HASTUR

Край дверцы холодильной камеры морга дергается и приходит в движение со стоном. Сатору моргает, пытаясь избавиться от рези в глазах, и отступает назад. Почти беззвучно, будто бы на звуке, возникает Сёко. С ее приходом в воздухе разливается запах изопропилового спирта, но выдает её аура усталости. Луч света взмывает вверх, выхватывая из темноты его лицо, и постепенно ползет ниже, позволяя ей оценивать тяжесть тела на руках Сатору. На мгновение между ними воцаряется тишина. Затем она, шаркая обувью, отходит. У самого входа в помещение она оглядывается — глаза её сужаются, и в них появляется клиническое, почти властное бесстрастное презрение. — Заноси.

***

Края стального стола поблескивают в предрассветном свете. Сёко стягивает перчатку и обходит его, давая Сатору увидеть то, о чем ему не расскажут даже его Шесть глаз: ожоги левой части тела его оставили после себя розовато-лиловые участки — тонкие, с восковым блеском. Иссечённая осколками щебня кожа местами покрылась тёмными струпьями. Обрубок того, что осталось от левой руки, был стянут хирургическими скобами и туго перебинтован. Разрезанное травматологическими ножницами дзикитоцу распахнулось, открывая взгляду уцелевшие, необожжённые участки кожи. Плоть. Безмолвная и зловонная. Ночью накануне Сатору исходил всю комнату вдоль и поперёк, после чего притащил стул и уселся в стороне — как молчаливый наблюдатель и страж, телесным препятствием на пути Сёко к выходу из морга. В первый час, пока Сатору укладывал Гето на стол, Сёко не понимала, что и чего он конкретно хочет от нее. И до сих пор её не соизволили просветить, ибо Сатору не проронил ни слова. Но и она, со своей стороны, не пыталась ни действовать по "стандартному" протоколу, ни спровоцировать какой-либо конфликт. Держалась того, чтобы не делать никаких ложных выпадов в его сторону. Тень её не отходит далеко от Гето, а тень Сатору — от неё самой. — Ты что-то сделал. Словно в ответ, Сатору заёрзал на стуле. Окровавленные бинты небрежно обвивали ему шею, а его и без того напряжённые плечи будто сжались ещё сильнее. И тут Сёко поняла. Голос её дрогнул. — Что ты сделал? Чего ты хочешь? И снова, не проронив ни слова, Сатору поднимается со стула, подходит к столу, протиснувшись мимо, и обхватывает голову Гето, склоняясь над ним: его светлые, бездонные, пронзительные глаза — вровень сомкнутым чужим. Чувство приличия велит ей отвернуться, но какая-то часть её хочет, жаждет этого с упоением. Так или иначе, она станет либо освидетелем, либо соучастницей здесь. По рукам Сатору проходит судорога. Он вцепляется пальцами в спутанные волосы Гето и сближает их лица в нежный, личный жест, еще ближе. Черты его лица искажаются, а глаза вспыхивают эмоцией. — Я не смог этого сделать, — вырывается у него нечто среднее между стоном и всхлипом. — Я не могу этого сделать. И тут, вдруг, её накрывает утомление. Часы, проведенные на ногах, подкрадываются к ней усталостью, осевшей в костях и навязчивой мыслью о девочке Зенин и мальчике Инумаки, оставшихся её ответственностью в лазарете. В течении часа бледный проблеск рассвета ляжет на землю. И скоро ночной патруль совершит свой пятый, последний обход её отделения. Она поворачивается спиной к Сатору, несмотря на то, в каком бреду бы он ни пребывал, и делает несколько шагов. Он позволяет дистанции увеличиться — и Сёко не стала бы объяснять это доверием, просто теперь не было смысла держать её на коротком поводке. Ибо он получил то, за чем пришёл. Потерев глаза, пытаясь прогнать сухость напряжения, она открывает шкафчик и достаёт пачку «Cabin Mild». Движимая изнеможением — или просто не желая больше испытывать судьбу, — она возвращается и опускается на тот же стул, на котором ранее сидел Годжо, и просто смотрит на них обоих. Наблюдает, как тот проводит большим пальцем по уголку рта Гето, пытаясь уловить хоть каплю его дыхания, хоть какую-нибудь. И тело под ним шевельнулось, отвечая на прикосновение судорожным протестом. Что ж, очень плохо. Чертовски плохо. Зажигалке, из кармана ее брюк, требуется два щелчка, чтобы вспыхнуть и подпалить вскоре фильтр. Она невольно вспоминает о сётю, припрятанной где-то между бутылями с формальдегидом; и также невольно задается вопросом, уж не вспыхнет ли она сама, пропитавшись этим сухим дымом, прежде чем закурит следующую. Выдохнув струйку дыма ноздрями в полумрак, она вглядывается в точку тления на кончике сигареты: та становится похожа на огненную точку выстрела, на огненную трассу, связывающую воедино бледность кожи мертвеца и большой палец Сатору, что безостановочно оглаживал её. Она чувствовала, как скоро сама взмокнет в своих нитриловых перчатках и под высоко поднятым накрахмаленным воротником. Пропреет, словно одно из тех тел, что пролёживаются в её морге. — Он потерял слишком много крови. Вы с ним одной группы, — конечно, он был, они были. — Полагаю, разберешься. — Вторая затяжка заставляет её закашляться; она резко вытирает губы. — Понадобятся подавляющие печати ещё. Сатору выслушивает указания, а затем слышит шум патруля, поднимающегося по лестнице. Тогда он выпрямляется, натягивает окровавленные бинты на глаза и оборачивается к ней, прочищая горло, — будто собирается что-то сказать, невозмутимо бросить угрозу или, что ещё невыносимее, поблагодарить. — Давай без этой херни. Сделаю для него все, что смогу. — Сёко сидит прямо — настолько прямо, чтобы просто-напросто не рухнуть со стула. Впервые за десять лет она и её старые товарищи собрались здесь, во плоти. Оба. Прямо перед ней, за голубоватой пеленой дыма, — и так близко, как никогда. — Но ты. Ты не убьешь его и не дашь ему умереть. Прядь сальных волос падает ей на глаза, заслоняя обзор. Но, едва она успевает её скинуть, их уже и след простыл. Будь у неё Шесть Глаз, она бы, конечно, разглядела бы, как Сатору вцепляется в то, что осталось от одежды Гето, — и исчезает.

***

Клан Инумаки славился искусными мастерами печатей, и дар этот наследовали многие из их отпрысков. Понятное дело, что своё искусство они оберегали с ревностной надежностью и особенно тщательно. Однако в то утро они были необычайно встревожены: ну, знаете, до них дошла новость о том, что их старший сын был тяжело ранен в результате единственного-в-своем-роде террористического нападения на Токийский колледж. Инумаки, с их немногочисленными драгоценными словами, попросту не заметили, как стройный, высокий мужчина, силуэт которого вырисовывался в тенях, вошел и ушел вскоре после рассвета. И украл свиток из их хранилища. А может и три.

***

На скалистом побережье Хоккайдо, у подножия вулкана Рисири, ютилась деревушка, чьё население даже в летний сезон не достигало и семисот душ. Попасть на остров с материка можно было лишь по морю или по воздуху. Если же, минув неприметный мыс, углубиться в чащу, можно было найти то, что осталось от главной резиденции клана Годжо: то было чудовищных размеров двухэтажное строение с высокими потолками, где бесконечные пустые комнаты с тусклым светом перетекали одна в другую, а ставни закрывали разве что во время снегопада. Некогда то было пристанище для тех, кто мог похвастаться обладанием мощной техники глаз. И, если не считать слоев пыли и грязи, и термитов, точивших его основание, с тех пор, как Сатору покинул его ради Токио, здесь мало что изменилось. Как он помнил, — в свои шесть лет, под неусыпным надзором "важных шишек", он видел это место в последний раз. А в последний раз вести от кого-то из рода дошли до него тогда, когда матушка послала ему унылую открытку — которую с тем же успехом можно было считать за сигнальную ракету, так ясно она раскрывала их местоположение. Особенно с учётом того, что она и вторая мать Сатору перед этим просто-напросто ликвидировали половину активов клана. В общем-то, они исчезли вскоре после того, как Сатору забрали, а месяц спустя пришло известие: их жизнь оборвалась в результате очень удобного несчастного случая на круизном лайнере по пути в Марокко. Зимой 2004-го Сатору, устав от ворчливых нравоучений Яги о почитании семьи, всё же уступил и распорядился провести в родовом гнезде центральное отопление и починить крышу — в память о своей старой свиноматке, или что там бурчал Яга. И вообще дом оказался в куда лучшем состоянии, чем он предполагал. И пока эта (пока что) промёрзшая тропа оставалась его территорией, — здесь они были в безопасности. Правда следующим пристанищем станут горы, но это лишь тогда, когда отступит суровая зима. А пока... Сатору тратит пол-утра, выводя толстым слоем пустые печати и устанавливая капельницу. И было в этом какое-то странно-приятное очарование наблюдать за тем, как его собственная кровь выступает, сочится и бежит из прокола, наполняя инфузионные мешки. Жертвовать своей кровью, дважды за десять лет, для него... Забавно, как бывает циклична история. Перед тем как вернуться в свою скромную квартирку в Роппонги Хиллз, он решил заскочить в лазарет колледжа. И там его встретили тёмные глаза Маки, смотрящие на него с суровостью той, которая знала нечто, недоступное ему. А Юта просто, запинаясь, спросил: — С ним все, да? Так ли? Было уже далеко за вечер, а Сатору только предстоит это выяснить. Ведь должен был он, где-то на краю света, в глубинах полуразрушенной башни из слоновой кости клана Годжо, набрать код, толкнуть тяжелую дверь, протиснуться в следующую и, промчавшись мимо угла, широко зашагать по энгаве. Когда он проносился мимо потайного входа в старую спальню, часть его самого ждала того, что Сугуру набросится на него с криком и кулаками, вцепится ему в лицо, вырвет его Шесть Глаз вместе со студенистым веществом его мозга и поглотит их, словно очередное проклятие. Но вместо этого Сугуру лежал неподвижно, конечности покоясь на изъеденном молью футоне, будто усыпленный, такой неестественно покорный. Тусклый свет, продирающийся сквозь щели закрытых ставень, с его темными спутанными волосами делали его похожим на саму смерть. Если бы, правда, не подавляющие печати, отчётливо и неуместно проступавшие в уголках его сжатых губ, назогастральный зонд, пакеты с солевым раствором, антикоагулянтами и кровью, да вторая капельница в уцелевшей руке. И вдруг Сугуру приходит в сознание. Темные глаза его из-под ресниц посмотрели на Сатору, и тени под ними были полны злобы. Так они молча смотрят друг на друга. И не успевает Сатору шагнуть, как Сугуру вновь смыкает веки. От изнеможения, от боли, если не все вместе. Сатору так и застывает посреди комнаты — отвергнутый и настолько измотанный, что сил обдумать этот эпизод не остается. Потому он, вместо этого, отстранёно отмечает, что в комнате куда холоднее, чем он думал. Он смотрит на стёганое одеяло, что валяется скомкано у ног Сугуру, до которого тому явно не дотянуться. Потому Сатору делает шаг вперед, затем другой, и еще несколько. Он подходит к футону и ловит взглядом то, как в такт дыханию колышутся тонкие чёрные волоски на животе Сугуру. Затем опускается, укрывает чужие ноги, и, поправляя его, скользит ладонью по бедру Сугуру поверх ткани. Медленно, осторожно Сатору опускает на пол потрёпанную школьную сумку Мегуми, — ту, что он предварительно захватил из квартиры, — и разматывает бинты с головы. Бросает рубашку на пол, снимает ботинки, переступает через штаны, и наконец ложится рядом с Сугуру. Так выверено осторожно, чтобы ненароком не задеть трубки, — и после натягивает одеяло повыше, укрывая их обоих. Теперь он в полной мере может ощутить сладковато-приторное тепло сепсиса. После Сатору даже не вспомнит, как закрыл глаза.

***

И не поймет, — может, прошли часы, а может, и дни, когда Сатору просыпается в кромешной темноте, слыша сухое пыхтение отопления и ощущая пристальный взгляд, буквально кожей, Сугуру на себе.  Сугуру смотрит на него сверху вниз, склонив голову, отчего фиолетовые тени меж ключиц, в яремной выемке, кажутся ещё глубже. Приблизься Сатору достаточно близко, или если Сугуру склониться ниже к нему, то он сможет отчетливее уловить чужое затхлое дыхание и йодистый запах его ран; разглядеть, проследить, как пот скапливается в углублениях его ключиц, словно в стеклянные раковины моллюсков. Сугуру издает скорбный хрип. Голос хрипит от непривычки, губы вновь затрепетали в попытке сложиться в слова, но печать давила на них подобно реальному физическому весу. Слов не было, и, скорее всего, не будет еще какое-то время. Сатору бездумно тянется к Сугуру и проводит большим пальцем по его переносице, скользит по скуле, по щеке. Тёплый. Согретый его кровью, кровью Сатору, и живой. Они обмениваются единым порывистым вздохом, и в глазах Сугуру вспыхивает осознание. Из его горла вырывается ещё один звук, схожий со стоном раненого животного. Мгновение — и уродливое искушение метастазирует в Сатору позывом дотянуться до шеи Сугуру и вцепиться в неё с силой, согнуть, вывернуть её под неестественным углом, пока эти ужасные, беспомощные звуки не стихнут. Тогда они оба сгниют здесь, впитаются в доски пола, если только мороз не сбережет их останки и не обратит этот дом в их общую гробницу. Но вместо этого Сатору садится и тянется за своими штанами. В уголках рта неприятно скопилась слюна из-за сна, волосы слиплись на один бок, а запястье ужасно свело судорогой. К тому же, пакеты с кровью и раствором опустели. Сатору обернулся и постучал пальцами по уголкам своего рта. — Дети Инумаки учатся говорить под давлением таких печатей. Это ограничивает их речь до тех пор, пока они не осознают последствия своей техники. Но ты и без меня знаешь прекрасно. Он улавливает перемену во взгляде Сугуру, и получает ожидаемое подтверждение. Затем встает и потягивается, как ни в чем не бывало. Судя по часам на телефоне, он провалялся, скрючившись, между деревянным полом и тонким матрасом часов шесть. Пропустил несколько звонков от Мегуми, — и то, скорее всего, по указке Яги. Даже комитет не удосужился его побеспокоить. Для высокомерного и самоуверенного Сатору Годжо исчезнуть в самый разгар хаоса — в порядке вещей. Пусть мир рушится у других на глазах. Сёко сдержала слово. — Глотать проклятия ты больше не сможешь, но научишься говорить с печатью — ради твоего же блага, конечно же. А пока ты можешь подавать сигналы или писать. — Сатору вслепую натягивает рубашку через голову и снова оглядывается через плечо на Сугуру. — Я наберу ванну. Ни ответа, ни намёка на эмоцию — будто Сугуру и не слышал его. Только движение рукой, тянущее трубку из носа, не скрывая своего очевидного презрения к ней, но оставившее бранулу. Затем Сугуру касается своего лба всеми пальцами, вытягивает руку ладонью вперед с согнутыми большим, указательным и средним пальцами, и опускает ее вниз. Сатору уже доводилось видеть, как Тоге общался примерно так же, потому знал, что это значит: Почему? С трудом сдерживая мимику, он так и не решается взглянуть на Сугуру, — лишь быстро пересекает комнату и начинает возиться с ремешком сумки Мегуми. — Я наберу ванну. — Повторяет он и выходит, не оглянувшись. В утреннем свете старое фамильное поместье его семьи выглядит подобно дряхлому, древнему святилищу, куда давно не ступала нога верующих и куда давно не носили подношений, ибо способно оно было предложить только взметающиеся при продвижении клубы пыли и паутины. Обесцвеченная копия былого великолепия и величия: Сатору вспоминал икебаны и латунные украшения в гостиных, скрипящее рядом с прудом с рыбками кои содзу, а в центре этой застывшей композиции — Годжо Исами, восседающая в строгой позе сэйдза. Памятник старой суке должен покоиться где-то здесь. Вероятно, это — вероятно, это единственная причина, по которой усадьбу сохранили в целости. Негоже тут варварствовать. Но по-прежнему рухлядь. Слабая, постоянно прерывающаяся подача электричества станет проблемой, особенно глубокой ночью. Но кстати он вспоминает о большом камине из своего призрачного детства — был он где-то там, наверху, этажом выше в пустоте забвения. В любом случае, ему, прежде чем перемещать Сугуру, придётся составить план дома и возвести барьер. Шел он дальше. Старомодные, вычурно декорированные краны — оказались все забиты. Один и вовсе разломился пополам в его руках, когда он попытался покрутить его. Но все же, в итоге, ему удается добиться струйки рыжей воды, которая лишь со временем стала прозрачной. И этой струйке потребовалось ещё минут, плюс-минус, тридцать, чтобы наполнить ледяной водой ванну, накануне кое-как отчищенную его же рубашкой. Увы, но он проглядел, как на темной пробке осталась пыльная белая плесень. Секунду он тупо смотрит на нее, а после она растворяется в бесконечно малом вакууме. Старые, изношенные молнии едва сходились на расползающейся сумке — еще с тех самых пор, как Мегуми таскал её за собой, учась ещё в третьем классе. На дне он отыскивает свою зубную щетку, вперемешку с карандашной стружкой. Принимается чистить зубы, пока не чувствует вкус крови. Думает об одном-единственном засохшем яблоке, которое успел захватить из вазы на журнальном столике из квартиры, — для Сугуру. Теперь, когда Сугуру пришёл в себя, рисковать с телепортацией нельзя. Придётся довольствоваться вылазками в город. Он дальше возится с сумкой и думает о Мегуми. Упрямый ребенок, с характером, но в конце концов, хоть и нехотя, тот позволил повесить на молнию брелок Цумики с покемоном и значок НАСА — подарок от Сатору. Значок вскоре благополучно потерялся, а брелок так и висел, с облупившейся краской и стёртыми чертами. Сатору тянется за телефоном и набирает номер. Прозвучало два гудка, затем в трубке послышался голос Мегуми, мрачный и сонный. Тот, скорее всего, даже не взглянул на экран, прежде чем ответить. Черт, насколько сейчас было рано? — Ало. — Мегуми. — Сенсей. — Сатору расслышал его попытку сесть. — Что-то случилось? — Ты что, старик? — хотел тебя услышать, узнать, все ли в порядке в школе, вот и все. — Ты звонил вчера ночью. — Да. — резко отвечает Мегуми, будто защищаясь. Кажется, он не в настроении для подколов. — Директор Яга попросил проверить, как ты. Так и думал, потому Сатору отшучивается. — Нечего проверять. Ты уже навестил своих семпаев? — продолжает он, не давая Мегуми опомниться и начать переживать попусту. — Зенин-семпай перевели на физиотерапию. Остальные все еще в лазарете. Неудивительно. Маки всегда была крепким орешком, чем они трое, вместе взятые. Значит, ничего сверхъестественного. На той стороне провода повисло сомнение, короткая пауза, но она была. — Где ты? — Просто... где-то. — Его голос звучал глухо, эхом отдаваясь в выложенном плиткой помещении. От звука собственного голоса в висках застучало, будто в лихорадке. Тон стал лишь мрачнее, тише. — Меня не будет какое-то время. Дай знать остальным. Мегуми не счел это достойным ответа, но Сатору услышал его тихий выдох. "Они не могли позволить себе импровизированный отпуск Годжо"; Сатору практически слышал его мысли. Каждый живущий шаман держал Гето Сугуру в черном списке, каждый живущий шаман знал об их былом дуо, не говоря уж более о шамане, которого Сатору растил под своим крылом. Какое сочувствие вообще можно выразить такому человеку, как Годжо? — Хорошо, — холодно заключает Мегуми, но звучит это так, словно он не собирается вешать трубку. — Сделаю. Сатору невольно улыбнулся. — Прости, что разбудил тебя, сверчок. В ответ раздается раздраженный стон. — Не называй меня так, мать твою. — Грубовато, но с несравненным терпением, как никогда. — Иди спать. И отвечай на звонки, разнообразия ради. — Будет сделано! Мегуми отстранился от динамика, пробормотал что-то, будто передумывая, но Сатору удалось прекрасно расслышать его. — ...Береги себя. Связь прервалась. Хватка на телефоне ослабла. Он, не моргая, смотрел на экран, пока тот не погас, смаргивая слезы.

***

Когда Сатору возвращается в комнату, Сугуру снова спит. Волосы того растрепались сальными прядями, под одеялом угадывается стесненная фигура, скрюченная. Сатору дотрагивается до его спины поверх ткани и чувствует шевеление. — Я собираюсь поднять тебя, сейчас. За словами следует действие: Сатору просовывает одну руку под согнутые колени Сугуру, другую — под спину, и в тот миг, когда он приподнимает тело, замечает, как тот в панике вцепляется пальцами ему в майку, беззвучно открывая рот. — Эй, — Сатору склоняет голову, вровень с его лицом, и ровным голосом произносит. — Я не сделаю тебе больно. Больше нет. Но хватка Сугуру не ослабевает. И тогда что-то ужасно туго стягивает грудь Сатору, пока он ровными, размеренными шагами несёт свою ношу через седзи. Под этой тяжестью, тяжестью их веса скрипят трещины в полу, в самом фундаменте здания, сложенном из осевшей вулканической пыли, глины и гранита. В ванной Сатору опускает голову ниже и приникает губами к шее Сугуру, вдыхая его запах, пока то паническое, свистящее дыхание не начинает понемногу утихать. — ...Темно здесь. — Сатору запоздало осознает это. Кругом кромешная тьма, освещение не работало. Для него это никогда не было проблемой, но для Сугуру могло это быть ровно наоборот. — Я испугал тебя. Ты в порядке? Сугуру с некоторой осторожностью ослабляет хватку. Затем его рука поднимается и ложится на затылок Сатору, бесцельно проводя по тонким волосам, приглаживая. Жесть, что-то сродни встречному вопросу: А ты? Сатору на мгновение прикрывает глаза. — Вода холодная, — говорит он невпопад, уткнувшись лицом в изгиб чужой шеи. — Придется потерпеть. То ли из-за темноты, то ли потому, что Сугуру напросто сдался, он даже не бросает на Сатору короткий взгляд, пока тот усаживает его на край ванны. Только убедившись, что он сидит устойчиво, держась за плечи Сатору, он начинает последовательно снимать с него изорванную одежду: первым идет золотистое нижнее кимоно, присохшее к телу запёкшейся кровью, из-за чего его приходится не снимать, а отдирать, обнажая кожу, под которой прорезались края рёбер, — хрупкие, будто готовые треснуть от малейшего нажима. далее следует хлопковое белье, свободно соскользнувшее с бедер, где над жесткими лобковыми волосками и вялым членом жалко, остро выпирали подвздошные косточки... Сугуру был тенью себя прежнего. Тенью, что стремилась заморить себя голодом до полусмерти, все эти годы питаясь одними лишь проклятиями. Похоже, что оба они приходят к этой мысли одновременно, потому что в плечо Сатору впиваются тупые ногти. Достаточно. Как пожелаешь. Сугуру издает испуганный звук, когда его неожиданно опускают в воду. Вода переливается через край, заливая рукав Сатору и вызывая бег мурашек ему по коже. Сугуру замирает, схватившись за голову и сгибаясь пополам, и глухо, болезненно стонет аргх. Волна вины накатывает на Сатору, подступает тошнота. — Что такое? Корчась от боли, переживая одну ему известную агонию, Сугуру указывает на свою голову отрывистым жестом: Боль. — Мне тебя поднять? Сугуру отмахивается — жест ясный, как день, и категоричный: Нет. Сугуру не добавляет "слишком много проблем", но наверняка высказался бы прямо, будь у него такая возможность. Сатору застывает в нерешительности, пока Сугуру не выпрямляется. Значит, они продолжают. Тогда Сатору берет мыло и приступает натирать его тело, Сугуру покорно подчиняется и позволяет ему. Сатору начинает со спутанных колтунов длинных темных волос — волнистых и густых, что цепляются ему за пальцы целыми пучками. Когда Сатору наконец распутывает их, они спадают и закрывают тому почти всю спину. Они отросли куда длиннее, чем Сатору помнил. — Наклонись. И закрой глаза. Сугуру слушается, почти меланхолично выполняет просьбу. Спина выгибается, позвонки прорезаются из-под тонкой кожи, и Сатору принимается вымывать мыло из каждой бесконечной пряди. Это оказался медленный, даже мучительный процесс, куда сложнее, чем он ожидал. — Можешь выпрямиться. Сугуру слушается снова. Капли воды, словно бусинки, повисают на его ресницах. С изможденным видом, с дорожками влаги на лице, он бросает пустой взгляд на Сатору. Они встречаются глазами, и ни один не спешит разорвать контакт. Что с тобой стало за эти годы? Когда Сугуру склоняется к нему, почти вплотную, Бесконечность тает. Холодный мокрый палец касается подбородка Сатору. Мягкое, скользкое, почти невесомое прикосновение подушечкой пальца. — Сатору. Голос Сугуру — безошибочный, слабый, отрешённый — звучит у самого уха. В нем угадывается знакомая, прежняя искренность, и та самая, его, манера говорить так, с лёгким вопросительным подъёмом будто вопрошая или будто он всегда в чём-то сомневался. Ему хватило одной ночи, чтобы преодолеть эффект подавления печати Инумаки. Тишина разливается между ними, разреженная и зыбкая, как вода. Сатору приоткрывает рот, втягивая воздух с досадой, словно хочет что-то сказать, но вместо этого резко отстраняется и выходит, настежь распахнув дверь. Сатору мог до бесконечности предаваться воспоминаниям о тех безмятежных, согретых солнечным светом днях прошлого, но это не меняло того, кем стал Сугуру. Они уже не были мальчиками из своей юности. Никогда не будут такими снова. Он смахивает мокрый след пальцев Сугуру со своего лица. Снег снаружи почти слепит его. Густые заросли сахалинского гореца, обступившие поместье, хранят тишину, прерываемую лишь пронзительными криками дубровников. По ночам среди этих северо-западных скал бродят бурые медведи. Несколько вырванных мокрых прядок волос Сугуру липнут к руке. Он закидывает голову и поднимает глаза к небу.

То, чего боятся больше темноты, что темнее тёмного, очисти эту скверну

Темный купол спиралью опускается на поместье Годжо с тихим шорохом, едва огибая кроны деревьев, скрывая его для ничего не подозревающего — или, напротив, что-то подозревающего взгляда.

***

Рука Сачико, перебирающая стопку бумаг, замирает над ними, когда в её магазине звякает колокольчик. В такой поздний час самым ожидаемым посетителем был очередной никчемный пьяный турист, забредший опустошить холодильники в её магазинчике в поисках чего-нибудь такого, чем можно было бы запить жирный терияки из магазина прямо через дорогу. Гораздо милее ей были праздные толстосумы с пляжа — молодые мужчины и женщины в пряных духах, иностранцы с загаром цвета охры, пахнущие дорогим солнцезащитным кремом с восстанавливающим комплексов и средством после загара, — те, что не торгуясь платили втридорога за сэндвич с мороженым. С приходом на Хоккайдо суровой зимы и промозглой слякоти потянулись и наглые альпинисты с фотографами — с угрюмыми лицами и пятнами краски на манжетах рубашек. Народ бедный, денег у них не водилось. А её колени уже не те, чтобы гонять таких прочь, — да и межпозвоночную грыжу в прошлом месяце диагностировали. Опираясь на ходунки, она задирает голову; телевизор под потолком записью с камер потрескивает белым шумом. У холодильников никого — если не считать длинной тени в четвёртом ряду. Сачико задумчиво касается почерневшим кончиком языка морщинистой верхней губы. Чтож, видимо, придётся проверить. Ковыляя с этой мыслью к третьему ряду, она краем глаза замечает высокую фигуру в капюшоне с опущенной головой. — Могу я вам чем-нибудь помочь? Никакой реакции, даже голова не приподнялась. Хам или просто пьяница, как обычно. Но она, пыхтя, сделала ещё несколько шагов, приблизилась и замерла. Никого. Словно короткая встреча ей привиделась. Никаких фигур в капюшонах. Вот только весь передний ряд консервов с тунцом и анчоусами исчез, а банки позади выглядели так, будто через них пронёсся циклон — все были сметённые и помятые. Она же сама час назад велела Киеко-тян разложить всё как следует. Она была уверена. Из горла вырвался голос, тоненький и визгливый. — Кт- кто здесь? Позади раздался глухой хлопок. Шаркая ходунками, она развернулась. Дверца холодильника была распахнута настежь, а на стекле выступил конденсат от перепада температуры. И снова — ни души. Дрожа, Сачико подковыляла к холодильнику, и, оперевшись о дверцу, захлопнула её; взгляд её скользнул по зеркальному стеклу с поблёскивающими льдинками, по наполовину пустым полкам внутри. И тут под ослепительным светом ламп рядом с ней упала тень, принесшая с собой прохладное дуновение воздуха. Темная, высокая и бесформенная в отражении стекла. Рот Сачико беззвучно распахнулся в немом крике. И вдруг дверь магазинчика снова звякнула. — Бабуляяя — то раздался крик Киеко, ее внученьки, пухленькой малышки в зимних сапожках и клубнично-розовом джемпере. Ее милая девочка, с таким же, как у нее, круглым курносым носиком и сейчас раскрасневшимся от холода. Она переехала жить к Сачико на зимние каникулы, потому что родителям было недосуг присматривать за пожилой женщиной. — Бабуляяяя, у них закончился сладкий картофель, поэтому я взяла красную фасоль... Киеко замолчала, её веселый гнусавенький голос затих. Сачико торопливо поспешила к ней, скрипя ходунками. — Что это? — глаза девочки были широко раскрыты, а её ручка робко зависла над прилавком, где веером лежали наличными, придавленными пачками мятной жвачки и фруктовых конфет вместо пресс-папье.   Вся вспотевшая и на взвод, Сачико прошла за прилавок и распахнула шкафчик напротив. Помимо прочего, не хватало еще двух пачек Cabin Mild.

***

Они подолгу оставались без электричества, которого не хватало даже на то, чтобы поддерживать лампочку включенной, как только усилились метели. Спустя неделю-другую затворничества Сатору перенёс их наверх, туда, где, по его воспоминаниям, должен был быть камин, — он, правда, едва функционировал, но, по крайней мере, оказался не просто светлым ложным воспоминанием, плодом его фантазии. Чистка камина отняла у него уйму времени, но вот собрать дрова и растопить его оказалось пустяком. В свете оранжевого пламени Сугуру казался таким подавленным, маленьким и травмированным. Жёлтая пижама из тонкого тутового шёлка, купленная Сатору, безвольно висела на нём, как на манекене. Ел он мало и без всякого аппетита, запивая маленькие порции горьким какао и холодным бульоном прямо из упаковки, чашку за чашкой. Его рот, словно воронка, поглощал меньше, а пассивно всасывал больше. И он спал. Все время. Даже сейчас, пока Сатору, укутанный в одеяло, лежал в полудрёме и сквозь прищур наблюдал за Сугуру, свернувшимся калачиком напротив. Тот проспал уже без малого пять часов. Огонь в камине шипел и тлел, согревая озябшие пальцы ног. Их два футона, сдвинутые вплотную, напоминали то ли носилки, то ли лодку, образно выброшенную на берег в неведомой части света. В такие ночи, как эта, Сатору просто слушал, как падает снег за окном и как глухие порывы ветра продувают полые кости дома. Он уже почти провалился в сон, когда почувствовал, как пальцы Сугуру сомкнулись на его лодыжке. — М-м? — Сатору поворачивает голову на звук движения. Глаза Сугуру, припухшие от сна, приоткрываются; на свету огня они кажутся красными. Взгляд его скользит вниз, к подбородку Сатору, и задерживается там. Сугуру говорил редко, хоть и научился понемногу обходить печать — от силы два-три раза в день. Прогресс налицо. Но по большей части он предпочитал говорить глазами. — Воспользуйся моей бритвой. — Что? Нет. — Внезапно осознав, о чем идет речь, Сатору провеел пальцами по колючей щетине светлых, почти бесцветных волосков. Обычно он всего лишь трижды подравнивал их ножничками, чтобы не чесалось, — и, в общем-то, это и был весь его уход. Их затворничество в стенах родового гнезда, игра в роли "тюремщика при заключённом-призраке", оказалось совсем... не тем, что он себе представлял. Ибо свелось оно к поддержанию чужой жизни и бдительному надзору за тем, чтобы Сугуру не утянул ту самую опасную бритву, которой Сатору нехотя позволил ему пользоваться — и то лишь исключительно под присмотром. Но он разрешал ему не только это. Кондиционеры, шампуни, масла... У Сатору водились средства, да и волосы Сугуру ему всегда нравились. — Я обычно триммером пользуюсь. Не умею я с этой штукой управляться. Сугуру приподнялся. — Тогда дай мне. Какое-то время они просто смотрят друг на друга. Сатору — в прямой, тёмный взгляд Сугуру. Искренний. И, к тому же, им обоим было скучно до безумия. — Окей. — Сатору просто уступает. — Где тебе удобнее?

***

В старой обшарпанной комнате, сидя на краю ванны. Где воск свеч растекался лужицей по полу; где Сугуру плавно опускает бритву под холодную воду и передает Сатору маленькую медную чашку. Где лезвие сверкнуло серебристой усмешкой, а Сатору морщится, когда ему смачивают лицо и подбородок, ибо холодные капли падают и проступают сквозь ткань брюк. — Это было обязательно? Сугуру чуть приподнимает бровь. Выглядит он так, словно тонет — согнувшись на коленях в полутьме ванной, средь грязно-зелёной плитки — в мутной, в болотного цвета воде. — Ты никогда этого не делал. — Звучит как констатация факта. Ему всё ещё приходится прилагать усилия, чтобы обойти печать. — Так будет проще. Дай сюда. Сатору молча протягивает ему чашку, наблюдая, как Сугуру снова окунает бритву в воду, вытирает лезвие и, сполоснув чашку, принимается взбивать пену в ней же. — Ближе. Наклонив голову и поддавшись вперед, Сатору позволяет Сугуру устроиться у него между ног, плотно обхватив его бедрами. От него пахнет сном и древесным дымом. А смотрит этот паршивец с таким недоуменным, нечитаемым выражением, что у Сатору сами собой сжимаются челюсти. Сатору по привычке опускает голову ниже, но Сугуру прижимает пальцы к его подбородку и выравнивает уровень, возвращая в нужное положение. Пена ложится толстым слоем, щекоча ему нос. Они — слишком близко друг к другу, их тела соприкасаются — будто ненароком, будто невольно, будто совершенно ненамеренно. — В темноте твои глаза другие. Сатору сглатывает. Сугуру чувствует под пальцами, как ходит ходуном его кадык, и на мгновение задерживает на этом взгляд, увлекшись на долю секунды. Затем возвращается к делу. Рука Сугуру обхватывает его шею, двумя пальцами дергает за волосы на затылке, фиксируя голову, прежде чем он снова берется за бритву. — Не двигайся. — Предупреждающе шипит он, ведя рукой. Лезвие скользит по подбородку, едва касаясь кожи, легкими, отработанными прикосновениями, и снова говорит, споласкивая бритву и смывая с неё волосы. — Не видел, чтобы они так светились. Прямо как у кошки. Ты всегда прикрываешь их. Бритва заскользила с другой стороны, и кожа под ней будто накаливалась, ибо каждое движение пальцев Сугуру, по ощущениям, выжигает ему синапсы, прожигает нервные окончания, словно белые всполохи на снимке МРТ. Лезвие царапнуло его по верхней губе. Сугуру провёл пальцем по напряжённому уголку его рта и тихо усмехнулся. Сатору подождал, пока бритва пройдет по губе, затем съязвил. — Многое изменилось. Тебя это удивляет? В ответ Сугуру вновь дёргает его за волосы, запрокидывая голову и обнажая горло. Воздушная пена опускается на кожу, и тут же последовали три точных, выверенных движения бритвой. И это все одной рукой, медленно, методично. — Ты пытался? Удивить меня. Сатору уставился в потолок, представляя, как их тени сливаются, словно кровь из открытых ран, в единое целое. Жар неожиданно растекся ему по внутренностям шокирующей волной возбуждения. Подавившись воздухом, он спрашивает. — Не знаю. Получилось? Безмолвный и недвижимый, словно изваяние Будды, Сугуру рывком наклоняет его голову, завершая последний штрих. Стирает большим пальцем пену в уголке его губ и смотрит на него мрачным взглядом — взглядом, в котором при свете угасающей свечи читается мольба. Именно Сугуру сокращает дистанцию между ними. Ведь всегда нужно опередить. Он трётся слегка щетинистой щекой о влажную кожу Сатору — будто оценивая свою работу, — и их податливые губы встречаются. Целуются, раз, прижимаясь вплотную и смыкая рты, пока Сатору не сбивает свечу неловким движением, и мягкая тьма не поглощает их. Тогда он подхватывает Сугуру за бёдра, обвивает рукой его талию, вжимая их тела друг в друга. Приоткрыв рты, они робко впускают друг друга, языки — в горьковатый привкус мыла, в затхлое дыхание недавнего сна. А потом, задыхаясь и цепляясь друг за друга, словно одержимые перевозбужденные подростки, они, спотыкаясь, вываливаются из ванной, и там Сатору прижимает Сугуру к стене в тёмном коридоре, прямо за дверью. — Дай мне прикоснуться к тебе, — протягивает Сугуру с нотками раздражения и скуки в голосе. Горячее дыхание обрывается, когда Сатору отлипает от его верхней губы и опускается на колени, где, особо не церемонясь, стаскивает с Сугуру пижамные штаны, параллельно прокладывая влажную дорожку вниз своим ртом до тех пор, пока Сугуру не запрокидывает голову и не умолкает.

***

— Засранец. Мне в уретру забилось твое масло для волос, пахну теперь ромашкой. Сугуру насмешливо фыркает в ответ на это. Лежит навзничь, обнажённый, выпуская аккуратные колечки дыма в бесконечно темный потолок. Между сжатых бедер основался влажный круг — Сатору наблюдает, как тот отблескивает в свете огня и искажается в форме в такт чужому дыханию, словно убывающая луна. — Это было опрометчиво, — замечает Сугуру, словно в ответ на невысказанный вопрос. — Теперь уж ничего не поделаешь. Слишком поздно для обоих. Неделю назад Сатору слил из своих вен кровь в пакеты и подключил их к капельнице, к трубкам в венах Сугуру. Трахаться без презерватива было наименьшим из их проблем. — Хм. — Сугуру стряхивает пепел на поднос с полупустыми керамическими кружками рядом с футоном, докуривая сигарету. Видимо, таково было молчаливое приглашение на следующий раз. Если он вообще будет. С Сугуру никогда нельзя быть уверенным до конца. Сугуру тянется за очередной сигаретой и протягивает ее Сатору. Тот щелкает пальцами, — и вспыхнувшая искра опаляет фильтр. Но Сугуру не спешит улечься обратно: они продолжают молча смотреть друг на друга, пока Сугуру не делает мучительно долгую затяжку и не протягивает сигарету обратно, предлагая ее Сатору. Из его ноздрей валил густой дым, из пасти великого и ужасного дракона, изрыгающего тлеющий пепел. — Вся тебе. Сугуру изучающе посмотрел на него, затем пожал плечом. — Такие курит Сёко. — Он выдувает к потолку высокую белую струйку дыма. Комната наполнена им до отказа, затхлая, как дешёвый паб. Сладким, беззаботным тоном Сугуру продолжил. — Я знал. Что ты не куришь. Даже пока меня не было. Резкий, отточенный, как клинок, — всё тот же раздражающе подчёркнуто вежливый Гето Сугуру. И от одного этого в Сатору на мгновение вспыхнул чистый гнев. — Не хочешь узнать, как она? — Нет. — Отстранённый ответ. — Но ты все равно расскажешь. Сатору поддаётся на провокацию, и в его голосе прорывается с трудом сдерживаемое презрение. — Она желает тебе смерти. Сугуру лишь шутливо склоняет голову набок. Лощеные черные волосы липнут ему к шее, сейчас он был воплощением, самой сутью мимолетных удовольствий — секс, дым, томный взгляд. — Не очень-то хорошо отзываться так о своем друге. — Ты ей не друг, Сугуру. Ты — покойник. Глаза Сугуру расширяются от искреннего, неподдельного изумления. А потом он смеётся — мягко, заразительно, — и лениво вдавливает окурок в пепельницу. Волосы рассыпаются ему по плечу, когда он приподнимается, опираясь на здоровую руку, комкая простыни, и придвигаясь к Сатору, чтобы прижаться пересохшим ртом, губами к выпуклости его бицепса, а затем — к уголку чужих губ. Сатору, без всякого встречного сопротивления, обхватывает его лицо ладонью и приподнимает к свету огня. — Чего ты хочешь? Сугуру медленно приближается и целует его. Робко, в центр губ, с прикрытыми глазами. Сатору некоторое время наблюдает за ним, затем подается вперед, отвечая долгим, затяжным поцелуем.

***

В тот год, когда Сугуру исчез, а за его голову объявили награду, Сатору был поглощён горем. Ему в голову и не приходило, что Сугуру нападет на колледж. Что он станет вредить таким же детям, как он сам, одиноким, заблудшим и ведомым вышестоящими, вынужденным выполнять приказы, пока их не вздернут, как кусок сырого мяса, в каком-нибудь паршивом переулке и они не истекут кровью, не дожив до своих семнадцати. Сатору был наивен. Он был молод, недальновиден, но нет, дело было не в этом. Всякий раз, когда Сугуру уходил в себя, замыкался в своей раковине одиночества, Сатору испытывал неодолимое, глубинное желание протянуть руку и вытащить его обратно. Десять лет это желание пожирало его изнутри — и расплата оказалась непомерной. Только теперь его ничто не остановит, и уж точно не Сугуру.

***

Месяц тянулся превосходно. Сугуру мог подолгу сидеть, укутавшись в плед, в старом кресле с чердака, и провожать взглядом косые лучи зимнего солнца, пока Сатору бродил по заснеженному лесу в поисках хвороста. Он всегда устраивался так, чтобы свет не падал на него прямо, — нуминозный и светящийся изнутри, бледная сущность в шелке цвета охры. Они ели, сидя на полу, стуча палочками в такт собственному пульсу, среди бутылочек с маслом чили и стаканов, наполненных янтарной жидкостью виски. Готовили вместе — чаще всего Сугуру брал инициативу в готовке, а Сатору помогал ему, даже не спрашивая. Мылись вместе — в основном для экономии горячей воды. Молчаливо и сдержанно уступая капризам и болезненным стараниям друг друга. Сугуру мог зевать, уткнувшись ему в плечо, пока Сатору расчёсывал его длинные влажные волосы гребнем. Однако большую часть ночей они жались друг к другу со страстью и пылом, подобным больше схватке; с россыпью прохлады шелковистых волос Сугуру под их телами и сплетенными, перекинутыми ногами через чужие, — чтобы по пробуждении всегда чувствовать себя так, словно они прошли через недельный марафон, но каждые три вечера из четырех заниматься этим снова, кидаясь друг на друга, как изголодавшиеся звери. Одним холодным январским утром Сатору вздрогнул и проснулся от непривычной пустоты — он уже успел привыкнуть за месяц к теплу другого тела как к чему-то неотъемлемому. Сугуру лежал поодаль, свернувшись на своём футоне, весь в лихорадочном поту. — Сугуру? — Сатору осторожно подползает ближе, приникает лицом к его шее, отводит мокрые от пота волосы от уха, прикасается носом к влажной щеке. — Сугуру? Губы Сугуру кривятся, черты искажает гримаса, с ресниц катятся слёзы. Сатору обнимает его и начинает раскачивать, словно ребёнка, не говоря ни слова. Так они и лежат. Молча и неподвижно, держась друг за друга. Сатору уставляется в мокрое пятно на потолке из-под ресниц, и вспоминает о том, как Сугуру на днях обжег палец о плиту и отреагировал с таким безразличием, будто не чувствовал боли вовсе. Сугуру, который всегда ненавидел темноту, теперь настаивал на том, чтобы Сатору убавлял огонь в масляных лампах, будто свет причинял ему боль. Сугуру, который теперь не выносил прохладной воды и не мог мыться, как прежде, подолгу, пока кожа на пальцах не сморщивалась. — Мы что-нибудь придумаем. Я что-нибудь придумаю. Сатору гладил Сугуру по волосам, ощущая его боль, как свою собственную.

***

Временным решением стала настойка лауданума, купленная у торговца китайской медициной при храме на вершине горы, а затем — ночной визит в единственное на острове онкологическое отделение, где можно было раздобыть роксанол.. Однако вскоре он выливает настойку в море, и пустая бутылка, с парой жалких капель оранжевой жидкости на дне, остаётся валяться на скалах. Забравшись на телефонный столб, с которого открывался вид на снежные просторы и скалы, выточенные ветром в обличье орлов, он набирает номер Сёко. Линия замирает, затем обрывается. Он набирает снова и снова, пока в трубке не возникают помехи — поток белого шума, ворвавшийся в уши, — и наконец не слышит её шипящий, тяжёлый от сна вздох. — Не вешай трубку. Пожалуйста. Треск и пауза. — Мне нужно ответить. —  Её голос звучит приглушённо, словно она обращалась к кому-то другому в глубине комнаты. В её тёмной и просторной квартире Сатору бывал лишь раз, и то во время одного из самых дерьмовых заданий от Яги. Он вспоминает, как она не приглашает его пройти внутрь, не предлагает ему приторно сладкую газировку с дыней, которую он любит, и которую, как он знал, она припасла в своем холодильнике для стажёров-медиков. В тот раз он так и простоял в гэнкане, пока она не вправила ему сломанные кости и отправила восвояси. Между ними еще тогда образовалась пропасть, принявшая форму человека, и имя ей было — Гето Сугуру. И она никогда не уменьшалась по-настоящему, даже сейчас... — Иери. — Женский голос. Акари, та самая Акари Нитта-сан, потрясенно понял Сатору. — Вернись в постель. Белый шум захрустел, как смятая бумага, и голос Сёко зазвучал, отмирая, чуждый и дробящийся. — Это важно. —  Мм... мне холодно. Сатору, не моргая, уставился в асфальтовую дорогу в сотне футов под ним, дрожа на пронизывающем ледяном ветру, испытывая головокружение и горечь от зависти. Ждал. — Давай быстро. — За ее спиной щелкнула дверь. — Как безопасно вводить роксанол? Повисла напряженная пауза. — Для себя? — Нет. — Он не стал вдаваться в подробности, да она и не спрашивала. — Какого рода боль? — Пульсирующая, продолжительная. Может длиться часами, а иногда и днями. Говорит, что это начинается у основания шеи, напряжением скапливается в области глаз или по бокам головы, чувствует онемение конечностей на периферии, с обеих сторон, пальцы рук и ног. И тут, вопреки всему сказанному, в её голосе проскальзывает улыбка. — Очень точный анамнез. У тебя получается все лучше. Она не произносит вслух "после случая Цумики". Он и так старался изо всех сил, делал, что мог, пока Мегуми не вырос и не взял эту роль на себя. Его губы сжались в тонкую линию, и в голосе звучит мольба. — Как это делать? — Безрецептурные анальгетики безопаснее. Но ты что-то не договариваешь. Есть какие-нибудь повреждения или... травмы, о которых мне следует знать? Сатору жмурит глаза, понимая, к чему она клонит. Волна злобного, отчаянного гнева накатила на него, но он подавил её. Сдержал себя. Хотя бы ради Сугуру. — Никаких травм, кроме тех, что ты лечила. Он был здоров. Культя заживает нормально. О головных болях я узнал недавно, когда он уже не смог их скрывать. Они оба мариновались в этой реальности. Гето Сугуру, которого они знали, обладал почти сверхчеловеческой терпимостью к боли. Они оба знают это лучше, чем кто-либо. — Верно. — Отрезает она, не заботясь, на деле. — Лимит — 30 миллиграммов каждые четыре часа. Если проебешься, у него будет передозировка. Возьми налоксон и пульсоксиметр, на всякий случай. И начни снижать дозу через шесть дней. Будь осторожен. — Спасибо. — Сатору поднимает глаза к бескрайнему скоплению звёзд; его горячее дыхание на выдохе клубится инеем. — Я серьезно. — Не более 30 миллиграмм каждые четыре часа. — Снова напоминает она. — Я слышу тебя. — Он устало трет глаза. — Ночи, Сёко. Передай привет Нитте-сан. Телефон пикнул и наступила тишина. Ему тоже пора было возвращаться домой.

***

Сугуру без возражений проглатывает солоноватую порцию, и после торопливого принятия ванны и скудного ужина, состоявшего из нескольких кусочков риса натто, Сатору усаживает слабого, цепляющегося за его плечо, Сугуру на футон. — Как ты себя чувствуешь? — он накрывает сухую чужую ладонь своей и поднимает ее к губам, целуя пальцы, один за другим. Опиат уже должен был начать действовать. И Сугуру действительно выглядел иначе — напряжение с его лица ушло. — Лучше. — Сугуру закрывает глаза со вздохом явного облегчения. Он роняет голову, и на мгновение они замирают в этом жесте — его рука у губ Сатору, как отражение в зеркале. — Терпимо. — Хорошо. — Сатору откидывает волосы с его лба, наклоняется и целует в щёку. Задерживается, чтобы проверить показания пульсоксиметра на его пальце. Всё в норме. Пока что. — Отдыхай. Я буду здесь. — Заткнись, — бормочет Сугуру, не открывая глаз. Он натягивает одеяло с головой, отгораживаясь от Сатору, и уже через несколько минут его дыхание выравнивается в тихий храп. Сатору бодрствует еще два часа, периодически проверяя показания оксиметра, — иногда каждую секунду, как одержимый; но после, наконец, придвигает свой футон к ногам Сугуру, и падает на него, проваливаясь в тревожный, прерывистый сон. С момента, как он сомкнул глаза, прошло плюс-минус несколько часов. К середине ночи Сатору просыпается от звука — то Сугуру сбрасывает с себя одеяло. Сатору замирает, мгновенно напрягшись. Деревянные половицы скрипят под босыми ногами, и он поворачивается на звук. Но Сугуру быстро, молча взбирается на него, оседлав его бёдра, и стаскивает рубашку через голову. Едва давая Сатору вообще заговорить, он наваливается на него всем телом — потным, сладостно пахнущим, накрывая губами чужие губы. В ухе пищит оксиметр — и вот они уже целуются, прежде чем он успевает опомниться. Его рука скользит по поджатому худому животу Сугуру, пока они вжимаются друг в друга, сгорая от нетерпения и чувства, будто они целую вечность не касались друг друга. Казалось, нет ничего проще на свете — притянуть Сугуру ещё ближе, прижать, пока они не— На языке Сатору остается привкус чего-то органического и элементарного. Как гниение. Сатору отталкивает Сугуру за плечи, разрывая поцелуй. Рвётся вверх, таща его за собой, мёртвой хваткой вцепившись в запястье, пока тот не прекращает вырываться. Они сплетены — конечность к конечности, бедро к бедру, в клетку из плоти. — Что с тобой такое? Но Сугуру продолжает ерзать бедрами, мелкими, нервозными движениями. Его глаза, встретившиеся со взглядом Сатору, — пустые и стеклянные. Будто он не в себе. Будто его тут и нет. И тогда необъяснимое чувство ужаса скручивает его внутренности. В багровом свете пламени Сугуру похож на демоническое, древнее существо из самой бездны, со свободно ниспадающими волосами, хриплым и громким, пошлым дыханием. — Почему? Почему ты это сделал? — Почему сделал что? — Сатору запнулся, его затуманенный сном мозг обдумывал идею, которая должна была быть почти невозможной. Сугуру прожигал его насквозь пустым, безжизненным взглядом, пока снова не заговорил. В этот раз манера звучала древне — растянутые гласные, паузы после согласных; Сатору с трудом мог разобрать его архаичный, тягучий японский. — Он был мертв. Я взял его, он был в моих руках, но после ты! Ты! Отныне я обречен на его плоть. Мои сыновья, его дочери, наше кредо! Брошенные и покинутые, неизвестно где, из-за тебя! Плечи Сугуру то поднимались, то опускались, словно у марионетки из кукольной оперы, бредящий, практически выживший из ума. — Думаешь, он хочет быть здесь? Играть с тобой в семью? Думаешь, он не ждет часа, чтобы покончить с тобой? Он тактик, милитарист, этот мальчик. Запер нас обоих! И все же он вожделеет тебя. Жаждет тебя! — Сугуру икнул, а после, разразившись безумным смехом, вне себя от веселья, повалился набок, на колени Сатору. Глаза его закатились. — О, он хочет тебя! Всегда хотел! Голос его стал высоким и монотонным, когда безумные глаза вновь уставились на Сатору, словно у зверя. — Ты? А как же ты? М? Как же ты? Внезапная гримаса отвращения исказила чужие черты. Его шея безобразно громко хрустнула в тишине и выгнулась, прежде чем он рухнул, изрыгая густую, смолянистую жидкость. На краю футона Сатору расцвели два алых пятна. И тогда — в глазах на бледном, залитом кровью лице — появился проблеск сознания, жизни. — Сатору. — Болезненно прохрипел Сугуру, а это был Сугуру. — Я... Сатору обхватил его окровавленное лицо ладонями и приподнял. Посмотрел на него, сверкнув своими Шестью глазами, по-настоящему вгляделся в него: проклятая энергия была той же, как и тело. Но Сатору знал, душой знал, что это существо с мертвыми глазами — не Сугуру. — Ты что-то скрываешь, — его голос стал жестким, с режущими металлическими нотками. Предупреждающим. — И будь я проклят, если не выясню это. Но Сугуру даже не дрогнул. Он смотрел на Сатору неприступно, спокойно, словно высеченный из камня. И заговорил глухо, как в тот день, когда впервые обошёл печать, — почти обвиняюще: — Это из-за твоего лекарства. Оно вышло из-под контроля. Знаешь, ведь ты — не единственная причина, почему я выжил той ночью. Полагаю, я должен благодарить вас обоих. — Эта тварь хочет тебя убить! — Оно не может причинить нам никакого вреда. Пока что, то есть. — Выражение его лица оставалось равнодушным, но в глазах промелькнуло что-то вроде запоздалой мысли, мрачной. Это позабавило его настолько, что он улыбнулся, обнажая окровавленные зубы. Почти пропел. — Не мертв пока что. — Но это причиняет тебе боль. — Сатору чувствовал себя опустошенным. Он больше не понимает, что делает. Потому просто протягивает руку вперед и касается пряди волос, до которой Сугуру позволил ему дотянуться. — Ты знаешь, что это причиняет тебе боль. — Нет. — Сугуру мягко оттолкнул его руки и поднялся, возвышаясь над ним. Вытер темную кровь о желтый шелк своей рубашки, и продолжил. — Нет. Мы дали связующую клятву. То была необходимая цена, цена за выживание, пока я не восстановлю силы. Теперь оно — часть меня, нравится тебе это или нет. Шаги Сугуру стали удаляться от него, пока Сатору тупо сидел на месте и уставился в одну точку в темноте, гадая, как все к этому пришло. Гадая, не он ли и это безумное существо играли в эту счастливую неопределенность по прихоти великой воли Сугуру. Гадая, не были ли он и это безумное существо всего лишь пешками в игре, которую вёл Сугуру. Ведь когда Сугуру это сказал, всё и вправду стало на свои места.

***

Барьер, что прежде возвышался над поместьем, беззвучно рухнул. На небе, кольцом сомкнувшись, повисли тяжёлые, дождевые тучи — уроборос, что обвил зимнюю бурю и поглотил собственный хвост. И они вдвоём кружились в танце по узкому скалистому парапету, пока весь остальной остров был погружён в сон. Ведь за пульсирующим полем Бесконечности они неуязвимы.

***

Александр простоял в порту Ошидомари добрый час, возясь с фотоаппаратурой голыми руками, пока холод не начал жечь пальцы, заставляя сунуть их поглубже в карманы с меховой подкладкой. Паром, который должен был доставить их в Соппоро, был ярким, торжественным судном, перевозящим зимой всего горстку пассажиров за поездку, но очередь вышла длиннее всех ожиданий; потому в голове он лелеял представление о том, чтобы разорвать свой билет на мельчайшие кусочки, подойти к кассе и потребовать место на более надёжном судне, — и все для того, чтобы вернуться в свой прибрежный город и родную лачугу. Эта мысль вызывает у него сухой приступ кашля. Всё равно ни цента за душой. В этот момент кто-то толкнул его в плечо. — Прошу прощения, — бросают ему на безупречном японском. Александру захотелось высказать все, что он думает о той низменной жизни, что околачивается в этих портах, но все слова будто бы выбило из головы, когда он обернулся. Ибо перед ним предстал необычный незнакомец: в тёмном пальто с поднятым воротником, скрывавшим тому пол-лица, с инеем на ресницах и длинными чёрными волосами, собранными шпилькой. Из-под чернильной пряди проглядывали серебряные серёжки. — Вот ты где. — Мужчина, настолько высокий, что Александру пришлось задрать голову, бесшумно подошёл и присоединился к незнакомцу. Волосы у того были поразительно белыми — светлее, чем у кого бы то ни было на родине Александра. Длинноногий, с мальчишеской ухмылкой, он небрежно-играючи вложил свою руку в протянутую ладонь незнакомца. — Прошу прощения за него. — Весело выдохнул мужчина и протянул ему широкую ладонь. — Вы ждете "Борей Соя"? Александр нехотя пожал ее. — Да. А вы и..? — Мы также взяли билеты на это судно. — Вежливо заговорил незнакомец, отчетливо по-мужски. Мужчина рядом с ним улыбнулся, ловя, как стало очевидно, каждое слово своего возлюбленного. — Совершенно точно. А теперь — извините нас. Александру оставалось только смотреть им вслед. Красивая пара. Его рука непрошено зачесалась: улыбающиеся, молодые, среди этой промерзлой пустоши, — будто нарочно созданные для съёмки. Он нащупал фотоаппарат и поднял камеру. Но вдруг, на расстоянии ярда, незнакомец неожиданно оборачивается — и мгновенно глазами отыскивает Александра средь толпы людей. Чужой взгляд пронзает объектив камеры, его водянисто-серые глаза с лопнувшими капиллярами — следами, когда сидишь, сгорбившись, в темной комнате, прокручивая пленку, многочасового труда, — пустые. Глаза прекрасного незнакомца внезапно стали пустыми, сплошь радужки, как у Люцифера. И тогда первобытный, древний ужас, словно игла, вонзился в горло Александра, вышибая оттуда весь воздух. Вокруг начала сгущаться толпа встречающих. Под ногами заскрипели доски, когда Александр, продираясь сквозь неё, пошёл в обратную сторону, забыв о билете в кармане жилетки. Он предпочел бы провести на этом острове всю свою жизнь, до седой старости, если бы это означало, что он сможет избежать того, что ждало его на этом пароме.