С**ка

“Я хочу жить”

Гардения -  чудное место. Спокойный прибрежный городок, на первых этажах теснятся булочные, кафе и цветочные магазины.  Несколько парков, местами весьма заросших, одна единственная старшая школа, захудалый музей местной истории. Пляж с крупным песком и не шибко удобным заходом, сезонно возникающие пляжные бары - чуть ли не единственное летнее развлечение для местной не то чтобы многочисленной молодежи.   Тихое место. Хорошее. Спокойное. Живущее размеренной, лишенных особых событий жизнью. Самое страшное происшествие здесь - разбитая витрина магазина, самая большая радость - концерт местной группы в одном из тех самых временных баров. Прошлая глупышка Блум не шибко любила город - все мечтала о чем-то большем. Несчастная жертва подростковых амбиций. Новой Блум Гардения пришлась по душе. Это было похоже на долгожданные каникулы. Отпуск. Правда, восприниматься так оно начало далеко не сразу.

“Я хочу жить"

Она очнулась, когда телу было пятнадцать. Проблема была только в том, что сама она была намного старше. Правда, уже не знает, на сколько. Она не помнит, как звали ее прежде. Хотела бы помнить. Хотела бы помнить лица отца и матери - настоящих, а не Ванессы с Майком. Может, у нее были братья и сестры? Она хотела бы знать, на каком языке говорила раньше. Хотела бы знать, где родилась и выросла. Кажется, у нее был любимый человек. Кажется, было дело, которым она горела.  Она помнит только безумно красивых девушек с крыльями бабочек - они танцевали свои бабочковые танцы в ее снах. Тех немногих, что она желала бы забыть, но - по сучьей иронии - не могла. Она очнулась, когда этому телу было пятнадцать, и первый месяц слился в непрекращающийся поток первобытного ужаса. Бесконечное падение в бездну. "Кто я, мать твою?" Она не могла нормально ходить - при малейшем движении мозги клинило от того, насколько это тело неправильное. Слишком маленькое, слишком худое, со слишком другими пропорциями. Не ее. Как-то раз она чуть не содрала с себя лицо. Как-то раз расчесала кожу до кости. Теперь у нее небольшой шрам рядом с правым ухом. Она уже не помнит, как выглядела раньше. Она не могла нормально говорить - звуки с трудом продирались через горло, губы отказывались двигаться нормально. Будто после анестезии у дантиста. Будто она говорит на языке, на котором прежде никогда не говорила. Кажется, ее тогда несколько раз рвало от нервного напряжения.  И во главе всего было ОНО. Это отвратительное, омерзительное чувство растворяющихся воспоминаний - такое бывает утром, в первые минуты после пробуждения. С таким чувством исчезают сны. Ты помнишь, что видел нечто прекрасное. Но что именно - не узнаешь уже никогда. С этим чувством исчезла почти вся ее… другая жизнь.  Сон внутри сна: дежавю сменяется жамевю, и наоборот, а в конце остается только разъедающее душу осознание потери.

“Я хочу жить"

Нарисованные феи водят хоровод на фоне адского пламени. Где-то здесь она достигла дна. “Здравствуйте, меня зовут Блум. Это мой дом, это моя семья, это моя комната, мои вещи, мои рисунки… Наверно, мои. Теперь.” Где-то здесь она готова была повеситься. Майк и Ванесса чудесные люди. Правда чудесные. Милые, добрые, с развитым чувством долга и справедливости. Бесконечно любящие друг друга. Правда, есть у Блум подозрение, что у них какое-то отклонение в развитии, одно на двоих. Потому что не заметить ее неадекватность едва ли было возможно. Они кажется списывали все сначала на тяжелое отравление, после - на подростковый период.  Они подарили ей Кико. Чтобы порадовать ее. Отвлечь. Они подарили сходящему с ума ребенку кролика. Который, кстати, в отличие от них, очень быстро понял, что дело нечисто, и при каждом приступе истерики прятался куда подальше. А Майк с Ванессой так ничего и не поняли.  Поразительная наивность, ни разу не помогавшая ей увериться в реальности происходящего. Родители ведь не могут быть такими? Почему она так уверена в этом? Может, им плевать на нее?  Что ж, по крайней мере, она не оказалась в психушке. В этом мире вообще есть психушки? “- Доченька, если тебя что-то беспокоит ты всегда можешь рассказать нам.” Было бы ей лучше, отреагируй они по другому? “Здравствуйте, Блум мертва, и теперь я буду вместо нее. Я правда не знаю, кто я, но это ведь не особо важно?” Было бы забавно сказать это вслух. …Да, она определенно была готова повеситься. 

“Я так хочу жить!"

…Но не успела. К счастью или нет. Просто ОНО однажды  начало понемногу пропадать. Она даже заметила не сразу. Просто однажды с кровати получилось встать с первого раза. Просто дышать в какой-то момент стало легче. Просто от нее прежней уже ничего не осталось.  К тому моменту, она едва ли чувствовала себя человеком. У нее не было имени. Она была Никем. Груда мутных осколков чьей-то личности… Или, может, даже нескольких. Чужеродная форма жизни, выброшенная в незнакомый мир. Или может, она просто тронулась головой. Что ж, в любом случае. Равновесие лучше постоянного падения. Даже если она покоится на самом дне. В один из дней она вдруг проторчала несколько часов в ванной, рассматривая себя со всех сторон. Потом перебрала все вещи в комнате. Потом начала выходить из комнаты на семейные ужины. Что делает разумное существо в незнакомой обстановке? Приспосабливается. Расширяет территорию. И снова приспосабливается. Главное чтобы дно не оказалось небольшим уступом на краю бездны. Тогда можно ведь и сорваться. Немного подтянула речь. “Вспомнила”, как читать. Пошла снова в школу. Контакт со сверстниками, правда, наладить не вышло. Не подумайте, она не хотела… вести себя так. Просто почему-то свербело на границе сознания, что нет, школа выглядит не так. Что-то не то. Слишком приторно? Клишированно? Странно? Слишком… Но ведь от прошлого ничего не осталось.  А было ли вообще оно – это прошлое? Что-то не так, детка, и возможно, все эти мучения - это просто порождения твоей больной фантазии.  Ты спишь, Блум, милая.  Отчего же ты никак не проснешься?  Кажется она сорвалась в истерику прямо в школьном туалете. Кажется, она ударила кого-то.  Кажется, там была кровь. Короткое спокойствие заканчивается бурей.  Ожидаемо, в какой-то мере. Кажется, пора все таки повеситься. Кажется, она впадает в шоковое состояние. Движется на автомате. Что-то делает, что-то говорит… И вдруг приходит в себя, с благоговением сжимая мелок в дрожащих руках. И вдруг обнаруживает, что она хороша в алгебре. Просто вдруг. Просто потому, что привередливый учитель решил докопаться до вышедшей с больничного студентки. Она стоит и смотрит на собственную руку, выводящую решение, как на святой грааль. Как диабетик на инсулиновый укол. Как верующий на явление воли божьей. Она не исчезла. Старая Блум ни разу не получила по математике удовлетворительной оценки. Новая щелкала задачки, как орешки. Она не сошла с ума.

“Боже, я так хочу жить”

Потом правда история с дракой дошла до взрослых, ее вызвали на ковер… Но это все было уже не важно. Она сидела, смотрела на свою руку, и чувствовала, что поймала убежавшее от нее прошлое. Пусть у нее и остался меж пальцев лишь кусочек отброшенного хвоста.  И что, что она не помнит имен и названий. Что с того, что не осталось “личных” воспоминаний. Как будто мир состоит из них. Она помнит вещи, куда более полезные. Она взаправду умерла. И она взаправду живет снова. И пусть она не помнит, что “видела”, но она помнит, как надо “смотреть”.  И где-то здесь начался подъем.

“Я так хочу жить!”

Гардения -  чудное место. Спокойный прибрежный городок с малоэтажными зданиями. Прошлая глупышка Блум не шибко его любила. Новой Блум он пришелся по душе. Тихое место, живущее размеренной, лишенной особых событий жизнью.  Самое то, чтобы спокойно зализать раны. Понять, из чего состоит теперь мир. Встать на ноги.  Нарисованные феи смеются, объятые пламенем.

“На что я готова, ради того, чтобы жить?”

Через несколько дней она впервые вышла из дома не для того, чтобы дойти до школы. Вышла вечером. Прошла по улицам, воровато осматриваясь по сторонам. Изучая. Сопоставляя. Запоминая. Зашла в книжный. Купила сборник олимпиадных задач по математике. Через несколько недель начала контактировать с людьми. Ну и что, что она не понимает, как и о чем с ними говорить. Этикет - великая вещь, даром что пришлось заново ему учиться. Не знаешь, что делать? Следуй ему. Это правило она почерпнула точно до того, как стала Блум, она уверена. Что характерно, практически всегда работало. Через несколько месяцев - записалась на танцы. Для восстановления координации. Через полгода Блум зашла в магазин одежды с твердым намерением выкинуть половину старого гардероба. Новый вкус требовал совсем другого. Через 7 месяцев она обжилась настолько, что начала выходить за рамки вежливости. Через год, когда случайно встреченная в кафешке Митси попыталась начать над ней смеяться, Блум только мило улыбнулась. А после выплеснула ей в лицо чай. Теплый. Не понятно правда, когда чай со льдом успел стать теплым, но да не важно. К слову, ничего ей за это не было. Ей хочется смеяться, от того, насколько в этом мире все просто. Она нутром ощущает – прежде было в разы сложней.

“На что я готова, ради того, чтобы жить?”

Итак, ей исполнилось 16. Она милая девочка-подросток с небольшим безобидным сдвигом на феях. Она живет в прекрасном городе Гардении, похожем на декорации к романтическому мюзиклу, у нее есть чудесные, понимающие, уважающие личные границы родители, похожие на персонажей детского мультика. В абсолютном большинстве случаев она безукоризненно вежлива, школьный психолог болтает с ней, как с хорошей подружкой, преподаватели в среднем к ней нейтральны, а вот сокурсники недолюбливают. Кто бы знал почему. 

“На что я готова, ради того, чтобы жить?”

“На все”

Итак, ей 16, и сегодня она услышала голос.

“Я чувствую в тебе огонь, смертная” 

Сегодня голос вернул ей одно единственное воспоминание.

“Я чувствую, как он гаснет”

Гигантская призрачная змея, объятая пламенем, среди непроглядной тьмы.

“Я дам тебе жизнь”

Сила, от которой вибрирует мелкой дрожью нутро.

“А взамен ты сделаешь кое-что для меня”

Сегодня она впервые встала без ощущения уходящей из-под ног земли.

“Мой мир отличается от твоего, - рев похож на грохот медных труб: - Магия не терпит чужого. Нет ничего хрупче воспоминаний во всей человеческой сущности. Их мир заберет первыми. Большую их часть”

Сегодня она впервые смогла вздохнуть полной грудью.  

“Но пройдет время, и новое тело примет твою душу, как принимает пересаженный орган.  И тогда мир признает тебя. И то, что останется от твоей памяти”

Сегодня она впервые без ужаса смотрит на сотни нарисованных фей. Без ужаса, но с презрением.

"Ты изменишься сильнее, чем только можешь вообразить”

Сегодня она впервые смотрит на себя в зеркало с улыбкой.

“Тебе будет больно. Может, даже будешь желать, чтобы все это закончилось ”

Стабилизация.

“Но ты не погаснешь.”

Ей 16, у нее нет ни настоящих родителей, ни друзей, ни прошлого, зато есть перемоловшая ее травма и четкое осознание того, что это не она – сумасшедшая, это мир – большой идиотический засахаренный кусок нарисованного дерьма, на который положил хер даже его создатель. 

“То пламя, что горит в тебе сейчас, я разожгу тысячекратно”  

Ей 16, у нее тяжелый, слишком циничный взгляд, дерьмовое чувство юмора и несколько людей, шарахающихся от нее, как от чумной. В школе, кажется, ее называют ведьмой.  Ее это забавляет.

“Я дам тебе силу, какой не давал своим детям уже многие века”

Ей нихрена не 16, и яд в ее клыках уже успел созреть и настояться. И ей есть, что сказать миру. Правда, мир этого скорее всего не оценит.

“Ты будешь жить”

У нее огненно-рыжие волосы и ярко-желтые глаза.

“Взамен же я попрошу… немного.”

Что ж, будем знакомы. Ее зовут Блум. 

“Я хочу, чтобы ты уничтожила Домино”

Но она предпочитает, чтобы ее называли Биби.