Love under australian sun

Когда мать сказала, что на его зимние каникулы они всей семьёй полетят в Австралию, Хёнджин смог принять эту новость более чем спокойно. Когда сказала, что в Сиднее — а именно там были забронированы их домик и машина — они проведут большую часть выходных, Хёнджин возмутился, но промолчал — нежиться на берегу океана всё же лучше, чем морозить задницу в Корее. Но, когда он узнал, что перелёт займёт больше десяти часов, его негодованию не было предела. — Никуда твои Юнхо с Чанбином не денутся. — Минхо. И проблема не в этом, — почти стонет Хёнджин. — Я не могу сделать перелёт короче, ты понимаешь это или нет? — Понимаю… Я тебе вообще что-то говорил? — Не говорил, но ты буркнул «хорошо» с таким лицом, — мать демонстративно закатывает глаза и дует губы. Чересчур наигранно. Хёнджин никогда так не делал, — будто я с отцом тебе что-то плохое сделали. — Забу-удь, — Хёнджин кусает себя за внутреннюю сторону губы, изо всех сил сдерживая раздражение, и идёт к выходу из кухни. — Я скачаю сезон аниме, возьму скетчбук… Не всё так печально. — Мы купим тебе новые наушники, если хочешь! — кричит, не отрываясь от мытья посуды, мать. — Не хочу. И зачем ему какие-то новые наушники, если есть старые? С потёртой грязной дугой и светлым, почти выгоревшим автографом любимого исполнителя…

***

Едва их самолёт взлетел, Хёнджин достал из рюкзака пенал и недавно приобретённый тоненький скетчбук. Он купил его специально, чтобы рисовать в Австралии. Идею подкинул Минхо, привыкший к порядку — сам Хёнджин рисовал хаотично, без распределения по периодам жизни или настроению. Его рисунки были везде: на салфетках из ресторанов, на полях школьных тетрадей, в дневнике со всеми его планами и мыслями, на плотной бумаге скетчбука, на дорогих холстах и на старой потёртой одежде, которую стоило бы выкинуть. Хёнджин ещё десять минут смотрит то на пустую страницу скетчбука, то на остальных пассажиров, прежде чем повернуться к матери и спросить: — Что интересного есть в Австралии? — Нет идей? Хёнджин кивает. — Кенгуру, крокодилы, змеи, пауки… — Ага, — перебивает Хёнджин, задумчиво глядя перед собой. — Спасибо, мам, — он достаёт механический карандаш и начинает крутить его пальцами. Хёнджин изобразил коктейль «Пина Колада» с размытыми очертаниями кенгуру на пене. На это у него ушло не больше часа, после чего желание рисовать отпало окончательно. Затекли ноги; Хёнджин встал, чтобы прогуляться до туалета и обратно, и так прошёл весь полёт: он смотрел по серии аниме, засыпал под музыку, играющую из его стареньких наушников, ходил по салону взад-вперёд, смотрел аниме… Бесконечный цикл. Австралия встретила их ярким слепящим солнцем и невыносимой жарой. Получив свои чемоданы назад, они все вместе пошли переодеваться — джинсы и свитера были не самой подходящей одеждой для местного климата. К тому же за десять часов дороги от вещей неприятно пахло, шерстяная ткань липла к взмокшей грязной спине… В майке и шортах Хёнджин ощутил себя лучше, пусть поясница и ноги не перестали болеть. До арендованного домика они доехали на такси. Всю дорогу (она заняла чуть больше сорока минут) Хёнджин смотрел в окно и гладил Кками — его маленького четвероногого друга — за ушком. Телефон с повербанком разрядились, наушники затерялись где-то на дне рюкзака, а монотонный гул колёс оказался куда более приятным и успокаивающим, чем шум в самолёте. На заселение ушло ещё около часа: родители бесконечно долго беседовали с владельцем дома, расспрашивая о том, как доехать до автосалона «Тойота», где вкусно покушать и где можно прогуляться с собакой. Хёнджин тем временем осмотрел дом, выбрал самую дальнюю комнату на первом этаже и начал раскладывать в ней свои и Кками вещи. Позже Хёнджина ввели в курс дела. Ключ от дома был только один. Для Хёнджина это не стало проблемой. Без родителей он всё равно далеко не уйдёт — английским Хёнджин владел только в стенах школы, где все учителя говорили медленно и на родном корейском акценте. Здесь вряд ли кто-то будет разговаривать с ним так же — значит, нужно держаться ближе к тем, кто понимает язык. То есть — ближе к родителям. Парк для выгула собак находился в десяти минутах ходьбы от их дома, пляж — в пятнадцати. Совсем рядом — центр, а там и магазины с ресторанами. Ближе к вечеру, когда Хёнджин собирался выйти на разведку местности вместе с Кками, родители надумали идти в ресторан. Хёнджин с ними не пошёл, сказав, что после такого длинного перелёта Кками был бы не против размять лапы. Родители одобрили его решение и пообещали, что принесут потом что-нибудь поесть. О том, что его ужасно тошнит и горло сдавливает тисками от одного упоминания еды, Хёнджин умолчал. Ни одно семейное времяпрепровождение никогда не обходилось без того, чтобы Хёнджина не тошнило. За семнадцать лет жизни он смог привыкнуть к вечному чувству тошноты, пусть так и не выяснил его природу. Родители любили его, пахали на работе, как лошади, лишь бы обеспечить семью всем самым лучшим. Родители любили шутить и не любили лезть в его личную жизнь. Но всегда было нечто, заставляющее Хёнджина чувствовать себя некомфортно в их компании, вызывающее липкое, противное чувство тошноты. Оно затихало за шумом музыки, играющей из наушников, совсем исчезало — когда Хёнджин рисовал, весь погружённый в свои мысли, или когда гулял на свежем воздухе. Сегодня он выбрал сразу два способа: надел наушники, пристегнул к Кками поводок и пошёл гулять без связи и интернета — родители так и не оплатили ему роуминг.

***

Долго поспать не вышло. В девять утра родители вернулись из автосалона. Кками тонко залаял, услышав шум в коридоре, — Хёнджин невольно открыл глаза. Ещё сонного его повели завтракать в ближайшую булочную. От запаха выпечки и сладостей воротило, в помещении стояла невероятная духота. Айс-американо не было, пришлось взять эспрессо, а затем в полном раздражения молчании наблюдать, как делают заказ родители, и полчаса (до конца завтрака) обгрызать лак на ногтях — от скуки. На пляже Хёнджин оказывается ближе к одиннадцати. Время близится к обеду, лучи солнца становятся опаснее с каждой минутой — и душа вылезает из-за жары наружу. Разложив на шезлонге свои вещи, Хёнджин переодевается и бежит к воде. Тапочки оставляет под небольшим столиком для напитков — ступни неприятно обжигает раскалённым песком. Хёнджин ускоряется, кое-как добираясь к берегу. С разгону прыгает в воду, окунаясь сразу с головой. Выныривает — полегчало. Хёнджин стоит по шею в воде с пять минут, прежде чем решает двигаться дальше. Проплыв несколько метров вперёд, он оглядывается по сторонам. По правый локоть небольшой каменный пирс, на котором ютятся, загорая, люди. По левый — тоже. Кто-то просто плавает, кто-то сидит в надувных «пончиках», принимая солнечные ванны, а кто-то играет в мяч с семьёй. Может, предложить родителям поиграть в мяч?.. Ещё дальше стоит вышка с трамплинами разных уровней. Хёнджин щурится, приглядываясь: нижний трамплин находится на высоте одного метра, средний — на высоте двух-трёх, а самый верхний — пяти-шести. У подъёма на вышку скапливается очередь. Понаблюдав немного за людьми, Хёнджин замечает некую закономерность: с нижнего уровня прыгают только дети, со среднего — подростки плюс-минус его возраста, а с верхнего — почти никто. Немного подумав, Хёнджин выползает на берег. Всего в метре от воды играются дети: они строят песочные замки и выкапывают целые бассейны; кого-то закапывают по самую голову в яме. Хёнджин осторожно обходит ребят и их сооружения, машет валяющимся на шезлонге родителям (они, кажется, и не замечают этого жеста) и бежит в сторону вышки — к ней идёт орава детей. Отдавать им своё место в очереди не хочется. Предположения Хёнджина насчёт высоты оказываются правдивыми: нижний трамплин размещён на высоте одного, средний на высоте трёх, а верхний на высоте пяти метров. Хёнджин никогда и не нырял с высоты, однако пять метров выглядят отнюдь не страшно. Поэтому, когда перед ним остаётся всего несколько человек, он твёрдо для себя решает, что прыгнет с верхнего. На вышку запускают по одному, если чьё-то желание нырнуть с определенного трамплина совпадает — по двое. Дождавшись, пока последняя пара перед ним пройдет вперёд, Хёнджин поворачивается в сторону, чтобы увидеть своего потенциального партнёра. — Откуда будешь прыгать? — спрашивает улыбчивый блондин. На вид ему лет четырнадцать-пятнадцать. Глаза миндалевидной формы, приподнятые к внешним уголкам. Азиатского происхождения, быстро соображает Хёнджин и виснет, втупую пялясь на него. — А… Ну же, Хёнджин, ты ведь лучше всех в классе владеешь английским, собери себя в кучу. — Откуда будешь прыгать? — блондин указывает на вышку, обводя пальцем по очереди каждый трамплин. Говорит медленнее, будто Хёнджин тупой баран и не понимает английский. А он его понимает, но, как тупой баран, не может выдавить из себя ни слова; от барана Хёнджина теперь отличает лишь то, что он не блеет, — однако если не подберёт слова, то вот-вот начнёт. — Пять, — Хёнджин робко вытягивает перед собой раскрытую ладонь, на случай, если его корейский акцент не смогут понять, — блондин говорил с ним на идеальном австралийском английском, понимает, наверное, тоже только такой. «Теперь ты точно как тупой баран», — думается Хёнджину. — Я тоже, — блондин улыбается шире, оголяя верхний ряд зубов. Всплеск воды — та пара прыгнула, кажется, с трёх метров. Спасатель машет им рукой, мол, можете проходить. Хёнджин идёт первым, чуть задев плечом блондина. Ступеньки мокрые и холодные — самое то после раскалённого песка. Поднимаясь наверх, Хёнджин старается всё время держать руку над перилами, которыми обрамлена лестница. Если поскользнётся, то у него будет немного времени для манёвра. Блондин плетётся следом, руки держит в карманах мокрых плавок и выглядит, в целом, очень спокойно. Хёнджин делает логичный для себя вывод: блондин прыгает не впервые и точно знает, чего ждать. Спросить бы его о чём-то, но собственная гордость не позволяет этого сделать — ещё чего, просить совета у младшего. Наверху дует ветер, мокрые волосы неприятно бьют в лицо. Хёнджин небрежно смахивает их назад, оглядывается по сторонам. Видит пирс с людьми, видит детей и надувные «пончики»; родителей на шезлонгах нет, видимо, пошли плавать. Он делает шаг к краю, готовясь прыгнуть, но замирает, придавленный грузом страха: пять метров вдруг кажутся пятьюдесятью, и расстояние до моря выглядит бесконечным. Хёнджин сглатывает. Страшно. Но гордость не позволит сделать шаг назад, нужно как-нибудь прыгнуть. Может, стоит закрыть глаза?.. — Не бойся, — говорит блондин, обращаясь, очевидно, к нему. — Прыгай, — и добавляет ещё несколько слов, которые Хёнджин совершенно не может разобрать. Он косится на блондина в недоумении и внимательно следит за его руками — те прижаты к телу, должно быть, говорилось тоже что-то об этом. — Прости, можешь говорить помедленнее? — Хёнджин чувствует себя ещё более неловко, чем когда вытянул перед ним ладошку. Ненавидит он это чувство беспомощности, а именно оно сейчас доминирует над всеми остальными. Блондин поворачивается к нему и щурится — где-то над Хёнджином ярко светит солнце; прикрывает ладонью глаза, создавая импровизированный козырёк. И улыбается. Странный. — Корейский? — спрашивает неуверенно блондин, а Хёнджин сразу же кивает в надежде, что наконец-то услышит родную и понятную ему речь. — Тебе нужно прыгнуть солдат, — говорит блондин с явным акцентом — видимо, корейский всё-таки чужой для него язык, — но Хёнджин впитывает эти слова внимательно, разбирая у себя в голове по отдельности каждый слог. — Это есть не страшно. Мы можем прыгнуть вместе, если ты есть не против. Хёнджин мельком смотрит назад — очередь под вышкой пополняется новыми людьми, многие уже пялятся на них и недовольно переговариваются между собой. — Хорошо, — Хёнджин почему-то отвечает на английском. Странный здесь только он. — Я раньше имел много раз прыгнул, тебе должно понравиться это. Хёнджин смотрит вниз и думает: «Сломанная спина — это должно мне понравиться?» А если вдруг ударится поясницей об нижний трамплин? Вдруг перевернётся так, что врежется головой в металлические бортики? Сломает позвоночник, проваляется все каникулы на кровати без возможности порисовать — лёжа неудобно, он пробовал. Хёнджин резко дёргается и чуть было не поскальзывается, когда его руки касается чужая. Поднимает глаза на блондина; он выглядит растерянным, причиной служит, наверное, такая резкая реакция. — Если ты хочешь, я могу держать твою руку во время прыжка. Хёнджин кивает и даёт блондину окольцевать своё запястье; сжимает его большой палец, не заметив даже, как сделал это. Он пятится и жмурится, чтобы не видеть высоты. — Открой старшая сестра, — неуверенно говорит блондин, дёргая его за руку, и Хёнджин удивлённо открывает глаза. — Что? У меня нет старой сестры… — снова на английском. Теперь удивлён и блондин. — Старшая… А-а-а, ой. Блондин стукает себя по лбу, нервно смеясь. Улыбка на его лице расцветает искажённой ромашкой: белые зубы, кажется, отражают солнце — Хёнджину аж слепит глаза. Не привык он видеть ни блондинов, ни тем более щедрых на улыбки блондинов — его друзья стриглись под горшок, красились в эмо-цвета и смотрели на мир исподлобья; улыбались редко, можно сказать, по праздникам. Хёнджин такой же, стригся разве что не под горшок. Нормальные люди называли его стрижку маллет, он — «меня выгнали из парикмахерской, но дали ножницы и пару кривых рук». — Глаза? — спрашивает Хёнджин на корейском. Блондин кивает. — Когда считать до трёх, мы прыгнем с беговым стартом. Хёнджин виснет, прокручивая всё услышанное в голове. Звучало, как рандомный набор слов, но если немного задуматься и разобрать по отдельности, то вроде бы и понятно, что от него хотят. Хёнджин кивает и поворачивает голову вперёд — к краю трамплина и, наоборот, к бескрайнему океану. Блондин считает до трёх — они бегут прямо, отталкиваются и наконец-то прыгают. Хёнджин не успевает почувствовать пустоту под ногами — даже когда был на аттракционе «свободное падение», ощущение пугающего ничего пришло к нему быстрее, — как ступни касаются гладкой поверхности, пробивая её насквозь. Не успевает он и задержать дыхание — вода мгновенно проникает, обжигая слизистую, в носоглотку. Хёнджин пытается сделать вдох — и запоздало, когда пылающей резью пробирает грудную клетку, понимает: глотнул воды. Наверх его вытягивает рука блондина — когда Хёнджин делает первый глоток воздуха, она перемещается под мышку и упирается в неё твёрдой костяшкой. — Тебе нужна помощь или сам на берег? — звучит обеспокоенный, кривой, как и его английский, корейский. — Сам, — отвечает Хёнджин тоже на нём — на корейском. Едва его ноги касаются песка с ракушками, Хёнджин ложится на спину. Смахивает с лица волосы, раскидывает руки и ноги — как морская звезда. Интересно, на этом пляже, кроме него самого, есть другие морские звёзды?.. Повернув голову в сторону, Хёнджин видит сидящего рядом блондина, и немой вопрос, крутящийся в голове ещё с момента падения, сам слетает с языка: — Как тебя зовут? — на английском. Принципиально. Нужно ведь практиковать говорение? — Ли Ёнбок Феликс. Можешь называть меня так, как тебе удобнее. — Фи-лы́-кс-с-с, — медленно разжёвывает Хёнджин, словно пробуя имя на вкус. — А как твоё имя? — Хван Хёнджин, — опускает голову по привычке — и резко одергивает себя; здесь, наверное, так не принято, лучше протянуть руку. — Ты можешь говорить на английском, но помедленнее. — Хорошо, постараюсь, — Феликс, не раздумывая, пожимает его ладонь. Улыбается. — Почему ты сам не прыгнул, а ждал меня? — Хёнджин щурится — солнце бьёт по глазам. Жаль, что забыл на шезлонге солнцезащитные очки. — Я никуда не тороплюсь, почему нет? Хёнджин жмёт плечами. — Мне нужно было три метра… — Ты ничем не ударился? — Нет. — Тогда ты просто забыл задержать дыхание, — Хёнджин обращает внимание на руки Феликса; указательный палец водит по мокрому песку, ловко лавирует между маленькими ракушками и вырисовывает хаотичные узоры, чем-то похожие на плетение в типичных турецких коврах. Теперь Хёнджин смотрит только на эти узоры и на тонкий, ровный палец. — В следующий раз будет лучше. Хочешь прыгнуть снова? — Снова… — Хёнджин отводит глаза от турецкого «ковра», мерит ими очередь. — Ну, окей. Стоя в очереди, Феликс разговорился. Так Хёнджин узнал, что его родители переехали в Австралию, ещё когда не были женаты, и что Феликс, родившись здесь, был в Южной Корее лишь дважды — младенцем и в прошлом году на каникулах. Корейский знал только благодаря своей старшей сестре, перебравшейся назад для обучения и теперь в шутку называемой «глаз». Хёнджин ничего рассказать не успел да и не особо хотел; всё время вслушивался, стараясь не упустить ни единого слова (попросить объяснение означало переступить через своё гордое и твёрдое убеждение: английский у него достаточно хороший для простеньких разговоров о жизни). Настала их очередь прыгать. На этот раз ступеньки не казались ему такими скользкими, пространство между трамплином и водой перестало быть бесконечным. Оттолкнувшись, Хёнджин задержал дыхание. Ощущение пугающего ничего к нему так и не пришло; пришло ощущение чужой руки в своей. Зачем только держался за неё, если больше не боялся? На этот раз и вода была с ним приветливее… После ещё нескольких таких прыжков Феликс предложил пройтись до пляжного бара. Хёнджин, не думая, согласился — лучше, чем провести остаток дня в компании родителей. Тем более что на шезлонге их не было — вернувшись к нему за деньгами и телефоном, Хёнджин никого не обнаружил. В сообщениях было «всё нормально?» и «ой, ты же без телефона», на что Хёнджин в своей лаконичной манере отписал: «всё ок, я у бара». Бар, к которому привёл Феликс, представляет собой небольшую будку, окружённую столиками от пивных фирм и раскладными, местами ржавыми стульчиками. За этими столиками сидят компании и пьют пиво. За стойками — стоят юные парочки, плюс-минус того же возраста, что и Хёнджин, и ковыряются трубочками в коктейлях. — Сколько тебе лет? — спрашивает Хёнджин, ожидая услышать свои предположения голосом Феликса. — Семнадцать. — Семнадцать? — искренне удивляется Хёнджин, не сумев проконтролировать свою мимику: брови взлетают вверх, глаза, наверное, сейчас широко распахнуты. — Выглядишь намного младше. — Знаю, — Феликс смеётся, поворачиваясь к нему и ненадолго останавливаясь. — Если наберу мышечную массу, то буду выглядеть старше, но пока не получается… — Хёнджин замечает, как глухое бессилие рвётся этими словами наружу. «Задел по больному», — думает Хёнджин. — Ты выглядишь хорошо. Я не имел в виду ничего такого! — Я знаю, просто делюсь. У меня все друзья давно уже вытянулись, подкачались, а мне что на тренировки ходи, что радио слушай: ничего особо не меняется. Хёнджин не находит что ответить. Может, потому, что не настроен много рассуждать вслух на английском, а может, потому, что с такими проблемами никогда не сталкивался, чтобы сказать сейчас что-то куда более дельное, чем банальные «понятно» или «потерпи ещё немного». В такие моменты лучше просто промолчать, не корча при этом сочувствующее лицо. А у бара их встречает высокий и улыбчивый парень. У него тоже азиатский разрез глаз. Большой, но ровный нос. Брюнет. Красные пятна от солнца выглядывают из-под чёрной ткани майки. Губы растянуты в приветливой улыбке, в обоих уголках ямочки, как будто он даже рад видеть очередных клиентов. До Хёнджина доходит, что это друг Феликса, лишь, слегка запоздало, тогда, когда они через стойку жмут друг другу руки. Значит, правильно он поступил, протянув тогда Феликсу ладонь, здесь так принято… — Это кто? — спрашивает брюнет после всех приветствий и вопросов «как дела». Звучит это на идеальном австралийском английском. — Это… — Хван Хёнджин, — вставляет, протягивая для знакомства ладонь, Хёнджин. — Бан Чан, — Чан улыбается, сжимая его руку. — Он из Южной Кореи. Мы познакомились сегодня на вышке. — Ох, мне стоит перейти на корейский? — Не стоит, просто говорите помедленнее, — Хёнджину хочется пропустить момент знакомства с ещё одним посторонним человеком — слишком много потрясений за один день, для него это уже потолок. — Хорошо. Что будете пить? — благо, Чан сам переключается на нейтральную тему. — А в Австралии со скольки лет алкоголь? — С восемнадцати, но… — Но вам можно и с семнадцати, — перебивает Феликса Чан. — Тебе есть семнадцать, верно? Хёнджин кивает и начинает медленно читать меню, но вскоре отказывается от этого занятия — названия непонятные, а распознавать алкоголь по ингредиентам та ещё задачка. — Что ты возьмёшь? — спрашивает Хёнджин у Феликса. — «Секс на пляже», — отвечает он без заминки. — «Секс на пляже»? А что туда входит? — Водка, персиковый шнапс, апельсиновый и клюквенный соки, — поясняет Чан, выставляя на стойку всё необходимое для коктейля. — Ликсу я всегда добавляю больше сока и меньше водки. Сделать тебе так же? Предложение выпить алкоголь звучит заманчиво, но Хёнджин понимает, что в жару с одного только коктейля его может хорошо развеселить. А родителям пусть и в радость такой расклад (с его «вечно недовольным» лицом), но употребление без их согласия одобрено точно не будет. — А можно совсем без алкоголя? — Ну, тогда это будет не «Секс на пляже», а просто «Пляж», — смеётся в унисон с Феликсом Чан. — Можешь сначала у меня попробовать, если не понравится, возьмёшь безалкогольный мохито — здесь он лучший. Хёнджин кивает в знак согласия и улыбается вечно улыбчивому Феликсу. И солнце снова слепит глаза. Почему родители оставили полотенце с рюкзаком, но забрали с собой его солнцезащитные очки? Коктейль оказался сладким и горьким одновременно. Хёнджин такое не очень любил — в его вкусе более кислый алкоголь, к примеру, полусухое красное вино «Merlot»; из коктейлей — «Маргарита» и «Хуго». Когда он сделал первый глоток и сразу же скривился, Чан с Феликсом громко засмеялись. Смех Феликса был звонче и громче, во всей какофонии звуков (разговоры других отдыхающих и шум морской волны) он не потерялся. Как звон колокольни, доносящийся до людских ушей даже сквозь непроглядный мрак и густой дым свечей. В этот момент Хёнджин почему-то подумал, что не хочет, чтобы этот яркий невинный парень стал таким же, как его друзья: с вечно недовольным лицом и ровными, неподвижными губами. — Где ты живёшь? Они идут вдоль береговой линии, держа в руках одноразовые стаканчики с безалкогольным мохито. В закатном солнце обгоревшие щёки Феликса выглядят совсем пунцовыми. А Хёнджин невольно на них засматривается, почти не думая о том, что слишком быстро закрутилось и развилось их знакомство. — В десяти минутах ходьбы от парка с собаками. — Парк для выгула собак? — Да. — У тебя есть собака? — Да, маленькая, — Хёнджин берёт свой коктейль в левую руку и достаёт из кармана телефон. Открывает галерею, быстро находя в ней папку с сотней фотографий Кками. — Вот, это мальчик, его зовут Кками. — Какой хорошенький, — Феликс мило поджимает губы, перенимая из его рук телефон; листает фотографии, рассматривая каждую с неподдельным трепетом. — Давай я тебя проведу? Можем вместе с твоим Кками погулять. — Погуляем, но точно не сегодня — мои родители хотят поехать в какой-то крутой ресторан, — Хёнджин делает глоток. — Хорошо, я не настаиваю, — Феликс возвращает ему телефон. — У нас сейчас тоже каникулы, я на пляже почти каждый день. Ваш шезлонг зафиксирован за вами? — Можешь повторить, пожалуйста? — Хёнджин ненавидит повторять эту фразу — ненавидит заставлять других повторять, — однако с Феликсом этого гнёта почти не остаётся. Наверное, потому, что Феликс как никто другой понимает все трудности изучения иностранного языка. — Тот шезлонг принадлежит вам? Вы его забронировали на всё время пребывания? — А… Думаю, что да. — Хорошо, я завтра подойду после обеда. Если нет, то ищи меня на вышке. Хёнджин кивает и открывает чат с матерью. Она коротким сообщением говорит, что забрала с пляжа вещи и поехала с отцом домой. В принципе, как Хёнджин и ожидал. Пока они шли к его дому, Феликс провёл Хёнджину небольшую экскурсию. Интересного он почти не узнал, однако очень сильно напрягал слух, чтобы не перепутать пекарню с аптекой. Позволял себе иногда уточнить, чтобы не додумывать вместо нужных слов неверные. Так незнакомец, показавшийся из-за своей приветливой улыбки и дружелюбного тона странным, узнал его место проживания и даже познакомился с матерью. Хёнджин думал, что лучше так, лучше он будет днями зависать с незнакомым парнем, чем постоянно вариться в деструктивных чувствах и эмоциях; в вечном чувстве тошноты и немом желании сбежать ото всех подальше. А вечером, когда они сидели всей семьёй в ресторане, Хёнджин прокручивал в голове позорные моменты сегодняшнего знакомства. Думая об этом, он не чувствовал тяжести в желудке и беспричинной вязкости слюны — значит, что контакт с Феликсом ни в коем случае нельзя потерять, иначе сойдёт здесь за три недели с ума.

***

— А вот это пирс, утром на нём было не так много людей. Пройтись? — Не, — сухо отрезает Минхо. — Пирс как пирс, ничего особенного. — Как скажешь, — Хёнджин поворачивает телефон в сторону вышки. Она всего в нескольких метрах от него — камера не захватывает изображение полностью, поэтому Хёнджин делает несколько шагов назад, прижимая телефон к груди. — Ты прыгал? — сразу воодушевляется Чанбин, наконец-то откладывая в сторону палочки: всё время, что Хёнджин показывал окрестности, он жевал лапшу и никак не комментировал импровизированную «экскурсию». — Да, с верхнего трамплина, — Хёнджин гордо обводит его пальцем и, уже совсем не гордо, вспоминает, с каким позором прошёл его первый прыжок оттуда; друзьям ничего не говорит — будут смеяться. — Крутяк, а сколько там метров? — Пять, в среднем три, а в нижнем один. — Ты и с них прыгал? — теперь молчит Минхо, пялясь то на тарелку с лапшой, то на палочки под его ладонями. — Не-а, я сразу на верхний пошёл. — Засними видео, как будешь прыгать. У тебя ведь есть водонепроницаемая камера? — Я оставил её в Корее, — врёт не стесняясь Хёнджин. Камера лежит дома, в чехле на дне рюкзака. Просто он не хочет, чтобы его новый знакомый попал в кадр, а прыгать без него — уже и невесело как-то. — Реально? Ну ты и лох… Хоть бы подводный мир для нас заснял, — глаза Чанбина прячутся под свисающей челкой, слышится тихий цок. Хёнджин отводит взгляд в сторону и видит в этот момент несущуюся к нему на всех скоростях светлую макушку. — В общем, это пока что всё. Если будет что-то ещё, то я, наверное, выложу в Инстаграм. Посмотрите сами. — Куда так торопишься? — Чанбин наверняка изгибает бровь, но за чёлкой и размазанными пикселями этого не видно. — Родители, — для убедительности Хёнджин делает недовольное лицо и косится в сторону. — Пока, — и кладёт трубку, так и не дав друзьям что-то сказать. — Привет! — Феликс останавливается в метре от него. Сразу же сбрасывает с плеча сумку и упирается руками в колени, тяжело дыша. Хёнджин смотрит на него в недоумении, но «странный» так и не мелькает в голове — вчера исчерпал весь лимит по его употреблению. А ещё вспоминает, с каким тупым видом объяснял, откуда собирается прыгнуть. — У тебя был видеозвонок, да? Я не отвлёк? — Привет, нет, всё окей. Я им всё уже показал, — Хёнджин равнодушно машет рукой и прячет в кармане плавок телефон. Натягивает на глаза солнцезащитные очки, чтобы не слепило — сегодня не забыл, заранее подумал. — Как ты нашёл, что я здесь? — Легко, — Феликс выпрямляется, машет рукой, мол, «проще простого» и улыбается своей лучезарной улыбкой. — Я шёл к твоему шезлонгу, вижу: ты под вышкой с телефоном стоишь. Я ещё подумал, что ты просто интернет ловишь. Хотел подсказать, что на баре он лучше… — Понял. Что в сумке? — Хёнджин заинтересованно смотрит на сумку-почтальонку. Она у Феликса интересная: прикрепленными к собачке свисает несколько брелоков с цыплятами, на карманах рисованные стойким маркером эмодзи, а сама сумка состоит из разных ярких тканей, словно вручную слепленная. Феликс замечает его интерес, улыбается шире, оголяя весь верхний ряд зубов. — Скажи, мило? Это моя младшая сестрёнка сшила, — он довольно поднимает сумку, бережно отряхивает её от песка и вешает обратно на плечо. — У тебя есть ещё и младшая сестра? — Да, её зовут Оливия. Ей в этом году тринадцать исполнилось. — Понятно. — А у тебя есть братья или сестры? Я как-то не спросил. — Нет, я единственный ребенок в семье. И мысленно Хёнджин добавляет: «На остальных у моих родителей точно не хватило бы времени». — Понятно. В общем, к сумке, — Феликс расстёгивает замок, осторожно смахивая в сторону брелоки, и достаёт маску для ныряния. — В тридцати минутах ходьбы отсюда есть очень крутое место. Тебя родители со мной отпустят? Я очень хочу, чтобы ты это увидел. — Ты понравился моей маме, так что с тобой теперь хоть на другой край Австралии, — Хёнджин криво улыбается, продолжая смотреть на сумку, словно она — панацея от всего скопившегося за долгое время. Впервые в нём просыпается утерянный детский азарт, хотя технически Хёнджин всё ещё ребёнок, который должен испытывать его постоянно; впервые Хёнджин шутит не потому, что пытается показаться не слишком унылым, а потому, что действительно хочет пошутить. Может быть, этот отпуск не будет походить на все предыдущие, прошедшие в кабинках туалета под громкий гул музыки из наушников?.. — Тогда пошли, — Феликс суёт маску назад в сумку и подзывает Хёнджина рукой. Вскоре, когда Хёнджин замедляется и начинает отставать, хватает его за запястье, словно привязывая к себе, чтобы ни в коем случае не потерять. — Ты чего? — рассеянно спрашивает Хёнджин, но руку не одёргивает. Вообще, ему кажется, что теперь он не сможет её мыть — в последний раз, не считая вчера, его так держал отец; это было четырнадцать с лишним лет назад — настолько давно, что позабылось, стало чем-то затерянным и похороненным в далёком, раннем детстве. — Ой, прости… — Нет! Держи! Его щёки наливаются краснотой из-за жары и напора, с которым он пытается успеть за шустрым Феликсом. Хёнджин отводит взгляд, чтобы не спутали со смущением — Феликс поворачивается, неуверенно улыбнувшись. В полном молчании они пересекли береговую линию и пешую зону вдоль дороги, вскоре выйдя на полупустую трассу. Когда за двадцать минут ходьбы мимо проехала всего одна машина, Хёнджин на секунду задумался о том, что слишком быстро доверился незнакомому парню, который, может, сейчас ведёт его, чтобы убить подальше от людских глаз. Но эти мысли он быстро пресёк: как человек, носящий сумку, сшитую младшей сестрой, и украшенную брелоками-цыплятами, может быть способен на такое? И оказывается правым в своих мыслях: Феликс приводит его к обрыву, под которым виднеется белоснежный чистый песок, вода цвета «Blue Curacao» и деревянный пирс. Наверху гуляет ветер, треплет распущенные волосы и освежает после того пекла на трассе. Хёнджин отпускает руку Феликса, стягивает со своей резинку и небрежно завязывает самый длинный слой волос. Делает несколько шагов к краю, замирает, боясь упасть — под ногами не меньше пятнадцати метров. — Хочешь, чтобы я тебя сфотографировал? У меня есть Полароид, — Феликс быстро расстегивает сумку, со всё тем же трепетом убирая в сторону брелоки, и достаёт небольшую розовую камеру. — Я одолжил её у сестрёнки. Дома у меня есть несколько коллекционных камер, но они тяжёлые и занимают много места… — Давай, — Хёнджин осторожно разворачивается к нему и садится на корточки, позируя. Так на его руках появилось пять фотографий. Четыре, на которых он улыбается и корчит непонятные рожицы, и одна, где на переднем плане Феликс, а на заднем — он сам. Вниз они спускались по протоптанной резкой тропинке. С каждым шагом вниз на огромной скорости уносились камушки, напоминая: так же могут упасть и они. Хёнджин был осторожнее всего, ведь, очевидно, Феликс знал местность лучше и шёл увереннее, особо не опасаясь за свою жизнь. Так, всего через пять минут стараний и сосредоточенности они оказались на абсолютно безлюдном живописном пляже. — Я хочу начертить это, — всё ещё не веря в реальность происходящего, говорит Хёнджин. — Нарисовать, ты имеешь в виду? — Да. — Вау, ты рисуешь? Покажешь? — глаза Феликса загораются интересом; он подходит ближе к Хёнджину, рассматривая его так, словно всё нарисованное должно находиться прямо на нём — на каждом открытом участке тела. Хёнджин ёжится под этим взглядом и ныряет рукой в карман за телефоном. — Твой телефон с собой? — Да, а что? — Феликс наклоняется к сумке и достаёт из внутреннего кармашка на молнии небольшой смартфон в красном чехле. — Я дам тебе свой Инстаграм, посмотришь рисунки там, — Хёнджин открывает страницу своего профиля и передаёт телефон Феликсу; он начинает вбивать его ник в поисковую строку. — Так неинтересно, — Феликс нажимает кнопку «начать следить» и вместе с этим делает наигранно-обиженное лицо: дует губы, сужает немного глаза и хмурится. С таким выражением Феликс выглядит забавно, почти смешно. Хёнджин улыбается. — Почему неинтересно? — Принесёшь свои рисунки в следующий раз? Я хочу вживую их увидеть. — Я только начал свою тетрадь, там ещё не очень много рисунков… — Хёнджин чешет затылок, отводит к океану взгляд. Где-то вдалеке плывёт круизный лайнер, он выглядит как небольшая полоска, но на опыте путешествий с родителями Хёнджин точно знает, как много людей подобный лайнер в себя вмещает и сколько примерно бассейнов, ресторанов и магазинов там есть. — Принеси, — настаивает Феликс, стараясь держать серьёзное лицо — и Хёнджин не выдерживает: с губ слетает тихий смешок, уголки ползут к ушам. — Я неубедительно говорю, да? — Феликс расслабляется, давит наружу улыбку. — Убедительно. Я принесу в следующий раз. Обещаю. — Если пообещал, то теперь ты просто обязан её принести. Ничего больше не говоря, Феликс идёт к деревянному пирсу. По камням, как по ступенькам, забирается на него и оставляет на самом краю сумку. Сбрасывает с ног шлёпанцы, стягивает через голову футболку и оставляет рядом с сумкой свой телефон. Достаёт полотенца, кладёт чуть поодаль от края, затем вытаскивает и маски. Одну протягивает Хёнджину, с другой — наклоняется к воде, чтобы смыть скопившиеся между резиновыми складками песок и соль. Хёнджин делает то же самое, осторожно удерживаясь за мокрые дощечки. — Не забудь фотографии и телефон выложить. — Ага, — Хёнджин сразу же выкладывает фотокарточки рядом с сумкой, а сверху смартфон, чтобы не улетели. Солнцезащитные очки остаются лежать там же. — Умеешь надевать маски? — Думаю, справлюсь сам. — Сначала можешь посмотреть, как это делаю я, а потом сам попробуешь. Маску важно надеть правильно, иначе будет заходить вода. Смотри, — Феликс натягивает крепление себе на голову, опускает маску на нос и глаза и поправляет резинку на голове, приглаживая волосы. Залезает пальцем под маску и разглаживает складки на щеках. — Можно поправить, если где-то давит, — Феликс дышит через рот, говорит изменённым глубоким голосом. Хёнджин серьёзно кивает и не спеша надевает маску. Как Феликс и посоветовал, он разглаживает кожу на щеках, поправляет сзади резинку и позволяет сделать контрольный осмотр; обойдя Хёнджина по кругу, Феликс показывает большой палец вверх и кивает с улыбкой. — Сначала задерживаешь дыхание, а потом прыгаешь, понятно? Хёнджин молча кивает, дыша теперь, как и Феликс, через рот. Осталось только язык высунуть, чтобы выглядеть совсем как Кками. Первым ныряет Феликс. Вытянув руки вперёд, он прыгает «дельфинчиком» и сразу же выныривает, убирая с лица волосы. Хёнджин, чуть помедлив, окунается следом за ним. После жары на трассе вода кажется ему ледяной, но тело привыкает к смене температур быстро, и вскоре ненавязчивое желание вскарабкаться обратно на пирс сменяется блаженным успокоением. Вынырнув, Хёнджин подплывает к Феликсу и вытягивает из воды поднятый большой палец, мол, «всё отлично». Феликс делает то же в ответ, улыбается; Хёнджин щурится — без солнцезащитных очков иначе не получается. Когда они ныряют во второй раз, плывя к скалам по правую руку, у Хёнджина перехватывает дыхание. Не потому, что он специально задержал его для погружения, а потому, что под водой оказывается действительно красиво: огромные камни покрыты зелёными водорослями, а над ними плывёт стая маленьких серых рыбок. В направлении океана растут кораллы почти всех цветов радуги, не хватает только жёлтого и оранжевого. Но картину дополняют другие живые существа, например, рыбы. Их здесь огромное количество: и полосатые, и в пятнышко, и однотонные фиолетовые, переливающиеся под слабым свечением солнца в воде. Феликс, проплывающий под носом Хёнджина, со своими блондинистыми длинными волосами выглядит в этот момент, как один из морских обитателей. Хёнджин даже на секунду задумывается: если бы Феликс был мифическим существом, то каким именно? Русалкой или сиреной? — Это невероятно! — кричит Хёнджин, едва они выныривают, и смахивает с лица чёлку. — Я знал, что тебе понравится, — Феликс довольно хихикает и хитро щурится; на щеках танцуют веснушки, в уголках губ образовываются небольшие ямки. — Почему здесь нет людей? — искренне интересуется Хёнджин, глядя то на Феликса, то на рыбок у себя под ногами. До дна — плюс-минус шесть метров, дыхания не хватит, чтобы дотянуться. А жаль, ведь там находится всё самое интересное: оранжевые морские звёзды, о которых Хёнджин только вчера подумал; разных размеров и форм ракушки, одна точно с его ладонь. — Неделю назад сюда с поля приползли чёрные змеи. Об этом месте и так немного людей знали, а после этого случая даже те разбежались. Но недавно их забрали змееловы, так что здесь теперь безопасно. — Понятно. Поплыли дальше? — Поплыли, — Феликс громко набирает ртом воздух и ныряет; Хёнджин делает то же самое. Так прошло около получаса. Они переплыли за скалу, осмотрели и ту часть подводного мира. Совсем изолированная от цивилизации, чувствующая свободу, между кораллами там плавала огромная черепаха. Подобраться к ней близко не получилось — вынырнув из-под воды, Феликс объяснил, что для их же безопасности лучше держать дистанцию минимум в пять метров. А, когда они вернулись к пирсу, их ожидало небольшое потрясение: почти все вещи, оставленные ими, исчезли. Первое предположение — украли, но кто бы стал воровать одежду и полотенца, не забрав при этом телефоны? Второе — унесло ветром, и этот вариант оказалось верным: посмотрев под дощечки пирса, они заметили все свои вещи всего на глубине четырёх-пяти метров. — Слишком глубоко, говно… — Хёнджин косится на подводную маску рядом со своей рукой, а затем на свои солнцезащитные очки, шлёпанцы и одежду. — Твои родители случайно не профессиональные дайверы? — спрашивает с искренней наивностью Феликс. С чего бы его сеульским родителям, выросшим и прожившим всю свою жизнь в бетонных джунглях, профессионально заниматься дайвингом?.. — Нет, к сожалению. — Тогда реально… — Феликс замолкает и, чуть помедлив, тихо добавляет: — Говно… Слушай, давай я нырну, а ты меня подстрахуешь? — Что? — Хёнджин таращится на Феликса, словно не до конца осознавая, что только что услышал. А когда наконец-то понимает, то открывает глаза настолько широко, насколько вообще может. — Ты сумасшедший? — Идти по трассе в одних плавках такой себе вариант. — Боже… Ладно, но если почувствуешь, что больше не можешь, то оставляй как есть. Я тоже могу потом попробовать достать. — Хорошо. Как только я оказываюсь на поверхности, ты забираешь из моих рук вещи и держишь меня. Ты ведь можешь плавать с дополнительной нагрузкой? — голос Феликса становится глубже. Лучшее описание для него — морское дно. Так, по крайней мере, думает в моменте Хёнджин. Улыбчивый и даже чересчур наивный Феликс за мгновение становится до невозможности серьёзным — «обаятельный» не то прилагательное, которое Хёнджину кажется подходящим; подходящее — кажется странным для двухдневного знакомства. Собравшись наконец-то с мыслями, Хёнджин молча кивает и синхронно с Феликсом натягивает на глаза маску. Когда Феликс погружается в первый раз, сердце Хёнджина замирает от страха. Осознание того, что вещи лежат слишком глубоко и Феликс далеко не профессиональный дайвер, накрывает его огромной волной. Что, если на такой глубине у Феликса упадёт давление? Что, если не успеет всплыть и глотнёт воды? Сможет ли Хёнджин нырнуть за ним, а потом привести в чувство? Все эти тревожные мысли улетучиваются, когда Феликс всплывает на поверхность, держа в руке его футболку. Хёнджин сразу же хватает его под мышку, забирает вещь из рук и, удерживая на плаву их двоих, смотрит на то, как жадно Феликс глотает воздух. — Всё окей? — уточняет Хёнджин, закидывая на пирс мокрую футболку. — Да, но сложно. Я не смог с первого раза её ухватить. Но всё нормально, я могу продолжать. — Хорошо, — Хёнджин неохотно отпускает Феликса, всё ещё боясь, что тот может утонуть. Думает: «Утонуть — как страшно звучит это слово». Так, приложив немало усилий, Феликс вытянул на поверхность и его шорты. Затем — достал свою одежду и шлёпанцы с полотенцами. Всё это время Хёнджин упорно старался не думать о том, как устал сам — Феликсу тяжелее, он был вынужден задерживать дыхание, терпел давление на глубине и доставал унесённые по их общей невнимательности вещи. И всё это время Хёнджин старался не думать много о том, какими тонкими становились талия и руки Феликса на фоне собственных; старался не думать много, когда Феликс, вытянув разом два тяжёлых полотенца, обессилено уткнулся ему в плечо. И о том, как ёкало и сжималось за него сердце, — тоже старался не думать. — Не… — Феликс жадно глотает воздух и с силой сжимает руками Хёнджина, царапая ему плечи; Хёнджин молча терпит, сцепив зубы — обязан, иначе совесть не позволяет. — Не могу больше. Посмотри, там осталось ещё что-нибудь? Хёнджин наклоняет голову вниз, напрягает зрение и видит безвольно плавающие по песчаному дну очки. — Там мои солнцезащитные очки… — Говно. Сейчас… Минутку… Я отдохну и нырну за ними. — Оставь, — Хёнджин раздосадованно смотрит на вещицу, стараясь не показывать своих эмоций ярко. Жалко до безумия, всё-таки именно эти очки он любил носить больше всех остальных, но сил, чтобы достать их, нет больше ни у кого. — Родители… — Хёнджин на мгновение запинается — он не любил просить что-либо у родителей. — Мои родители купят новые. — А что за марка очков? — «Versace». — Дорогие… — Не переживай, у меня есть запасные, — Хёнджин пытается приободрить его, хлопает ненавязчиво, в унисон с плеском волн, по спине. — Эти очки стоят, наверное, дороже всех наших вещей вместе взятых. Я достану их. — Ты не должен. — Хочешь попробовать сам? — Феликс убирает одну руку с его плеча, постепенно — начинает самостоятельно удерживать себя на воде. — Я устал. И ты тоже — устал. Оставляй. — Достану. Феликс громко задерживает дыхание и ныряет, не давая Хёнджину возможность возразить. Хёнджин смотрит вниз, внимательно следя за Феликсом, и готовится в случае чего поплыть за ним; он возится на дне, пытаясь ухватиться за ускользающие из пальцев очки. Проходит почти минута, прежде чем Феликс уверенно хватается за них и, вытянув к верху руки, спешит вынырнуть. Хёнджин не дышит, не может позволить себе такой роскоши. Выдыхает вместе с Феликсом, когда крепко обнимает его обмякшее тело. Очки почти ускользают из тонких пальцев, приходится в спешке перехватить их и надеть на голову поверх маски. — Думал… — Феликс не может дышать в попытках высказаться. Хёнджин перебивает его: — Нет, сейчас дыши, скажешь потом, — и продолжает обнимать, крепко прижимая к себе свободной рукой. Убирает с его лица мешающие волосы, помогает стянуть надоевшую маску и закинуть её на пирс. Вскоре, убедившись, что Феликс может самостоятельно держаться на воде, Хёнджин залезает на пирс и, держа за руку, затягивает следом Феликса. — Я думал, что задохнусь, — наконец-то говорит Феликс и ложится на пирс спиной, как морская звезда. Улыбается во все зубы, хрипло смеётся. У Хёнджина улыбка возникает сама собой. — С меня сегодня коктейли. — Вот как, — Феликс поворачивает к нему голову, кривит хитро улыбкой. — Я… — дальше этого «я» Хёнджин не понимает, щурится, пытаясь сложить у себя в голове слова. — Я не понял. Что? — Я заставлю тебя сдержать это, — медленнее повторяет Феликс. Хмурится, размышляя. — Ловлю тебя на слове, — уже на корейском. — А… Понял. Хорошо. Хочешь ещё полежать или пойдем? Какое вообще сейчас время? — Хёнджин хватается за свой телефон, удерживая одной рукой фотографии, и нажимает на экран. — Пол шестого уже. — Ого, долго я вещи вытягивал, — Феликс нервно смеётся, прячет лицо в руках и, кряхтя, садится. — Да, лучше уже пойти. Идти тридцать минут, это отнимет ещё больше времени. Когда они — потные и уставшие — пришли к бару, Чана там не оказалось — его смена закончилась ровно полчаса назад. Для них двоих, желающих лишь пропустить по одному коктейлю, это значило, что придётся обойтись безалкогольным «Мохито». — Ты говорил, что у тебя сейчас каникулы, верно? — Да. — Это у вас считается летними или зимними каникулами? Как долго они длятся? — Хёнджин вальяжно разваливается на стареньком ржавом стуле и обхватывает губами трубочку, делая глоток. — Сейчас у нас летние каникулы, как бы странно это ни звучало для иностранцев. Они начинаются приблизительно шестнадцатого декабря и длятся по двадцать восьмое января, осенние каникулы — с седьмого по двадцать третье апреля, зимние — с первого по семнадцатое июля, а весенние с двадцать первого сентября по восьмое октября. Так, по крайней мере, в этом году. Хёнджин хмурится, медленно вертя между пальцев трубочку, и озадаченно смотрит на Феликса; он не выдерживает — отводит взгляд, громко-громко смеясь. — У тебя такое серьёзное лицо, я не могу! Хёнджин смотрит на него исподлобья, хмурится ещё сильнее — солнце слепит, солнцезащитные очки — заляпаны, а тряпочки для них с собой нет. Интересно только, что солнце находится за спиной и светит не в его, а в лицо Феликса. — А у вас как с каникулами? Ну, не молчи, скажи хоть слово! — Феликс продолжает смеяться, показательно топая пятками — настолько усердно, что песок разлетается по сторонам и попадает в шлёпанцы Хёнджина. — Сейчас у меня зимние каникулы, они, как у вас летние, длятся с декабря и до конца января. Правда, у нас зимние каникулы короче, они начинаются на неделю позже. Весенние каникулы в перерыве между первым и вторым семестрами, это плюс-минус конец февраля. Летние каникулы у нас с конца июля до конца августа, а осенние происходят в сентябре, но точных дат никогда нет — всё зависит от Чусока, он у нас по лунному календарю празднуется. — Как интересно… — Феликс сосредоточено смотрит на него. Теперь смеётся Хёнджин — как будто увидел своё отражение с какой-то непонятной смешной рожицей. — А что это за праздник? Чу-сок, ты сказал? — Феликс разжёвывает слоги жвачкой, смотрит куда-то вверх и дует немного губы — последнее и является единственным, что отличает его выражение лица от его, Хёнджина. — Это… — Хёнджин замолкает, подбирая подходящие слова и сравнения, чтобы объясниться; озаряется, расслабляя лицо, когда вспоминает о том, что если не все, то по крайней мере многие англоязычные знают: — Это корейский праздник урожая, как День благодарения в США! — А, я понял. У нас в Австралии нет Дня благодарения, если что, но есть фестиваль вина и еды в Маджи — это в Новом Южном Уэльсе, то есть в нашем штате. От Сиднея это где-то четыре часа на машине, на общественном транспорте чуть дольше, может, пять часов… В общем, этот фестиваль длится две недели, с середины сентября и порой до начала октября. Где-то в это же время начинаются весенние каникулы. — Ты был на этом фестивале? — Да, буквально пару месяцев назад с Рэйчел. — Прикольно, а что на этом фестивале вообще происходит? — Ох… — Феликс смеётся, пытаясь то ли подобрать слова, то ли не захлебнуться в приятных воспоминаниях. — По большей части это просто легальная… — Что, прости? Я не совсем понял. — Ну, как бы объяснить… Вечеринка с большим количеством алкоголя, как его на корейском… — Феликс щёлкает пальцами одной руки, пальцами другой — барабанит по столу. — Пьянка? — неуверенно уточняет на корейском Хёнджин. — Да, именно! В общем, этот фестиваль — легальная и более-менее культурная пьянка, но это только до десяти вечера, потом от «культуры» не остаётся почти ничего. Если успеешь вначале на дегустацию вин — а их там нереально много, — то будет очень весело. На ярмарке проводят мастер-классы по приготовлению еды из местных ингредиентов, после мастер-класса можно заказать у кого-то из поваров покушать. Для туристов проводятся целые винные экскурсии, то есть полностью рассказывают историю каждого представленного вина — это не особо интересно, на самом деле. А на ярмарке можно купить местные продукты. Молочка там просто пальчики оближешь! И ещё уличная музыка! До десяти вечера это просто невероятно, после десяти вечера — все музыканты спиваются, а словить с ними один вайб довольно сложно и лучше даже не пытаться. На миг в Хёнджине вспыхивает желание поехать туда, в Маджи, чтобы увидеть воспроизведённую его воображением картинку вживую, своими глазами. Эта вспышка угасает, когда Хёнджин понимает за раз две вещи: первое — что раньше он не любил подобные мероприятия, и второе — что фестиваль был два с лишним месяца назад — всё безвозвратно пропущено. — Захотелось на фестиваль, правда? — Феликс хитро щурится и, кривя улыбкой, обхватывает губами разноцветную трубочку. — Правда, — Хёнджин смотрит на дно своего опустевшего стакана — выпил всё, пока Феликс рассказывал о фестивале, — и ковыряет раскисшей трубочкой мяту с лимоном. — Тебе нужно в туристическое агентство, — легко шутит, вкрадчиво отрывая от стаканчика глаза и поднимая их на Феликса. Он смеётся. — Почему же? — Чтобы продавать людям самые дорогие туристические пакеты. И добавляет мысленно: «Ты умеешь расположить к себе людей и склонить их к своему мнению». — Не-е-ет, — Феликс показательно хмурится и дует немного губы; вытягивает вперёд указательный палец, машет им в разные стороны. Хёнджин же заливается смехом. Совсем как маленький ребёнок, с которым играют в прятки ладошками. — Это как-то нечестно. — Почему нечестно? О фестивале ты рассказывал очень честно! Ты говорил о плюсах и минусах, тем не менее склонил меня к мысли, что нужно будет побывать на этом фестивале. — Хм-м-м… — На туристическом бизнесе, особенно у вас в Сиднее, можно получать хорошие деньги. Задумайся над этим, — Хёнджин стучит указательным пальцем по своему виску и встаёт с места, хватаясь за лежавший на столике телефон. — Тебе снова «Мохито» или хочешь что-нибудь другое? — Возьми, пожалуйста, «Куба Либре». — Хорошо. — Спасибо! Как и обещал, ему Хёнджин принёс безалкогольный «Куба Либре», а себе, тоже для разнообразия, взял безалкогольный коктейль «Пина Колада». Пока Феликс рассказывал ещё что-то о своей школе и друзьях, Хёнджин молча колупал зубочисткой пену коктейля, пытаясь нарисовать на ней кенгуру. Когда Феликс, увлечённый болтовнёй, обратил на его старания внимание, рисунок был уже готов. — Вау, ты даже на пене рисуешь! Можно я сфотографирую? Можно? И Хёнджин неловко пожал плечами, смущённый такому повышенному вниманию к своим, как ему всегда казалось, каракулям. Так в его и Феликса ладонях появилось по одной фотографии коктейля с кенгуру на пенке. Когда Хёнджин вернулся домой, пряча за спиной фотографии из чужого Полароида (положить их в карманы плавок — обречь на уничтожение), родители как раз собирались в ресторан. Не став донимать его расспросами, мать сухо уточнила, как прошёл день и планирует ли Хёнджин с ними кушать. Хёнджин махнул рукой, мол, «хорошо», улыбнулся даже и пошёл в душ со словами «я устал, погуляю с Кками и пойду спать». После прогулки с Кками Хёнджин лёг полистать ленту. В директе светились непрочитанными несколько сообщений. Перейдя по ним, Хёнджин понял, что они были от Феликса, а в них — по несколько простых слов: «завтра в обед» и «на вышке». Читая их, Хёнджин не мог сдержать рвущуюся наружу улыбку.

***

На следующий день встретиться не получилось. Как и через следующие несколько дней — родители внезапно решили, что кроме отдыха на пляже им ещё и нужны скучнейшие экскурсии по Сиднею. Хёнджин в этой ситуации права голоса не имел — его просто разбудили в восемь утра и поставили перед фактом: он едет на экскурсии с ними. Он же перечить не стал. Просто написал Феликсу, что на их место встречи не придёт. За несколько дней экскурсий Хёнджин сделал пару новых фотографий с картинами из музеев и похудел на килограмм-два — чувство тошноты, покинувшее его на те два дня с Феликсом, вернулось, отобрав любую возможность покушать. Хёнджин к этому привык, давно привык. Носился везде (и даже внутри музеев) с наушниками, глуша это отвратительное чувство музыкой. Помогало немного. А потом они пришли на пляж. Родители пусть и поругались из-за мелочей в машине, но продолжали делать вид, будто всё в порядке. Пока Хёнджин сидел на шезлонге и рисовал, прячась от палящих лучей, родители пошли плавать. — Привет! О-о-о, рисуешь? Бодрый голос за спиной заставляет Хёнджина вынырнуть из размышлений и стянуть, откладывая в сторону, наушники. — А… Да, я решил чем-то заняться, пока родители плавают. — А с ними поплавать? — Феликс садится на край шезлонга, щурится — там, где сидит он, не лежит тень зонтика. — Не люблю и не хочу. Садись ближе, сгоришь сейчас, — Хёнджин убирает пенал себе за спину и двигается вбок, освобождая для Феликса место. — Вы не очень хорошо ладите, верно? — Скорее, мне с ними неинтересно, — Хёнджин рисует несколько резких линий, корректирует их затем клячкой. — Я понял. Прости, что лезу не в своё дело. Я порой говорю и спрашиваю лишнее. В такие моменты лучше сразу одёргивать меня, а то могу увлечься… — Всё правда в порядке, ты ничего лишнего не спросил! — Хёнджин переводит на него взгляд, боясь, что мог ввести такой своей реакцией в заблуждение. — Порой я веду себя немного отчужденно, не воспринимай это… Э-э-э… Как бы сказать? Не воспринимай это, будто это твоя вина, да… Ах, прости, мой английский ужасен, — Хёнджин прячет нижнюю часть лица за скетчбуком и пытается прийти в себя; сердце бьётся, как рыба на суше, — рвётся обратно, к своему воздуху, к своему привычному существованию — туда, где ему спокойнее всего. — Эй, ты чего? — Феликс округляет глаза, спешно заводит руку за спину и гладит ею напряжённые мышцы. В них сейчас словно свинец налит — не сдвинуться с места. И сердце бьётся быстрее, вот-вот выпрыгнет из груди. — У тебя просто прекрасный английский! Многие иностранцы, живущие в Австралии по несколько лет, говорят вдвое хуже! — Ты прав. Прости… Смотри, — Хёнджин быстро находит, как перевести тему разговора — отстраняется от скетчбука, поворачивает его страницей к Феликсу. — Это место, где мы были. Ты ведь хотел посмотреть. — Можно? — Феликс неуверенно перемещает руку на скетчбук. Хёнджин кивает в знак согласия. — Вау, у тебя такой необычный стиль. — У меня нет стиля. Я просто рисую, как чувствую, — всегда по-разному. — Вау, это очень круто! Ты мог бы стать хорошим художником и продавать свои картины за тысячи долларов. — Это много? Я не очень хорошо ориентируюсь в местной валюте. — Тысяча долларов — это охуеть как много. — Я планирую поступать на дизайнера интерьера. Моя мама работает в этой сфере. Это… достаточно интересно. — Ого, ты уже определился со своей профессией? — У меня не особо много вариантов, — Хёнджин смеётся, запуская в чёлку пятерню. — Кроме как рисовать, я ничего не умею. Один раз ко мне в магазине подошёл мужчина и дал визитку компании, что-то связанное с айдольством, но это однозначно не моё — даже пробовать не стал. — Очень зря! У тебя очень красивая внешность, тебе бы это подошло. — Кроме внешности, нужно ещё что-то из себя представлять, — Хёнджин снова смеётся, смотрит на улыбчивого Феликса, а в голове набатом звучат его слова: «У тебя красивая внешность». Говорил ли ему кто-то подобное раньше? Говорил ли кто-то подобное с той теплотой, которую в эту фразу вложил Феликс? — Мог попробовать. Такой шанс упустил… — У меня где-то есть визитка. Могу отдать её тебе, если хочешь. — О-о-о нет, вот мне с моим корейским точно не стоит туда лезть. — А чем ты тогда хочешь заниматься? — Мне нравится заниматься волонтерством. Когда у меня есть подработка, я перевожу на разные фонды небольшие суммы. Где-то по пять-семь долларов, это правда немного. Во время каникул я стараюсь ездить на волонтерские акции. Но это добровольно, за это не платят, поэтому нужно искать прибыльную работу и зарабатывать реальные деньги. Здесь уже сложно. Меня пугает взросление, пугают ответственные профессии: всё, что связано с медициной, законом и финансами. Мне кажется, что я не могу взять на себя такую ответственность, потому что, если где-то ошибусь, это будет иметь большие последствия. Я не хочу, чтобы от моих решений зависела чья-то жизнь. Хочу, чтобы мне было вечно семнадцать! Когда всё, что тебя заботит, это на какой пляж пойти, какой коктейль выбрать и какие брелоки надеть на сумку. Хёнджин внимательно слушает, понимая переживания Феликса лишь отчасти — раньше о таком никогда не задумывался, а с профессией определился в тринадцать лет, когда щёлкал с друзьями орехи на перемене. И, смотря на Феликса, ему снова меньше всего хочется, чтобы он менялся; чтобы становился взрослым и чтобы реальность топтала его радужный весёлый мирок каждым новым днём. — Мне понравился твой вариант с турагентством. Я хорош в географии, знаю много о разных странах. Это тоже ответственная работа, но на фоне врача-педиатра или прокурора выглядит не так страшно. — А я говорил! Задумайся обязательно! Хёнджину хочется обнять его, похлопать по спине и сказать, что он, Феликс, обязательно со всем справится, что всё будет хорошо — с такими людьми только так и должно быть. Но он просто улыбается и щурится, пряча за ладонью-козырьком глаза. — Не хочешь на вышку? — не оглядываясь, Феликс указывает большим пальцем в её сторону. — Давай, только мне нужно нанести СПФ. — Точно! Можешь посмотреть, не обгорела ли у меня спина? — Феликс суетливо елозит на шезлонге, закидывает на него ноги и поворачивается к Хёнджину спиной. Когда он убирает со спины волосы, Хёнджину хочется не то рассмеяться, не то нанести заживляющую мазь. — Что там? Всё плохо? — Твоя спина… Она красная. Ты как рак. — Ну почему это происходит со мной? — Феликс раздосадовано обнимает колени, судя по голосу — недовольно дует губы. — Потому, что у тебя светлый тон кожи. Нанести тебе сейчас крем? — Хёнджин достаёт из родительской сумки небольшой тюбик, с отметкой «50+». Снимает с него крышечку, выдавливает себе на руки несколько больших капель. — Ну, если тебе несложно… — Несложно. Хёнджин скрещивает ноги и двигается к Феликсу; останавливается, оказавшись почти вплотную, и замирает. Руки начинают мелко подрагивать, губы слипаются от сухости — Хёнджин проводит по ним языком, желая избавиться от этого неприятного ощущения. Думает: «Просто размазать по спине крем. Ты ведь делал так раньше матери и отцу». Но эти мысли почему-то не помогают. Хёнджин продолжает рассеянно бегать глазами по спине Феликса, пока желание прикоснуться не становится совсем навязчивым и руки сами не ложатся на плечи. Размазывая крем, Хёнджин старается не давить на покрасневшие участки кожи. Если бы мог, то касался бы невесомо, как ветер ласкал его плечи у обрыва. А когда руки доходят до поясницы, Хёнджин всё-таки давит на кожу, совсем не ожидая, что Феликс от этого промычит. Тихо и низко промычит. Хёнджин на секунду останавливается, давясь дыханием и смесью ощущений. — Это было приятно, как массаж, — Феликс смеётся, нервно дёргая свисающей с шезлонга ногой. — Обращайся, — голос Хёнджина сыпется, как песок из детских пасочек. И смех рвётся нервным хрипом наружу. Вот зачем он это вообще предложил? Настолько сильно хотел сделать Феликсу приятно, что забыл, как неловко с ним может быть? До самого вечера они прыгали с вышки и катались на волнах. Такое они открыли развлечение — вместе нырять с нижнего трамплина прямо в волны; сегодня они были особенно высокими, пятилетних детей накрывало и смывало как есть. Чуть позже, уже после обеда, они поймали уплывший от кого-то мяч — владелец так и не был найден, а им мяч пришёлся как раз кстати. За пятнадцать минут до конца чановой смены они спохватились и, оставив мяч на каких-то детей, понеслись к бару. — Кого я вижу! Привет! — Чан протягивает Феликсу руку, и он пожимает её, улыбаясь во все зубы. — У меня заканчивается смена, так что давайте по-быстрому. — Мне «Пина Коладу», — быстро проговаривает Хёнджин. — С алкоголем или без? — С алкоголем. — Феликс? — «Секс на пляже». — Пару минут, и будет готово. Пока Чан готовит им коктейли, Хёнджин с Феликсом устраиваются на высоких барных стульях и смотрят вместе в сторону заката. Руки и ноги болят от усталости, спину ломит, будто по ней пробежался десяток кенгуру. Но Хёнджин рад, что провёл этот день именно так, и очень надеется, что Феликс испытывает то же. — Не хочешь сегодня вечером погулять? — говорит Феликс, после того как платит за коктейли и прощается с уходящим Чаном. — Где? — Хёнджин вынимает из коктейля трубочку и делает глоток из стакана — пена остаётся белыми усами над губой. Феликс смеётся. — В центре, там какая-то ярмарка: музыка, аттракционы, уличная еда. Должно быть весело. — Секунду, — Хёнджин достаёт телефон и проверяет чат с матерью — там, как всегда, лаконичное «мы дома, собираемся в ресторан». — Я пойду, только зайду ненадолго домой — нужно погулять с Кками. — Мне тоже нужно зайти домой. Родители уже жалуются, что я почти не появляюсь там, — смех. Хёнджин хочет, чтобы этот смех играл из наушников вместо музыки. — Тогда пойдём уже сейчас. — Пойдём. Идя в сторону выхода с пляжа, Хёнджин спросил Феликса о музыке. «Кто твой любимый исполнитель?» — самое, наверное, банальное, что можно было придумать. Но так начался их короткий оживленный разговор, в ходе которого Хёнджин узнал, что Феликс является фанатом «Lana Del Rey» и мечтает поехать на её концерт, а Феликс — что Хёнджин тащится по «HIM» и «Måneskin» и был в Италии на концерте последних — отсюда и автограф. А дома Хёнджина ждал небольшой сюрприз: — Конечно, тебе всё равно, какие туфли я обую. Когда тебе было не всё равно, скажи мне, пожалуйста? — мать расправляет одно из вечерних платьев, говорит тихо, но нервно — Хёнджин слышал эту интонацию слишком часто. — Дорогая, тебе сейчас хочется поругаться? — Нет, ни в коем случае. Просто тебе всегда на всё наплевать. Какие туфли мне обуть? Какая разница? Собирайся быстрее! Куда поедем в отпуск? Не знаю, решай сама. Что подарим сыну на выпускной из средней школы? Что, он уже выпускается? Тебе не только на меня, но и на сына всё равно. И так всегда, всегда! Хёнджин молча проходит мимо спальни родителей, находит поводок и, пристегнув Кками, тянет его за собой к двери. Слова родителей, как бы он ни старался пропускать мимо, долетают до барабанных перепонок и остаются в них отравой. Мать говорит о равнодушии отца так, словно ей не всё равно на него. Словно ей не плевать на то, где и с кем гуляет её сын, словно не плевать на его мысли и увлечения. Словно она не пытается заполнить подарками огромную пропасть в их отношениях. Хёнджин гонит эти мысли прочь — родители любят его. По-своему, но любят, верно? Они стараются для него, а кто будет стараться для нелюбимого человека? Это их проявление любви — проявлять её иначе их просто не научили. Но они любят! Любят… Когда Хёнджин вернулся с улицы, не поменялось ровным счётом ничего. Помыв Кками лапы, он принял душ и стал молча собираться на прогулку с Феликсом. — Сколько раз я просила тебя не делать мне замечаний, когда я за рулём? — Ты нажала на газ и отвлеклась на сообщение от подруги. Как я должен был отреагировать? — Я контролирую машину ногами, а не руками! Так сложно запомнить, что не нужно мне ничего говорить? И уж тем более кричать на всю машину! — Я не могу молчать, когда мы катимся прямо в машину спереди, простите! — У меня опыт вождения больше пяти лет! Хватит относиться ко мне так! Если тебя так не устраивает моё вождение, то садись за руль сам! — А вот сейчас не начинай! Я много раз говорил, что лучше сесть за руль мне, но ты дула губки и говорила: «ты что, не доверяешь мне?» Голос мамы утихает. Тишина звенит в ушах. Хёнджину в такие моменты всегда становится тревожно, но он никогда не лезет — в разгар ссоры может получить сразу от обоих. — Что, добавить нечего? — Ты абсолютно бессовестный! Так испортить мне отпуск! Вот что я хочу добавить! — Не начинай, ты сама меня выбрала, ты знала, с кем связываешь свою жизнь. Не нравится? Ищи другого мужчину. Что тебя со мной держит? Деньги? — Что ты сейчас вообще несёшь? — истерический смех со слезами. А в такие моменты Хёнджин ненавидит отца — мать не должна плакать. Он пытается застегнуть цепи, но руки предательски дрожат, сердце стучит, чуть ли не вибрируя в грудной клетке. Спустя минуту он сдаётся и просто распихивает их по карманам джинсовых шорт — Феликс поможет застегнуть. Пойдут ли родители в ресторан, Хёнджин теперь не знает, но знает точно, что его ухода никто из них не заметит и что обязательно закроют входную дверь, не став дожидаться. Поэтому он открывает окно в своей комнате, подпирает его пеналом, чтобы не захлопнулось, и торопится к входным дверям. А оказавшись на улице, Хёнджин просто срывается с места. Он спотыкается о вымощенную каменными плитами тропинку, ловко огибает ограждение и несётся на полной скорости к площадке для выгула собак — там они договорились встретиться. В лёгких печёт, горит адски. В глазах сухо, то ли от ветра, то ли от того, что Хёнджин специально не моргал — боялся заплакать. Матери хуже. Многим хуже. А он не должен плакать. Никогда не плакал и сейчас не будет. У него ведь есть всё: собака, каникулы на берегу океана, наушники с автографом любимого исполнителя, премиум подписка на «Spotify» и скетчбуки с карандашами. У него полная семья, у кого-то — нет даже этой малости. Ему нельзя, нельзя, нельзя… Когда Хёнджин видит Феликса всего в двадцати метрах за поворотом, то сердце замирает, а в горле застревает огромный липкий ком. И грудную клетку распирает отчаянием. Хёнджин ускоряется, налетает на Феликса с разбега и зарывается носом в светлую макушку. Дышит часто, несколько капель срываются с ресниц и катятся по щекам к светлым волосам. Руки дрожат — Хёнджин смыкает их за спиной Феликса. И не думает, ни о чём, ни о ком, совершенно. — Что-то случилось? — глубокий голос Феликса — тот, что морским дном казался, — звучит взволновано, как будто даже испуганно. — Ничего, — врёт. Некрасиво и неправдоподобно. — Честно? — Честно? — Хёнджин часто дышит, пытаясь прийти в себя после бега. — Случилось: родители ругаются, — Хёнджин размыкает склеенные ресницы, смотрит на светлую макушку. Несколько колосков собраны в пучок вместе с верхним слоем волос; пучок — держится на заколке-ромашке. — Мне очень жаль… — Забудь об этом, пожалуйста. Сегодня я хочу повеселиться. — Хорошо, — Феликс, кажется, наконец-то расслабляется, гладит его по лопаткам. Сердце Хёнджина — рыба, оказавшаяся на суше, — почему-то успокаивается, приходит в норму. Неужели прикосновения Феликса это и есть они — вода и воздух под её гущей?.. Хёнджин позволяет себе заплакать. Впервые за семнадцать лет. Ему не кажется это странным — с Феликсом у него уже многое случилось впервые, и неизвестно, сколько ещё открытий его ждёт впереди. Он просто стоит на месте, сминая в руках футболку почти незнакомого человека, и тихо-тихо всхлипывает. Переполнило эмоциями, скопилось, накатило — называйте, как хотите, думается Хёнджину, потому что он сейчас ни о чём не желает размышлять. И когда отстраняется, не пытаясь придать лицу спокойствия, — не размышляет, не задаёт себе ненужных вопросов. Всё, что остаётся в голове: желание повеселиться, без каких-либо сожалений и лишних мыслей. — Помоги надеть украшения, — Хёнджин тихо шмыгает носом и ныряет в карманы руками, доставая цепочки. — Руки тряслись, я сам не смог. — Без проблем, давай. Хёнджин убирает самый длинный слой волос, придерживая правой рукой, и отдаёт Феликсу все свои цепи. Их много, некоторые привезены из предыдущих отпусков. Одна цепь из Турции, туда они летали несколько лет назад и возвращаться не захотели — местные оказались не очень вежливыми с ними, как и не очень толерантными к способам Хёнджина проявить себя через внешность (тогда он только покрасился в синий). Вторая цепь из Калифорнии, там они были несколько раз ещё семь лет назад, а потом родителям надоело, захотелось разнообразия — полетели в Нью-Йорк, откуда третья цепь. Четвёртая из Италии, её Хёнджин любил особенно, ибо купил в магазинчике недалеко от места проведения концерта «Måneskin». Происхождение остальных цепей Хёнджин помнил смутно. То ли из Франции, то ли из Испании, а может, вообще из Сеула — места, где он родился и жил. Благодаря Феликсу все цепи оказались на своём законном месте — над сердцем Хёнджина. Вместе с ними там остались и его прикосновения. — Чан со своей девушкой должен быть на ярмарке. Можем попросить их купить коктейли, если ты хочешь. Они не торопясь движутся в сторону центра. Будто Хёнджин не рыдал пять минут назад в волосы Феликса. И от этого спокойно, веет беззаботностью и отдаёт лёгкостью. — За эти дни я так напился коктейлей, что, кажется, уже на девяносто процентов состою из них, — Хёнджин смеётся, крутя между пальцев одну из десятка подвесок. — Ты говорил, что там есть аттракционы. А знаешь какие? — Их много, — Феликс вытягивает ладонь, начиная загибать пальцы: — Цепочная карусель, детский поезд, комната смеха, небольшое колесо обозрения и детский картинг. — Ого, это уже целый парк развлечений, а не ярмарка! — У нас тут часто такое, туристическое место как-никак. — Я уже хочу на карусель! — Я боюсь высоты… — Феликс смущённо отводит взгляд. Хёнджин удивляется: — Ты прыгал с пяти метров. Как ты можешь бояться высоты? — Это потому, что я привык уже, а в первый раз чуть ли не плакал. Я прыгнул только потому, что меня сестра толкнула. — Сядем на двойное сиденье для ребёнка и родителя, — Хёнджин подмигивает, пристально смотря на Феликса. Смущённым он выглядит мило. — Если там такое есть. Я ещё не был на ярмарке, а про аттракционы прочитал в брошюре. — Вот и проверим! Придя на ярмарку, Хёнджин теряется в разнообразии цветов и развлечений. Феликс по привычке берёт его за руку, чтобы нигде не потерялся, и тянет первым делом за мороженым — в место, где оно обязательно будет вкусным. Так и оказывается. Феликс берёт один большой клубничный шарик на двоих (в пластмассовом стакане с двумя одноразовыми ложечками). Предлагает сесть, но все лавочки заняты — неудивительно, людей ведь много. Поэтому Хёнджин настаивает на том, чтобы идти на карусель с мороженым. Феликс мнётся, но, подумав, соглашается. — Будет лучше, если ты будешь держать это. Я могу отключиться, — Феликс отдаёт Хёнджину стакан и пристёгивается, параноидально дёргая ремень безопасности. — Не бойся ты так, я, если что, рядом. — Можно держать тебя за руку? — Конечно, — Хёнджин быстро доедает мороженое, сжимает стакан с ложечками между бёдер и протягивает Феликсу раскрытую ладонь; он крепко стискивает её, как только доносится свист, означающий запуск. Едва они взлетают над землёй, Хёнджин переводит взгляд на Феликса: его лицо меловое, глаза закрыты и губы ссохлись, прямо как у него, Хёнджина, сегодня на шезлонге. Он заботливо поправляет выбившиеся волоски, поглаживает пальцами костяшки рук и успокаивающе щебечет о том, что сейчас очень весело. Тогда Феликс открывает глаза, делает рваный вдох и спустя секунду дарит Хёнджину заветную улыбку во все тридцать два. — Это было правда весело, — Феликс виснет у Хёнджина на шее, когда они выходят, пробираясь сквозь толпу детей, из аттракциона. — Спасибо тебе. — Да не за что. — И за то, что заплатил за нас двоих, — тоже спасибо, — а Феликс не успокаивается, расплывается в счастливой улыбке. — Ладно, ладно… Пошли к прилавкам, я хочу что-то купить. Так у Хёнджина появилась новая цепь с подвеской-кенгуру («очень символично», как сказал ему Феликс) и два кольца, одно белое, второе — коричневое; такие же теперь были и у Феликса, на память об их знакомстве. Они испробовали свои вокальные способности в уличном караоке. Хёнджин дал Феликсу выбрать песню самому, ею оказалась: «Shivers — Ed Sheeran». Сам Хёнджин пел немного — делать это нормально и на английском почти не получалось. Феликс же свою возможность не упустил (точнее, десять долларов, потраченных на это развлечение). Как оказалось, голос Феликса звучит прекрасно не только тогда, когда он говорит серьезно, но и тогда, когда он поёт. Без шуток, Хёнджину хотелось раствориться в его пении целиком, чтобы остаться в моменте навсегда. К тому же сосредоточенный Феликс выглядел до чёртиков обаятельно, словно созданный, чтобы быть нарисованным самыми лучшими красками — Хёнджин пообещал себе, что займётся этим по возвращении домой. Детский картинг не смогли обойти стороной уже они оба — едва завидев его, понеслись на четвёртой передаче к кассе; держались за руки, словно так и должно быть. А финальной точкой их вечера стала уличная еда. Купив двойную порцию спагетти с креветками, Феликс провёл Хёнджина на ближайший пляж. К нему они добрались за пять минут быстрой ходьбы. Усевшись на песок, включили плейлист Феликса, разбавляемый скучной рекламой, и съели ещё горячие спагетти. Сколько бы Хёнджин ни ходил по дорогим ресторанам с родителями, но готов поклясться, что это было лучшее, что он ел за семнадцать лет своей жизни. Впервые было настолько вкусно. И совершенно без чувства тошноты. Домой Хёнджин вернулся ближе к двум часам ночи. Тихо забрался через окно внутрь, почесал Кками за ушком и уселся, как и обещал самому себе, рисовать. Из наушников играли песни Ланы Дель Рэй, Хёнджин слышал — звонкий смех Феликса.

***

Хёнджин так и не смог уснуть. Лёг, пытаясь, в шесть с лишним утра, но лишь проворочался до восьми; комкал в руке белые простыни с наволочкой и слушал звуки своего призрачного счастья — тишину. А потом его идиллию прервали родители: вместе с лязгом разлетевшихся осколков последовала обильная ругань отца, за ней — упрёки матери. Дальше только хуже. Они ругались в булочной за завтраком, ругались, пока собирались на пляж, на пляже тоже — ругались. И никто не спросил его, Хёнджина, о том, как прошёл его вечер и спал ли он вообще (проступившие под глазами синяки были, наверное, показательнее его голоса). Ему уже не было обидно, а вчера… Вчера было единожды, такого больше не повторится… Что бесило Хёнджина в их ссорах, так это то, что родители вспоминали о его существовании, только чтобы показать друг другу — он любит меня больше. Хёнджин же смотрел, как двое взрослых людей, пытаясь тянуть на себя одеяло, забывали, что он не одеяло вовсе, а человек, их общий ребёнок — и думал: «Вы оба неправы». — Сынок, не хочешь на вышку с папой? — отец вальяжно садится на его шезлонг, закидывает руку на плечо. — Нет, — Хёнджин не дёргает плечом, хотя порыв возникает. — Там есть трамплин на четыре метра, пойдём? Отец научит прыгать спиной назад. — Я умею, давно уже. И трамплин там на пять метров, а не на четыре. Не хочу. — Ну, да, конечно, ты не хочешь… — отец наигранно смеётся, Хёнджин — хочет убежать, зарыться головой в песок, как страус. — Что эта женщина уже про меня наговорила? Что я «ужасный» отец, который «не интересуется» своим сыном, верно? — Мать, — поправляет Хёнджин и всё-таки убирает отцовскую руку. Надоел. — Она ничего не говорила. — Конечно… — отец, кряхтя, встаёт с шезлонга и ищет ногами зарытые в песок шлёпанцы. — Ладно, я пошёл искупаться. — Иди. Как только отец отходит от него на безопасное расстояние, Хёнджин блаженно выдыхает. Они оба ушли, можно наконец-то перевести дух. — Я нам коктейли принёс… — слышится робкое, тихое за спиной, и Хёнджин улыбается от уха до уха. Феликс. — Как давно ты тут? — Пятнадцать минут на заднем шезлонге просидел. — То есть ты это всё слышал? — Не переживай. Вы говорили настолько быстро, что я почти усомнился в своём владении корейским. — Но ты слышал? — Да. — Неприятно, да? — Неприятно, что они с тобой так. — Я привык, — Хёнджин пожимает плечами, выдыхает и двигается чуть-чуть вбок, освобождая для Феликса пространство. Но Феликс стоит на месте, держа в обеих руках коктейли. — Забей, в общем. — Не смогу. Мне неприятно, что у тебя так в семье, пусть мне этого и не понять. А Хёнджину не понять, почему почти незнакомого парня так интересуют не его проблемы. Это не раздражает, как попытки родителей делать вид, будто Хёнджин им нужен, а именно что непонятно. И волнующе. Хёнджин хочет обнять Феликса, зарыться носом в светлую макушку, потому что он — его вода, его успокоение. — А как у тебя в семье? Давай лучше об этом. — Ты мазохист, — Феликс почему-то только сейчас замечает освобождённое для него место. Спохватившись, он отдаёт один из коктейлей Хёнджину и садится рядом с ним; свою сумку с брелоками-цыплятами ставит на песок под зонтиком. — Я не буду сыпать соль на рану. Рану лучше лечить. Но у меня нет лекарств, только безалкогольный «Секс на пляже», — и улыбается. Хёнджин думает, смотря на него: «Выбирая между всеми способами лечения, я бы остановился на твоих улыбке и смехе». Вслух говорит: — Просто улыбайся. Это лучшее, что ты можешь сделать, — он берёт в руку коктейль, отпивает из трубочки. На вкус и вправду сладко, совсем без алкогольной горечи. — И расскажи о своей семье. Мне интересно. «Интересно слушать тебя». — Ты странный. — Я соглашаюсь с этим. Феликс делает стаканчиком углубление в песке, ставит туда коктейль и, закинув ноги на шезлонг, медленно опускается головой Хёнджину на колени; Хёнджин замирает, забыв, кажется, как дышать. Хочется спросить: «ты чего?» или погладить по лбу, на деле — он просто реально не двигается и не дышит, словно этот Феликс, лежащий на его коленях, может рассыпаться, как песчаный замок. — Мои родители познакомились в Южной Корее, ещё когда были в старшей школе. Влюбились, стали встречаться. Оба мечтали жить в Австралии — накопив вместе деньги, переехали, едва им стукнуло по девятнадцать. Через четыре года после переезда, когда мама закончила бакалавром на экономическом факультете, они поженились, через год родилась Рэйчел, через два — я, а ещё через три с половиной — Оливия. У нас никогда не было много денег. Мама работает бухгалтером на каком-то малоизвестном предприятии, отец по-разному: то грузчиком, то таксистом, а сейчас гидом для корейских туристов — образование историка и знания языка позволяют. Рэйчел сейчас на втором курсе юридического университета, изучает право, хочет в дальнейшем работать с финансами, банкротством, вот это вот всё, в общем. Оливия в средней школе, о её планах не знает никто, даже она сама. Я иногда перебиваюсь подработками. Что-то пожертвую, за что-то куплю домой продукты… Вот так вот. — А… — Хёнджин думает, что бы ещё спросить, а руки чешутся, тянутся прикоснуться к светлым волосам. Не выдержав, он с непринуждённым выражением лица запускает в них пальцы. — Как отношения с твоими сёстрами? — О-о-о, — Феликс смеётся, поджимая к себе колени. — Они меня ненавидят. — Серьёзно? — Хёнджин удивлённо смотрит на сумку, сшитую младшей сестрой Феликса. — Да нет, шучу, конечно. Я с ними хорошо лажу. В прошлом году я смог накопить немного денег на поездку к Рэйчел в Сеул. Мне, правда, половину суммы родители добавили, но это такое, — Феликс машет рукой, отнекиваясь. — А Оливия мне постоянно что-то шьёт или делает. Брелоки — её работа. И с трамплина в первый раз меня тоже она столкнула. — Прикольно, когда у тебя есть братья или сёстры… — Ты бы хотел себе брата или сестру? — Может быть, но у моих родителей нет на меня времени, не то что… А нянькой я не хочу становиться. — Я бы хотел иметь такого старшего брата, как ты. — Ты просто не жил со мной, — Хёнджин смеётся, перебирая волосы Феликса. Они у него мягкие, пусть и перепалены немного окрашиванием. Наверное, он за ними ухаживал, не то, что Хёнджин, когда всю голову в синий на девятом окислителе измазал. Волосы сгорели моментально, начали ломаться и виться, а Хёнджин, вместо того чтобы наносить на них разные масочки, продолжал мыть голову дешёвым шампунем за пятьсот вон. — Я, кстати, принёс верёвки для причёсок. Умеешь колоски плести? — Феликс разворачивается лицом к Хёнджину, заглядывает с щенячьей преданностью в глаза. У Феликса они карие, отмечает Хёнджин, но сравнений, чтобы описать их красоту, придумать не может — слишком мало художественной литературы, видимо, читал. — Немного. — Отлично, — Феликс ставит ногу рядом со своим стаканом. Хёнджин хочет сказать «осторожно», но не успевает — поднимаясь с места, Феликс дёргает ступнёй и задевает стаканчик; он падает, и коктейль растекается по белоснежному песку, окрашивая его в малиновый. — Чёрт, нет! — Обидно, — Хёнджин поджимает губы, смотря на растёкшийся коктейль и на то, как Феликс поднимает стакан, словно от его суеты что-то изменится. — Можешь из моего пить. — Спасибо. Прибрав стакан и засыпав песком следы происшествия, Феликс достал из сумки верёвки и расчёску; медленно расчесался, Хёнджин же со своими волосами никогда так не осторожничал. Вновь усевшись и скрестив ноги по-турецки, Хёнджин принялся за проборы, отделяя подходящие для прически пряди. Увлёкшись, он и не заметил, как вернулась мать; она с тёплой улыбкой поприветствовала Феликса и, якобы не желая мешать, удалилась к бару. Хёнджин поблагодарил её, хоть и понимал природу её поведения и действий. Разговор после встречи с ней поутих, пока и вовсе не сошёл на «нет». Но Хёнджин не чувствовал дискомфорта. Феликс, кажется, тоже, иначе бы заполнял паузы хаотичными рассказами — такую привычку Хёнджин у него обнаружил ещё в первый день. Когда колоски были готовы, они сделали несколько селфи на Полароид. Спрятав фотографии в рюкзаке Хёнджина, они пошли плавать. Так и прошёл день, пока вечером, за пятнадцать минут до конца чановой смены, они не ринулись к бару. Пропустив по несколько коктейлей, Хёнджин взял с Феликса обещание погулять сегодня вечером на том пляже, где они просидели до двух ночи. Феликс подмигнул, сказал, что своё слово обязательно сдержит и будет ждать там, где и вчера. Дома стоял крик. Самый что ни на есть крик. Пройдя в дом, Хёнджин дёрнулся и зажмурился, как от удара кулаком по щеке — такой Хёнджин получил в разгар ссоры, когда ему было лет тринадцать. Тогда Хёнджин лез в споры с отцом, ища несуществующую справедливость, а находил — упрёки и железобетонный аргумент: ты наш ребёнок и должен слушаться. К четырнадцати Хёнджин просто смирился, как смирялся потом по жизни со всем. Когда он бежал к Феликсу, плакать больше не хотелось. Сказал ведь себе, что больше не повторится… Зато теперь грудную клетку распирало экстазом, через край лезло странное предвкушение чего-то. На этот раз Хёнджин удержался от того, чтобы налететь с разбега, вместо этого — согнул колени, вперил в них руки и, тяжело дыша, счастливо улыбнулся. Точно как Феликс, принёсший свою сумку-почтальонку с масками для дайвинга. Они опять гуляли до двух ночи, разговаривая обо всём подряд и слушая плейлист Феликса. По мере его прослушивания Хёнджин отмечал, какое большое влияние оказывает на людей музыка: вот невинная детская радость не умещается внутри, рвётся шутками и смехом наружу, а вот — Хёнджин думает, что влюбился, по-настоящему влюбился — так, как эти симптомы описывает медовый женский голос в наушниках Феликса. «Интересно, испытывает ли Феликс то же самое?» — думал всю их прогулку Хёнджин. Оказавшись на пустом, спрятанном во мраке пляже, они сняли футболки и устроились на них. Какое-то время говорили, потом, устав, замолчали. Плещутся волны, в стороне, где-то очень далеко, словно за слоем ваты, доносятся пьяные вопли и музыка. Мягкий лунный свет бликует на поверхности воды, оставаясь серебристой змейкой. И на душе волнующе спокойно. Хёнджин переводит взгляд на сидящего рядом Феликса, совсем не ожидая, что он своей вспотевшей ладонью накроет его. — Знаешь, я очень рад, что мы встретились тогда на вышке. Я не верю в судьбу, только в благополучные стечения обстоятельств, но разве это не судьба — что ты приехал из Кореи именно в Сидней и пришёл именно на тот пляж? То… что происходило, для меня теперь больше, чем приятное знакомство на день. За несколько дней ты стал близким мне человеком и это… Это очень ценно. Хёнджин ошарашенно смотрит на Феликса, мнёт джинсовую ткань под своей рукой и не верит. Это происходит не с ним. Он спит. Находится в чужом теле, слышит слова не своими ушами. Это адресуется не ему, не может просто такого быть. Не может быть, что он слышит это от парня, которого знает меньше недели. — Не молчи, пожалуйста, — Феликс заглядывает ему в глаза со щенячьей преданностью. Так нельзя, такое нужно запретить на территории его, Хёнджина, личности, иначе мысли собьются клубком старых вязальных нитей в голове. — А… — Хёнджин запинается, потому что не знает даже, что говорить дальше. — Я хочу поцеловать тебя. Плеск волн, вопли пьяниц — всё растворяется, исчезая, после этих слов. — Ты знаешь как? — Теоретически — да, технически — не очень, — Феликс нервно смеётся, но Хёнджин понимает — прекрасно понимает — как много за этим смехом сейчас скрывается. — А ты? — Я никогда раньше не целовался, — Хёнджин облизывается, глотает слюну, а по горлу словно камень скатывается — и прямиком в желудок, что аж к земле прибивает. — Я украду твой первый поцелуй. — И я твой… Получается? — Получается, что да… Сейчас просто не двигайся, закрой глаза. Феликс пододвигается к нему, приближается лицом почти вплотную; их носы соприкасаются друг с другом. Хёнджин свои глаза не закрывает, продолжает следить за действиями Феликса и сминать джинсовую ткань под пальцами. — Там собака гавкает, — нервно хихикает Хёнджин, пытаясь разбавить накалившуюся обстановку. — Ага. — И… Хёнджин не успевает договорить: обхватив его щёки обеими руками, Феликс целует в губы и замирает так на несколько секунд; Хёнджин закрывает глаза прежде, чем Феликс проталкивает язык в его рот. И когда он всё-таки чувствует его у себя во рту, то смесь ощущений накрывает, как волны вчера накрывали пятилетних детей — с головой. Это и странно — чувствовать, как тебе буквально вылизывают рот, — и приятно, и, о боже (!), возбуждающе. Никогда раньше Хёнджин не мог подумать, что будет мычать от сплетения своих губ с чужими; что будет прогибаться назад и жаждать прикоснуться к себе. Но всё случается впервые, а с Феликсом у него впервые случилось уже многое… Постепенно Феликс обретает уверенность. Кусает губы, сминает их своими до боли, посасывает, оттягивая на себя, а Хёнджин не может делать ровным счётом ничего, кроме как тяжело дышать и тихо, едва различимо стонать. — Ты целуешь хорошо, — как только Феликс отстраняется, Хёнджин облизывает и поспешно вытирает губы о предплечье. Часто дышит, мелко-мелко дрожа от возбуждения, и смотрит на Феликса во все глаза; у него взгляд темнеет до невиданных ранее тонов, губы опухшие, покрасневшие. Как долго они вообще целовались, как долго пробовали свои ощущения на вкус, прежде чем начали делать это правильно?.. — Снимай одежду. Пойдём плавать. — Ты… Ты правда хочешь сейчас поплавать? — Хёнджин искренне удивляется, потому что ощущение такое, будто едва зайдёт в воду — утонет в её волнах. — Да, мне нужно успокоиться. И тебе тоже. А теперь Хёнджину кажется, что он перестает понимать английский — Феликс имеет в виду точно не то, что он только что услышал и «понял». Но его воле Хёнджин не противится: немного потупив в одну точку, он встаёт с места и стягивает один за другим одежду. Сначала украшения, затем шорты и, в последнюю очередь, боксеры. Неловко? Ужасно! Хёнджин даже поворачивается к Феликсу спиной, пока тот, нервно хихикая, делает то же. Вода кажется Хёнджину прохладнее обычного. Он ожидал, что для разгоряченного тела контраст станет ярче, но всё равно съёжился при заходе в воду; назад всё это время не смотрел, то ли боясь, то ли стесняясь своей и Феликса наготы. — Никуда не уходи. Его голос — морское дно, и сейчас Хёнджин клянётся себе, что утонуть в нём — самая сладкая из всех возможных смертей. Хёнджин уже чувствует, как вода на глубине обволакивает его тело полностью, добираясь до лёгких, мыслей, сердца. Становится тепло, жарко от своих мыслей. Он кусает губы, сдерживаясь, чтобы не развернуться, не затянуть в объятия — даёт сделать это Феликсу; влажные руки ложатся поперёк груди, ладони — те, что всегда такими маленькими и хрупкими казались, — гладят напряжённые мышцы живота, дыхание оставляет след из мурашек на позвоночнике. И бедра, они соприкасаются. Не так, когда было случайно, а по-взрослому. Хёнджин берёт Феликса за руку, разворачивается к нему и считает на лице созвездия. — Тебя, наверное, пугает это всё? — Феликс смеётся низким шёпотом, веснушки разбегаются по щекам, как светлячки от взмаха руки. — Нет, это просто… Странно, — Хёнджин говорит честно, как оно есть, но не с тем подтекстом, что не нравится, что не принимает свои чувства, а с тем, что это для него, скорее, приятная неожиданность, которая, на самом деле, далеко не неожиданность — всю прошлую ночь, всю их прогулку мысли были заняты «несбыточными» фантазиями и строчками из сладких романтических песен Ланы Дель Рэй. — Тогда просто постарайся ни о чём не думать. Здесь, сейчас — весь мир наш. Хёнджин наклоняется к Феликсу, робко, совсем по-юношески целует в подбородок. Когда Феликс смеётся, сильнее сжимая руку, он понимает — всё правильно, так должно быть. И целует в то место снова, напористее, слегка толкаясь. Смех становится громче, а через время утихает — на его место приходит шум омывающих их волн, крики чаек и прикосновения. Хёнджин обнимает Феликса, кладёт одну руку на бедро — на пробу своих и его ощущений. Так действительно лучше, думается в моменте. Затем, когда опускает, чуть сгорбившись, голову Феликсу на плечо, становится ещё лучше. Будто они — две детальки пазла, которые всё время были порознь и наконец-то сложились в полную картину. Простояв так несколько минут, Феликс опускает ладонь ему на член и неуверенно смыкает вокруг него пальцы; Хёнджин напрягает челюсти, поджимает губы. Когда понимает, что Феликс двигаться дальше не торопится, вторит ему — опускает ладонь, смыкает пальцы вокруг его члена и начинает двигаться по всей длине, так, как привык это делать сам — быстро, с напором. С губ Феликса слетает тихий вздох, Хёнджин ловит его своими, запечатывает здесь навсегда. Мозг не соображает, словно вся кровь оттуда ушла и собралась в паху. Но Хёнджин чувствует, что облизнуть его губы — будет правильно, приятно для них обоих. И не ошибается. Феликс сжимает обе свои руки: ту, что за его держится, и ту, в которой Хёнджин сейчас больше всего нуждается. Оказывается, что разным людям могут нравиться разные темпы. Хёнджин всегда думал, что есть только один и выверенный: быстро, напористо, с разрядкой через две минуты после начала. Но Феликс рушит все его стереотипы, потому что водит рукой слабо и медленно. И пока Хёнджин удерживает себя от того, чтобы не начать толкаться тазом навстречу, Феликс кончает; утыкается лбом в грудь, напрягается весь и содрогается на немом вдохе. — Тебе понравилось? — Хёнджин смотрит на светлую макушку и на проступающие позвонки сгорбленной фигурки. Гордится собой, ведь сделал наконец-то приятно. А щёки пылают, ощущение, будто он горит весь целиком. — Ты слишком быстрый, как так вообще можно? — А ты слишком медленный. — Прелесть не в цели, а в пути к ней. — Я бы пошутил, но… — Но? — Феликс отстраняется, заглядывает Хёнджину в глаза. По щекам бегают чёртики, разносят по улыбке искру, и Хёнджин теряется, не зная попросту, что ответить. Выпаливает первое, что приходит на ум: — Но не могу. Феликс всё ещё близко, своей грудью трётся о его, стимулируя вместе с этим соски. Хёнджина от этих прикосновений штормит, рассудок плывёт, как круизный лайнер по океану — тот, на котором он был с родителями много лет назад. Когда ощущает, что волны вот-вот выкинут его куда-то за предел, Хёнджин не выдерживает и вбивается в кулак четырьмя грубыми толчками. Перед глазами растекаются пятна, как кляксы дриппинг на полотне, — и Хёнджин кончает с тихим, потерянным за шумом морской волны: — Феликс… — на устах. Они стоят, неуклюже навалившись друг на друга, как два огромных медведя. Проходит минута — Хёнджин мерит её поцелуями в щёки и губы. А потом Феликс говорит: — Поздно уже, мои родители будут переживать… Пошли сушиться? Полностью нагими они сидели с пятнадцать минут на чьих-то пустых шезлонгах. А потом оделись, воткнули в уши по наушнику и пошли в сторону города. Неловкости не осталось; осталась — их близость следами стоп на песке и мокрыми каплями с волос на чьих-то шезлонгах. Прощаясь у собачьей площадки, Хёнджин, даже не оглядевшись по сторонам, поцеловал Феликса — невинно, не толкаясь языком, а просто слизывая его вкус с губ. Перед сном Хёнджин ещё много раз думал о своих и Феликса чувствах, о том, что между ними произошло. И со страхом осознавал, что продолжению их чувств отмерено лишь две недели.

***

Две недели прошли, как одно мгновение. За несколько дней до поездки Хёнджину казалось, будто эта пытка будет длиться вечность, но тогда он ещё не знал, что встретит Феликса. И влюбится. Хёнджин ранее не знал, что значит «влюбиться». Не думал, что полюбит кого-то. Ведь он никогда раньше никого не любил, не смотрел ни на кого с теми восхищением и теплотой, которые в нём пробудил Феликс. Поэтому в последние дни своего пребывания в Австралии Хёнджина накрывало тоской, как и Феликса. Они часто лежали на песке в обнимку, слушая шум моря и крики чаек — звуки их спокойствия. Часто Хёнджин клал голову Феликсу на грудь, заглядывал в глаза, перебирая в руках светлые волосы, и говорил обо всём, что приходило на ум. А потом целовал. Много-много целовал, добираясь от подбородка к рукам, к животу и постепенно ниже. Так он узнал, что Феликс ужасно боится щекотки и что его голос звучит максимально глубоко и возбуждающе, когда губы добираются дотуда. Первое время узнавать друг друга было неловко. Хёнджин отчётливо помнил, как на его предложение сделать минет Феликс раскраснелся и, дёрнув в приступе нервного смеха рукой, пролил безалкогольный «Секс на пляже». А ещё помнил, как сильно Феликс сжимал волосы на его затылке и о чём-то сопел, стараясь лишний раз не шуметь. Это произошло на их пляже, в их маленьком укромном мирке. Немного выпив, они действительно искупались и легли сушиться на чей-то шезлонг. Хёнджин тогда тоже обнимал, целовал везде, куда доставал, а потом сел на колени и предложил; поборов стеснение, Феликс согласился. В первый раз Хёнджину было сложно одновременно сохранять темп и не задевать член зубами. Только получалось двигаться в одном темпе, как Феликс начинал шипеть и легонько похлопывать по плечу. Тогда Хёнджин втягивал щёки, начинал двигаться хаотично, как получалось, и Феликс шипел уже от того, что Хёнджин ужасно медленный. Хотя сам говорил, что в этом и прелесть. Но доведя Феликса в первый раз до оргазма, Хёнджин почувствовал себя по-настоящему удовлетворённым. Так оно, наверное, и бывает, когда действительно любишь?.. Во второй раз было лучше, в третий ещё лучше, а в четвертый Хёнджин, хихикая и вытирая подбородок от слюны и спермы, шутил о том, что стал профессиональной шлюхой. Феликс учился на его ошибках, поэтому когда очередь дошла до него, Хёнджин почти не чувствовал дискомфорта. Да и о каком дискомфорте может идти речь, когда тебе сносит крышу от вида Феликса между своих колен? Смотря на перекошенные лица девушек в порно, Хёнджин не испытывал и доли того, что испытал, глядя на Феликса. Это одновременно и трепетно — когда вы сталкиваетесь глазами, — и красиво, хоть рисуй и вешай над кроватью. Второе, конечно, уже чересчур — родители не поймут, да и странно это, наверное? Кто будет вешать над кроватью своего парня, делающего минет? Но вот от рисования Хёнджин уже не смог удержаться. С Феликсом Хёнджин почувствовал себя свободным и живым. Таким, каким не чувствовал и не осознавал себя никогда. Рисование после их свиданий стало обязательным ритуалом — Хёнджин не мог лечь спать, не нарисовав хоть какой-то рисунок. Поэтому за две недели скетчбук Хёнджина пестрел разнообразием цветов и сюжетов. Вылет был в пять утра. За день до родители уже собирали вещи. От их ссоры как будто и не осталось следа — так происходило всегда, но ненадолго, Хёнджин знал это точно. Собрав все свои вещи, он засунул под мышку скетчбук и побежал на пирс — именно там им захотелось провести своё последнее свидание. — Я переживал, что не придёшь, — Феликс трясёт коктейлями (и как он только спустился с ними?). На песке постелено большое банное полотенце с вышитыми крестиком черепахами — ручная работа Оливии, Хёнджин всё помнил. — С чего бы? — Хёнджин бросает скетчбук на полотенце, забирает свой безалкогольный «Секс на пляже» и целует Феликса в щёку, любуясь расплывающимися по щекам созвездиями. — Не знаю, просто, — Феликс пожимает плечами. — Как же не хочу, чтобы ты уезжал… — Хэй, это не в твоём духе — унывать! Забираешь мои привычки! — Ох, да, я от тебя многое перенял… — Но мы обязательно встретимся ещё. Обещай звонить и писать, — Хёнджин следит за действиями Феликса, ожидая ответного «да, конечно». Но он садится на край полотенца, обводит ногтем очертания черепахи. — Эй, я с кем разговариваю?! — Да, да, конечно! Обещаю, а если… — А если пообещал, то обязательно сдержу своё слово. В кого ты такой совестливый? — В маму. — Это был риторический вопрос, — Хёнджин смеётся. — Я принёс скетчбук. — Я вижу, — Феликс медленно приближается пальцами к тоненькому скетчбуку, теребит потрёпанный уголок. — Забирай, он твой, — Феликс поднимает голову и замирает. Взгляд делается ошарашенным, брови ползут на лоб. — Правда? — Феликс берёт скетчбук, прижимает к груди, словно в его руках не бумага с рисунками, а настоящий бриллиант. Для него, наверное, этот скетчбук действительно по цене бриллианта. — Уверен? Ты так долго его заполнял… — Уверен. Это мой подарок тебе на память. — Ты и так уже много всего купил. То кольца, то подвески. — А скетчбук такой нигде не купишь. Забирай, — Хёнджин улыбается. Ему нравится видеть, как радуется и смущается Феликс. А картинки можно нарисовать заново — он обязательно займётся этим по возвращении в Корею. — Раз так, то у меня тоже есть кое-что для тебя, — Феликс бережно смахивает брелоки в сторону, открывает свою сумку-почтальонку и кладёт в неё скетчбук. Делает это осторожно, чтобы не помять другими вещами, и смотрит украдкой на Хёнджина, с глаз на щёки перепрыгивают маленькие чёртики. — Мне уже интересно, — Хёнджин облизывает губы, глушит в себе улыбку, чтобы казаться собраннее — зря старается. — Смотри, — Феликс засовывает руку в сумку, роется на дне и достаёт из неё две ёмкости. Первая — антисептик, вторая: — Смазка, — озвучивает Хёнджин на корейском. — Что? — Эта штука для… Секса, — неуверенно объясняется Хёнджин уже на английском. — А, смазка… — Ага. Ты хочешь заняться сексом? — Нет! — Феликс смущённо прячет лицо за тюбиками и машет вытянутой вперёд ладонью — больше твёрдости в отрицание. Как в тот раз, когда Хёнджин предложил сделать ему минет. — Не сейчас. Я ещё не готов да и презервативов у меня нет… Как-нибудь в следующий раз. — И когда этот следующий раз будет? Феликс ложится рядом на живот, упирается в песок локтями и кладёт на кулаки подбородок; продолжает держать тюбики. — С седьмого по двадцать третье апреля у нас осенние каникулы. Я уговорю маму отправить меня к Рэйчел на неделю. Мы ещё встретимся и обязательно займёмся сексом. — Прямо-таки обязательно? — Хёнджин смеётся. — Ну да, я буду снизу. А ты против? — Снизу? Что? Нет, я не… — Хёнджин глотает вязкую слюну. Внизу живота тяжелеет от одной мысли, что Феликс готов поступиться своим комфортом и заняться сексом в первый раз именно с ним. И мысли путаются. Как тупой баран. Как в их первую встречу. — Это потом. Я не буду питать тебя надеждами, которые могут не оправдаться, а сейчас… А сейчас Хёнджин узнает, что тонкие ровные пальцы способны не только рисовать на песке турецкие узоры. Опрокинутые во время поцелуев коктейли «Секс на пляже» впитаются вместе с их близостью и сакральными разговорами в белоснежный песок и останутся там надолго, до следующего лета под австралийским солнцем — сотрутся новыми коктейлями, впитаются со взрослой осознанной близостью и разговорами. В следующий раз им будет уже по восемнадцать. В следующий раз всё будет только лучше…