Железо и лёд

— Э? Хозяин? О, ты мне не принадлежишь. Я как пастух, а мои последователи — мои драгоценные, растерянные овечки, которых я должен привести в рай и вечное счастье. Хотя именно поэтому тебя и привязали, не так ли? Твои родители продали тебя тому человеку? Ужасно так поступили с такой грустной, тихой мышкой. Разве тебя не злит, что родители продали тебя, как свинью или хромую корову? Канао было всё равно. Она записала иероглифы, показывая, что никак не реагирует на слова о родителях. Ничего. — Хм. Но разве ты не желала смерти своим родителям? Ты желала им этого, когда они тебя связывали? Канао снова было всё равно. Она указала на иероглиф. Её хозяин откинулся на спинку кресла, внимательно изучая её. Они находились в комнате, полной черепов, чьи пустые взгляды смотрели на них со стен. Закончив своё «Божественное слушание», как он это называл со смехом, он привёл её сюда и начал рассказывать о кандзаси, развешанных вокруг. Он объяснял, кому они принадлежали, их происхождение и символику. Она послушно записывала всё, стараясь зарисовать каждый знак, который он показывал. Он любил много говорить и никогда не возражал против её молчания. Нет… не её хозяин. Тогда как ей его называть? Он явно не хотел этого титула, но Канао не понимала, как иначе к нему обращаться. Основатель? Это звучало неправильно. То-сан? Эту мысль она тут же отбросила. Она записала его имя и соответствующий титул, как и в случае с Котохой, но, судя по всему, и ему не нравилось, что его так называют — или, по крайней мере, он не хотел, чтобы она это понимала, поскольку ни гнева, ни раздражения не проявлял. — Ну, тебе не нужно называть меня своим хозяином. Доума и так достаточно, правда? Он протянул руку и обхватил её лицо, как делал это с Иноске. Когти слегка впились в кожу. — Вот так, маленькая мышка. До-у-ма… Он сжимал её лицо в такт произнесённым слогам. Она смотрела на него, слегка прищурившись из-за впалых щёк. — Хорошо, может, и нет, — сказал он, отпуская её. — Тогда просто называй меня так. Или просто думай об этом, раз уж ты всё равно молчишь. Это хорошо. Слишком многие люди говорят глупости, когда им стоило бы молчать. Канао кивнула. Она поняла: он не хочет, чтобы его называли «хозяином», и ему нравится, что она молчалива. Доума взял гребень, лежавший рядом с черепом в горшке, и усадил её перед собой. Он вытащил заколку-лотос, позволив волосам свободно рассыпаться по спине, и несколько мгновений провёл когтистыми пальцами по тёмным прядям, прежде чем начал расчёсывать их нефритовым гребнем длинными ровными движениями. — Хорошо, что ты такая умная для своего возраста. Я тоже был таким… глупым. И тоже не особенно переживал о своих родителях, несмотря ни на что. Никаких сильных эмоций — тех, из-за которых люди плачут и негодуют. Это кажется таким утомительным и ненужным. Канао замерла, чувствуя успокаивающее ритмичное движение расчески. Её взгляд был прикован к искусно сделанной вазе перед ней, а череп смотрел на неё пустыми глазницами. — Мои родители были жалкими, — продолжил Доума. — Не только потому, что верили, будто их ребёнок слышит голоса богов, но и потому, что были слабы. Мой отец был похотливым дураком, который заигрывал с женщинами из культа… Он сделал паузу. — То есть обращался с ними как с любовницами, хотя был женат. Мать узнала об этом и в ярости заколола его насмерть, а затем выпила яд. Я нашёл её корчащейся на полу, пока труп отца истекал кровью. Она колола его так беспорядочно, что кровь была на стенах и потолке. Какие же они были неосторожные и глупые. Я был всего на несколько лет старше тебя, когда увидел это. Больше всего меня раздражало, что она не открыла окно — запах крови был отвратительным. Канао внимательно слушала. Ей было интересно, что Доума пережил нечто подобное в её возрасте. Она знала, что ему больше ста лет, значит, память у него должна быть очень длинной. Она сама уже не помнила некоторых вещей из прошлой деревни — лишь побои, голод и боль. Но ей нравился «Культ Вечного Рая»: как Доума расчесывал ей волосы, как ей давали суп. У него тоже были ужасные родители. Канао всегда считала, что в плохом обращении виноваты именно дети. Но, похоже, даже у её учителя были такие родители. Может, так и бывает у всех? Она не была уверена. Но ей нравились Доума, Котоха и Иноске. И, похоже, она тоже им нравилась — и они не причиняли ей вреда. Что касается Иноске, она не была уверена, но Доума во время Праздника Урожайной Луны явно находил его забавным. Значит, возможно, Котоха и Иноске могут остаться с ней в «Культе Вечного Рая», как и предлагала Котоха, говоря о «старшей сестре». У неё были и другие братья и сёстры… но это не имело значения. Её родная семья её не волновала. Ей гораздо больше нравился «Культ Вечного Рая». И она не хотела уходить. — Теперь кровь пахнет гораздо приятнее, — сказал Доума, собирая её волосы в боковой хвост. — Думаю, ты не можешь этого оценить. Хотя тебя, кажется, не слишком беспокоило, когда я съел того человека у тебя на глазах. Впрочем, тебя мало что волнует, маленькая мышка? Заколка в виде лотоса была снова вставлена ей в волосы, бледный кварц слегка поблёскивал. Затем он протянул руку, чтобы вернуть нефритовый гребень к горшку, после чего поднял Канао на руки, прижал к себе и встал. — Ладно, пора есть! По крайней мере, для тебя — я вчера уже довольно плотно поел, — он широко улыбнулся ей. — Может, сегодня вечером ещё немного перекушу. Посмотрим, что получится. Канао прислонила голову к груди Доумы, пока он нёс её через храм к кухням. Она поняла, что у него действительно есть сердцебиение — просто оно было таким медленным, что раньше она его не замечала. Оно билось всего около семи раз в минуту, тяжело отдаваясь у её уха. Может, он был духом Луны, подумала она. Кухни в поместье всегда были заняты. Люди готовили, резали, пекли и шинковали еду. Все они останавливались, чтобы поприветствовать Доуму, когда он входил. Как и Котоху, его называли Доума-сама или Основателем. Но Канао знала, что он хочет, чтобы она называла его просто «Доума», и ей это нравилось — как и то, что он показывал ей комнату с черепами и говорил, что она особенная. Йоко тоже была там — знакомое лицо среди множества незнакомых людей. Она ловко управлялась со сковородками и сразу подошла, когда Доума поманил её, всё ещё держа Канао на руках. — Доума-сама! Рада вас видеть. А Канао-чан, как ты сегодня? Канао посмотрела на неё, пока Доума слегка кивнул, давая понять, что нужно ответить. Спустя мгновение она кивнула в ответ. — Как хорошо, что Основатель заботится о тебе, — улыбнулась Йоко. — Вы с ней отлично ладите, Доума-сама. — Канао — очень воспитанный ребёнок. Она умна и уже хорошо пишет и читает. — Учитывая, что вы лично с ней занимаетесь, неудивительно! Они продолжили непринуждённую беседу, пока Канао с интересом осматривала кухню. Здесь было гораздо больше еды, чем она ожидала: часть уже готовилась, другая ожидала обработки на столах и скамьях. Ей было любопытно наблюдать за процессом — раньше она думала, что еда бывает либо сырой, либо приготовленной на огне. Оказалось, всё намного сложнее. Воздух был наполнен множеством запахов, и она не могла решить, какой ей нравится больше всего. — Мисаки-тян сейчас на рисовых полях. Она всё время жалуется, но, кажется, ей просто нравится петь козам. Каэдэ-сан постоянно ругает её за это — говорит, она мешает другим работникам. — У каждого свои таланты, должно быть. А где Котоха? Йоко слегка помрачнела: — Она в последнее время немного рассеянна… Не знаю почему. Думаю, она просто переживает то, что не хотела бы вспоминать. — Опять слишком много думает? Если понадобится, пусть обращается ко мне. Я всегда рад помочь своим подопечным. — Я ей передам. А вам что-нибудь нужно, Доума-сама? — Думаю, маленькой Канао нужно поесть. Ей пора переходить на более твёрдую пищу. Йоко кивнула и вскоре вернулась с небольшой тарелкой: яйцо, дайкон и аккуратно нарезанные кусочки. — Хочешь умяки? Это угорь в яичном омлете. Он мягкий и сочный, не должен вызвать проблем. И очень полезный — свежий улов сегодняшнего утра. Канао внимательно посмотрела на еду. Когда Йоко разрезала кусочки, внутри показалась тёмная мякоть угря. — Что ж, если ты голодна — ешь, — сказал Доума. Она взяла кусочек. Он был тёплым и влажным, как губка после горячей ванны. На вкус — мягкий и приятный. Она уже потянулась за следующим, когда заметила, что на неё смотрят. Йоко выглядела слегка неловко. — Ох, я и забыл, — рассмеялся Доума. — Ты ведь привыкла только к супам и бульонам, да? Палочками не пользуешься. Давай я… В итоге он сам покормил её, а потом показал, как держать палочки. Она уронила большую часть, но его это не беспокоило. Позже Йоко доела остатки, а затем они втроём пошли гулять по храму. Канао спокойно слушала разговоры — голос Йоко был особенно приятен на фоне тишины сада. Иногда она задавала ей простые вопросы, на которые можно было ответить «да» или «нет». Йоко заметно оживлялась в присутствии Доумы, и её голос становился выше и взволнованнее, когда он делал ей комплименты. Позже они остановились в крытом саду, где начали играть в сёги перед статуей Будды, под тихий шум воды. Канао с интересом наблюдала за игрой, изучая правила. Сюда заходили и другие люди, почтительно приветствуя Доуму. Мужчина кормил карпов кои в пруду, женщины ухаживали за лотосами. Большинство членов Культа Вечного Рая были женщинами. Когда Канао начала играть сама, она проигрывала, но Йоко терпеливо объясняла ошибки. Постепенно она начала понимать игру и даже предугадывать ходы противника, хотя всё ещё не выигрывала. — Ты такая умная, Канао-чан! — радостно сказала Йоко. — Ты уже почти понимаешь сёги! — Безусловно, — добавил Доума и погладил её по голове. Игра затянулась до вечера. — Не верю, что мы провели весь день, — вздохнула Йоко, убирая фигуры. — Это вовсе не пустая трата времени, — улыбнулся Доума. — Вы хорошо провели время с Канао. Йоко смутилась. — Простите, что отняла у вас столько времени… — Чепуха. Провести время с такой очаровательной юной леди — никогда не пустая трата. Йоко тихо рассмеялась, краснея, и поспешно начала убирать фигуры, а Доума наблюдал за ней с лёгкой, слишком довольной улыбкой. Канао терпеливо ждала. Когда пришло время ужина, Доума пригласил Йоко с собой. Женщина легко согласилась, снова покраснев и нервно заламывая руки. Канао не понимала, что с ней происходит, и задавалась вопросом, не заболела ли она. Некоторые из её братьев и сестёр тоже так делали — их лица краснели и становились влажными, как у Йоко. На ужин подавали сукияки — горячее блюдо с зелёным луком, тофу, грибами, лапшой и ломтиками говядины. На этот раз Канао попыталась есть палочками, а Йоко сидела рядом и мягко направляла её, как в сёги. Малышка внимательно наблюдала за ней, повторяя движения. Это оказалось сложнее, чем она думала — пальцы были слишком маленькими, и еда часто выскальзывала. Она смогла съесть лишь половину порции, прежде чем желудок начал протестовать. Йоко доела остальное, то и дело бросая на Доуму смущённые взгляды. Канао решила, что Доуме нравится наблюдать за реакцией Йоко, раз он делает это так часто. Она не понимала почему, поэтому просто сосредоточилась на еде. Когда ужин закончился, она отправилась спать. Йоко помогла ей переодеться и укрыла футон. Как всегда, её заколка в виде лотоса лежала рядом, под рукой. Йоко распустила свои тёмные волосы и нежно укутала Канао одеялом, пообещав ещё поиграть с ней в сёги. Когда женщина вышла, Канао увидела сквозь полупрозрачную дверь силуэты Йоко и Доумы. Их голоса были слишком тихими, чтобы разобрать слова, но она заметила, как Доума коснулся её лица. Йоко смущённо рассмеялась. Затем, после ещё нескольких тихих слов, она застенчиво взяла его за руку, и они ушли вместе. Канао глубже укуталась в одеяло и закрыла глаза.

***

Этой ночью её разбудили далёкие шаги. Она резко села. Шум становился всё громче, пока дверь не распахнулась с резким грохотом. В комнату вбежала Котоха. Иноске был привязан к её груди, издавая встревоженные звуки и размахивая руками. Котоха пыталась его успокоить, но её зелёные глаза блестели от слёз. Она поспешно подошла к Канао. Канао в замешательстве подчинилась, позволяя ей поднять себя с футона. Было ещё темно — слишком рано для уроков или завтрака. Но она позволила Котохе потянуть её за собой, когда та торопливо вытащила её из постели. — Прости… прости, что ворвалась, но нам нужно уходить, — сказала Котоха, тяжело дыша. Её пальцы впились в руки Канао. — Быстрее, вставай. Канао схватила свою заколку. Та была холодной в руке, резко контрастируя с тёплой, влажной хваткой Котохи. Иноске в это время всхлипывал и цеплялся за кимоно. — Я всё испортила… — дрожащим голосом сказала Котоха, таща её по коридору. — Я всегда совершаю ошибки. Он… он её ел, о боже, он её ел. Мы должны уйти. Сейчас же. Канао не понимала. Разве Котоха не знала, что Доума ест людей? Она думала, что это не секрет — он ведь говорил об этом открыто. Может, именно поэтому он считал её «особенной». Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. — Мы должны уйти из храма и спуститься с горы! — Котоха оглянулась через плечо, задыхаясь от слёз. — Внизу есть деревня… там мы попросим помощи… При слове «деревня» Канао напряглась. Он приказал ей не сбегать. — Канао, пожалуйста! — голос Котохи сорвался. — Он нас убьёт! Он не человек! Он… Канао резко остановилась, удерживая её взглядом. Она покачала головой. Она не хотела уходить. — Ты не понимаешь… — Котоха отчаянно сжала её руку. — Он убьёт нас… он съел Йоко… Канао резко дёрнула её к себе, пытаясь остановить. Иноске закричал. Котоха попыталась вырваться, но не могла удержаться на ногах. — Пожалуйста, Канао! Нам нужно идти! Канао снова покачала головой. Лицо Котохи исказилось от боли. Она отпустила её руку, прижала Иноске к себе и, всхлипывая, сказала: — Прости… И побежала по коридору. Её шаги и плач Иноске постепенно стихли. Канао стояла неподвижно, глядя в тёмный коридор. На её руке остались красные следы от ногтей Котохи. Она не понимала, почему та ушла. Она вернулась в свою комнату. Сёдзи было трудно закрыть одной рукой, но ей всё же удалось аккуратно задвинуть дверь. Затем она поправила футон, расправила одеяло и вернула всё в порядок. После этого она села на татами, положив руки на колени, а заколку — рядом с футоном. Снаружи поднялся ветер, зашумели деревья. Где-то далеко ухнула сова. Канао ждала. Она не знала, сколько времени прошло — в комнате не было ни часов, ни свечи. Но она не двигалась. Даже не залезла обратно на футон. Она чуть не нарушила приказ Доумы. Даже если он больше не был её хозяином, ей не хотелось его расстраивать. Ей нравился Культ Вечного Рая. В темноте статуя Будды казалась почти живой — резные черты, сложенные руки, неподвижный взгляд. Ваза с цветами источала знакомый сладкий запах. Канао всё ещё не понимала, почему Котоха ушла. Может, ей нужно было написать это. Сказать, что Доума не собирается её есть. Он ведь не ел её — даже когда выглядел голодным. Но тогда Котоха могла попасть в неприятности за побег. Комната с черепами была секретом. И теперь это знала только она. Канао сидела неподвижно, пока не заболели ноги. Она не шевелилась даже тогда, когда за окном начал светать. И только когда за дверью появилась тёмная фигура с жутким радужным блеском глаз, она моргнула. Доума стоял снаружи и молча смотрел на неё. Потом открыл дверь. Иноске был на руках у Доумы. Одеяло, в которое был завернут ребёнок, было испачкано красной краской. Малыш издавал тихие хрипы, глаза были опухшими и красными, но он, казалось, слишком измучен, чтобы плакать. Когда Доума наклонился, чтобы осторожно положить его Канао на руки, она почувствовала, насколько холодной была его кожа — словно он долго находился ночью на улице. Она прижала его к себе, уткнувшись в изгиб его шеи. Маленькое тело дрожало. Доума сел рядом и притянул её к себе на колени одной рукой. Она переложила ребёнка на другую сторону, а сама плотнее закуталась в одеяло, пока он мягко разглаживал её волосы. Его ногти слегка царапнули кожу головы. Она почувствовала запах крови в его дыхании и поняла, что Котоху наказали за побег. Канао вспомнила объятия женщины, её мягкие слова и обещания стать матерью. Она крепче прижала к себе ребёнка — тот уже начал засыпать, и его дыхание стало ровнее. — Возможно, Котоха могла бы стать тебе хорошей матерью, — вдруг сказал он с серьёзным выражением лица. Он вздохнул, и его чёлка слегка дрогнула, пока он продолжал гладить её волосы. — Но, думаю, мы этого уже никогда не узнаем… потому что она мертва. Что ж, я знал, что она глупа. Не такая умная, как ты, маленькая мышка. Она лишь кричала одно богохульство за другим и убежала, увидев, как я ем Йоко. Она ничего не понимала. Слабая, глупая девочка… но всё же пыталась убежать. Его когти мягко скользили по её волосам. Когда они проходили рядом с её лицом, она заметила красные пятна у ногтей. — Она собиралась сбросить ребёнка со скалы, прежде чем я её поймал. Неужели она думала, что бросить его в реку — выход? Как печально… собственная мать попыталась его убить. Глаза его наполнились слезами, и одна капля упала на её руку — холодная, как вода из глубокого колодца. Канао думала, что женщина любила ребёнка. Но теперь её нет, а малыш дрожит у неё на руках. — Бедная… она была такой же глупой и эмоциональной, как мои родители, — сказал он, прислонившись к её виску. — А теперь её нет, и у ребёнка никого не осталось. Канао слегка сжала одеяло. — Какая жалость. Я не хотел её есть, но она не оставила мне выбора. Даже если бы я её отпустил, она бы всё равно умерла где-нибудь в канаве. Так печально… Был ли в её жизни хоть один счастливый момент? Но теперь ей больше не придётся страдать. Канао мягко погладила волосы Иноске — так же, как Доума гладил её саму. Она подняла взгляд. Он уже смотрел на неё: радужные глаза сияли, зубы были острыми, а на губах и клыках виднелись следы крови. Доума долго смотрел на неё, затем широко улыбнулся — так, что улыбка отразилась в уголках глаз. Он наклонился и поцеловал её в висок, оставив едва заметный тёмный след. — Но как хорошо, что у Иноске теперь есть старшая сестра, которая о нём позаботится. Такая умная. Канао посмотрела на него и кивнула, крепче прижимая Иноске к себе. Она будет защищать его. Теперь у неё есть семья.