь. Кровь под ногами. Много крови, всё пребывает, от неё пар идёт. Тёплая, липкая, мокрая. Кровь, не даёт и шагу сделать. Нога словно в болоте вязнет. Не сдвинуться…       Девушка. Далеко. Очень далеко стоит. Что она тут забыла? Но кричать не получается, во рту тоже кровь. Много крови. Тёплой, солёной. В груди тоже кровь. Дышать не получается. А девушка всё уходит. Дура, куда ты идёшь-то… Не бери черта за руку, не ступай к нему в лодку…

***

      Он резко проснулся посреди ночи, подскочив на лежанке на печи. Голова почти встретилась с досками потолка. В груди полыхал жар, волнами пота пробивая тело. Мужчина опустил руку на простыню, нащупав, что та тоже была мокрой, ровно как и спина его. Он всё пытался схватить ртом воздух, ощущая ужасную жажду в горле. Кашель содрогнул его тело, пока у него наворачивались слёзы — мужчина задыхался. Страдания, ужас, потерянность и тоску испытывало его сердце, терзаемое на части. Что-то не так… Сны отличались от прежних, что он получал. Жрец не первый раз ведует кошмары, не первый раз он просыпается в тревоге, пытаясь истолковать дурной сон… Когда душа его блуждала среди Нави.       Мужчина нагнулся, отнимая занавесь, которая висела на верёвке у его спального места. В комнате стояла Сирин, держась за плечи. Она боязливо и резко обернулась, косой потушив заговорённую свечу. Её очи выглядели такими же встревоженными, а на лице играло настоящее потрясение, которое не часто увидишь на лице столь стойкой женщины. — Жена умерла, — громко сказала она, едва дыша. Она стояла босая, смотря на потрясённых жителей через открытую дверь. Ночная рубашка названной ведьмы поддавалась веянию весеннего воздуха, холодным вестником недоброй божьей воли пробираясь в тёплое жилище. Через порог вести доносит… — Верея…        Жрец увёл взор в пол, пока под его рубаху пробиралось ночное дыхание. Морок, сука, забрал невинную душу… Не просто так весь день его преследовали дурные знаки, не просто так ему приснился кошмар. Вещий сон. Да ещё и в равноденствие. Он кивнул, пока Сирин продолжала обрывками рассказывать о случившимся, растерянно повернувшись к нему. — Дома не жди, запри все двери, в зеркала не гляди, вёдра не трожь, — наказал он женщине, пока та собирала сумку Жрецу. Всё же, несмотря на весь тот холод, что она показывает другим, сердце Сирин болело по каждому жителю деревни, что отвергла её. И хоть пыталась она отвертеться от Морока и его главных недругов — защитников людей, ритуалы и писания изучила та наизусть.

***

      Похороны Жрец никогда не любил. По многим причинам, но одна из них — люди вокруг. На него все таращились, словно это он лежал в гробу. Обычно Волоту удавалось спрятаться среди деревьев, но последнее время, когда старый жрец признавал власть времени над своим телом, младшему Жрецу всё чаще приходилось тащить мертвецов за собой. И всё чаще он видел на лицах людей страх, словно каждую жизнь, сопровождённую в мир иной, он забрал своими же руками.       Но таков долг перед людьми. Такова его судьба, это законы, по которым должны жить люди внутри их деревни. Потому, его ноющие от необыкновенной тяжести гроба руки всё тащили за собой похолодевшую Верею, как тащили бы любого из тех, кто сопровождал девушку перед хоронением. Шагал он почти в такт с барабанами — один из местных пьяниц нашёл себе применение, взяв в руки кожаный инструмент. Груз за спиной ощущался огромным валуном, который раздувал грудь Жреца. Никогда прежде он не нёс кого-то столь тяжёлого. Никогда прежде он не чувствовал такой яркий, пронизывающий сердце взгляд в спину. Мертвец так смотреть не может…        Наконец, на лужайке перед избами встала старая Жрица. Она молча указала перед собой на подставку для гроба. Волот кивнул, но достаточно незаметно, словно не хотел спугнуть духов в лесу. Что-то решило посетить проводы девчонки, что-то наблюдало из леса… Взор Волота прошелся по опушке, но за коровьей маской он мало что видел. Душа была неспокойна, но очи доказывали обратное — всё тихо. Лес стоит, как и прежде, как и будет стоять после них. Люди всё так же живы, как и будут жить после отхода самого Жреца. Тишь да гладь. И пока лилась речь жрицы, Волот обвёл взглядом собравшихся, которые в трансе не замечали угрозы, исходящей из леса. Он размял спину.        На мёртвую Волот почти не смотрел. Жрец не знал её близко, но и не был тем, кто не питал к Верее совсем никаких чувств. Иногда она заходила к ним в хижину, изредка видел её и других девушек Волот на озере, когда те купались. Девушка красиво танцевала, с другими была мила, камнями в Сирин не кидала. Наверное, её душа была чиста. Как и смерть её. Незаметная, тихая, словно ручеёк в чаще леса. Но что-то не давало покоя. Червь сомнения поселился в груди мужчины, извиваясь тревогой. Сегодня ему было лучше, чем вчера, но худо всё не отпускало подвешенное сердце. Вот-вот что-то случится, вот-вот что-то решится… Мысли, преследующие его, прождали тяжесть кручины где-то в ступнях и всё дальше окутывали его тело, словно лоза сжимала тисками хрупкий пастуший колышек. Но он старался не подавать виду, слушая речи старшего Жреца. — Видишь? Это сестра её, Ладой звать, — Волот наклонился к своему наставнику, бросив взор на перепуганную девицу у гроба. Она смотрела на потерявшее всю жизнь, свет и румянец лицо сестрицы, которая больше походила на отражение некогда живущей девицы. Но Лада, кажется, этого не замечала. Потому как её ладонь трогала Верею, словно та лежала задремавшей. На мгновение девушка перестала дышать, уставившись на кисть сестры. Наверное, она нашла след на запястье, похожий на синяк… Лада опустила плетёную куклу в гроб и отошла. — Совсем лица на ней. А как родители горюют… Смотри, Волот. Внимай. Это то, чем Морок питается, от чего кощеи сильнеют. — Так, батько, — кивнул ему Волот, сложив руки на груди. Голос старого Жреца звучал громко, но только для него. Для других, они стояли молча, словно совы, наблюдающие за жизнью людей.        Лада прошла к родителям и встала подле, словно тень. Жрец не смел свести с неё очей. Он видел её потухшее лицо, истерзанное горем и слезами — весьма исхудалое и истощённое. И напротив своих родителей она выглядела такой же потухшей, словно её род обволок туман. Она была молчалива и казалась обессиленной, не подавала голосу, не поднимала взора на соболезнования. Слова для неё потеряли всякий смысл, а звуки вокруг слились в одну кучу, за которой она даже не хотела наблюдать. Волот вспомнил её.        Иногда, когда овечки терялись в лесу, за ними посылали Жреца. Не всегда он соглашался, но всегда находил овец, волей иль неволей. Будь то кости, клоки шерсти, или целёхонькая пушистая овца. Но в тот день вместо овцы он нашёл девушку, которая плутала по лесу. Её плечи дрожали, а голос казался таким же слабым, как и её стан. Жрец не осмелился подойти к ней, посчитав, что это всё мираж, кощей. Ведь её волосы не были заплетены в косу, нет. Они распустились, белокурым полотном укладываясь по хрупкому телу потерявшейся пастушки. Её бледная кожа горела румянцем от холода, и нос, и губы и щёки, да даже пальцы — пылали, словно свёкла. Её голубые очи казались печальными, движения робкими, словно та пыталась не оставить и следа на снегу. Тогда Волот глянул на овцу, что держал за кожаный поводок. Животное жевало траву, которую смогло найти, и вдруг замерло. «Бо-о-о-ря-я-я-я-я…» — взвыла Лада, держа в руках ленту, которой она обычно собирала волосы. Овца навострила уши и вдруг затопталась на месте, пытаясь уйти к своей хозяйке. Волот отпустил животное, которое рвануло к девушке на лесной поляне.       Тогда он не стал показывать себя, но проводил девушку до деревни, прячась за лесными стволами.       Гроб оказался в хижине. С каждым ударом молотка Волот всё пытался вспомнить больше деталей о Верее, чтобы вложить их в крицу, которая навеки станет преградой для неупокоенной. Больше нет никакой «Верии», есть только мёртвое тело, оболочка для кощея. Душа девушки давно не здесь, она блуждает по лесу. Быть может, она наблюдает за нами сейчас… Избы молчаливыми истуканами возвышались над его телом. Полной грудью вздохнуть не получалось, да и зачем? Мертвецы могут схватить его дыхание, утащить в землю. Страшное, должно быть, место это кладбище. Для обычных людей наверняка сродни маре наяву — столько старых воспоминаний, прогулка через лес, старый барабан… Волот оглянулся, чтобы посмотреть на бледнющую поганку на этой поляне — но Лады уже не было.       Он нашёл её в лесу. Снова она была одна, снова она потерялась, и снова её волосы неукротимо вились на спине — она всё растрепала. Девушка шла пошатываясь, слегка опираясь на стволы деревьев. Почему она пошла одна? Почему не вернулась с остальными? Почему оставила своих родителей? Ты же что-то тоже чувствуешь, Лада. Ты же чуешь этот смрад от тумана, пропитавший землю… «Дыши» — обратился к ней Волот, но девушка не слышала. Она словно была не здесь, переживая видение, насланное кощеями. Её голова моталась из стороны в сторону, тело было напряжено. Ноги понесли Ладу вперёд, когда она отдышалась после очередной остановки. Но Жрец, как и подобает хранителю, не смел отступить от той, чьё сердце не имело покоя. — Дыши, — Волот повысил голос, пытаясь спугнуть путы тумана, окутавшие ноги плетущейся девушки. В ушах взыграл шёпот, который он смахнул, как надоедливую муху. — Медленно. Не спеши, — но Лада упрямо шла вперёд, держась за сердце. До чего же она упрямая, прямо как её овцы. «Делай, что тебе говорит тот, кто живёт в тумане!» — почти сорвалось с уст Жреца, но он не поддался искушению. Вся эта спесь, внезапно собравшаяся в робком «нет», что прошептала ему Лада — это последствия лесной испарины. Сегодня брешь всё ещё была приоткрыта, всё ещё чувствовалось присутствие того, что не должно ходить по людской земле. И это ощущали все, кто был связан с туманом. У Лады туман забрал сестру, потому её узы с Мороком окрепчали. Волот подхватил её за локоть, когда девушка начала дрожать. Её хрупкие плечи не смели подыматься, вся она сжалась, всхлипывая. И это вдруг сжало и сердце Жреца. — Ты ходишь, как охмелевшая. Скоро дух испустишь, — Волот возвышался над её фигурой, которая смотрела на него, словно загнанный в клетку кролик. Он ощутил как сердце защемило, стоило окунуться в голубые очи девушки, исходящие горем. «Что со мной?» вот ей неймётся… — В лесу многим становится худо. Он мучает слабых, — но Волот испытывал к ней неожиданную для себя самого ласку. Давно он не испытывал таких чувств, давно его нутро не хотело направлять, учить и объяснять. С таким пониманием относился он далеко не к каждому. «Я не слабая». Конечно.       После этих слов он захотел потрепать её по голове и погладить, как ручного зверька. Словно она была пташкой, которая села на плечо путника, перестав трепетать перед ликом своего соратника. Волот бы хотел верить, что его помощь образумила Ладу, дала ей понять, что ей не стоит сторониться тех, кто всеми силами оберегает огонь в её доме. Но во взоре он видел препятствие, которое не давало разглядеть истинную суть жрецов обычным жителям деревни — страх. — Тогда дыши, — завершил он.        И Лада… пошла своей дорогой. Жрец слабо усмехнулся, но его дыхание заглушил ветер, который почти снёс девушку с ног. Отпустив руку девушки, он не отступился от неё, стал наблюдать. Он вдруг начал мерить свои шаги в ладиных. Три шага… Нет, пять её шажочков. Нет… Два? Так, она не туда поворачивает. Она вообще дышит? Ну да, раз идёт… Три шага… Два… Нет, всё же три. И вдруг туман, некогда шептавший, пытавшийся проникнуть в разум, уступил место разливающемуся добру в сердце Жреца. Он внезапно ощутил себя самым обычным человеком. Как это было по обыкновению у парочек-любовничков: уходят вместе в лес, поют там да танцуют, купаются, у костра сидят… Это даже вызвало кривую улыбку на его устах: много вещей он видел в этом лесу, но те, которые он предпочёл забыть бы вовсе, так это молодых людей среди голых стволов сосен. «Мне стало лучше, спасибо» о, отлично. Ох, лесочек…       Это навеяло ему воспоминания о старшем Жреце, который иногда водил Волота в лес на охоту. Стоило им наловить достаточно дичи, как садились мужчины у костра, да начинал его старший байки травить… Это были одни из дней, когда он вдруг забывал о своём долге, о тумане и о страшной участи их деревни.       Вдруг – Лада пропала.       Волот тут же остановился. Но понял, где же девушка, он не сразу. Опустив голову вниз, обнаружил у своей груди маленькую светлую головушку, которая любопытно взирала на него же. Волот молчал, немного озадаченный. Так и постояли они с мгновение, да вдруг Лада как рванула…

***

— Чуешь? — спросил вдруг Озар. Волот, окутанный в собственные мысли, медленно кивнул. — Кто-то из вас, проверьте… — младший Жрец вышел из хижины с чувством, будто тело одолевал сон. Голос того, кто говорил с богами, всегда окутывал странной дымкой, погружая голову в колодец с тёплой водой. Но сегодня, речь Озара показалась ему предельно чистой и ясной: что-то это не к добру, не может провидец так общаться…       На пиршестве ему было не до еды: он всё пытался обратиться с собственным силам, чтобы учуять неладное или заприметить внезапное изменение в людях вокруг. Сначала он следил, чтобы все ритуалы были выполнены: соль под порог, занавески на зеркалах, медовуха на столе. Но потом устал смотреть на понурых людей за столом, которые собачились с Ладой. Или это у них так принято… У людей… Говорить таким тоном… Волот не особо задумывался, куда больше его интересовала женщина на крыльце собственного дома. — Покуда пришла, Венцена? — строго спросил Жнец, чуть сжав кулаки. Его челюсть напряглась, а плечи начали приподниматься. — Хочу проведать семью почившей… Мой сын… Драган знал этих людей. Они честные, достойны моего присутствия, — отвечала женщина, словно покачиваясь на ветру. Её голос лился так, словно она пыталась петь, но ведь инструментов рядом не было. — Тебя изгнали, — напомнил Волот. Венцена свела брови, отвернула лицо. — Я сама ушла, — ответила она мужчине перед ней.        Волот не питал никаких чувств к ней. Она была той, что однажды решила поселиться ближе к туману, плела какие-то обереги, перечила воле Богов и не давала некоторым обрядам свершиться. Ему было сказано, что нога Венцены не должна переступать положенную границу. — Почему я должен тебе уступить? — спросил у женщины Волот, всё ещё не двигаясь с места. — Потому что я ничего не сделаю против сразу четырёх Жрецов в одном месте, — она сказала это с некоторой горечью, гулко.        Но чувства Волота оставались спокойными. Отступил прежний страх, сердце больше не таило в себе необъяснимого волнения. — Ступай за мной. Оступишься — я выволочу тебя, — холодно ответил Жрец. В саму хижину он заходить не стал, слушая речь Венцены с улицы. Через окна он прекрасно слышал лишь то, что ему следовало — остальное уносил с собой ветер. Петляющая тропинка, которой следовала женщина, казалась ему похожей на поступь зверя или охотника. Если Волот противился животному нраву, что врастал в него с каждым мгновением, проведённым в тумане или лесу, то Венцена, казалось бы, наслаждалась этим.        Её голос больше походил на робкий щебет птиц, её движения походили на резкие обороты оленя или лани. Она больше не была той женщиной, однажды принадлежавшей миру людей. Теперь она принадлежала Мороку, но даже так Венцена сыграла на своих условиях. — Много изменится, Волот, — заключила она, смотря исподлобья на мужчину. От неё не исходила опасность, точно не для Жнеца. Но те слова, что произносила женщина, несли для неё особый, священный смысл. — Грядут перемены. Твои страхи обретут тело. Твои ночные мары станут явью. Они… Они воротятся, Волот, — прошептала Венцена. — Не возвращайся сюда. Тебя больше не ждут здесь.       Волот ушёл, не оглядываясь.