Железо и лёд

«Клянусь мизинчиками, клянусь мизинчиками. Маленькая птичка, красная птичка, почему же она такая красная? Потому что съела красный фрукт. Маленькая птичка, белая птичка, почему же она такая белая? Потому что съела белый фрукт. Маленькая птичка, синяя птичка, почему же она такая синяя? Потому что съела синий фрукт». Канао послушно записывала слова, пока Котоха тихонько напевала Иноске. Ранее его уже освобождали из слинга, но это приводило к хаосу: он несколько раз чуть не сбегал, едва не опрокидывал чернильницу или вазы, либо пытался забраться на Канао, пока мать не ловила его и быстро не заворачивала обратно. Несмотря на свою пухлость и то, что передвигался он только на четвереньках, малыш двигался удивительно быстро. Они находились в тихой комнате с распахнутыми раздвижными дверями, из которых открывался вид на небольшой садик цубонива. Полуденное солнце отражалось в маленьком пруду, и время от времени Канао слышала слабые всплески карпов кои. Небольшие зелёные деревья гармонировали с моховой лужайкой. Канао записывала иероглифы для каждого предмета, который показывала ей Котоха. Как и её учитель, женщина хвалила девочку за усердие в поиске правильных знаков и была довольна тем, как успешно проходят уроки. — Я знаю, что Доума-сама любит заниматься с тобой, — сказала Котоха, когда пришла забрать Канао после лёгкого завтрака. — Но сегодня его призвали на медитацию, чтобы прислушаться к богам и их мудрости. Поэтому я решила подменить его. Канао не возражала. После фестиваля в резиденции царило тихое спокойствие, хотя она почти не помнила, что произошло после того, как заснула. Она даже не проснулась, когда Котоха забрала Иноске, а хозяин перенёс её в комнату. Очнулась она уже укрытой одеялом на своём футоне. Даже немногие обитатели храма, встретившиеся следующим утром, выглядели усталыми и сонными. Канао чувствовала себя примерно так же — немного более сонной, чем обычно. Фестиваль ей понравился, особенно момент, когда хозяин взял её с собой, позволил подержать Иноске и посмотреть фейерверк. Котоха же, несмотря на едва заметные тёмные круги под глазами, оставалась бодрой и внимательной, просматривая список дел, которые Канао должна была записать. — Хорошо, а теперь как насчёт твоего имени? Канао записала своё имя. Ей нравилось это имя. — Отлично! А теперь моё имя и имя Иноске. Она послушно записала оба имени, указав их общую фамилию. — Именно! Ты такая умная. А как насчёт Доумы-самы? Канао записала имя своего учителя. — Да, это Д... А, подождите, что это за иероглиф? — Котоха нахмурилась, наклонившись вперёд и прищурившись. Канао посмотрела на написанное. Она была совершенно уверена, что всё написала правильно. Однако Котоха, слегка огорчённая, произнесла: — Нет, это не совсем так. Мы обращаемся к нему с почтением — Доума-сама. Это его обычное обращение, почётное звание, которое мы используем. Его следует уважать, ведь он нами руководит. Или же к нему обращаются как к Основателю. Даже как к Великому Основателю. Шаркая ногами, она нашла кисть и быстро закрасила соответствующие иероглифы рядом с почерком Канао. — Вот так. Канао не понимала. Поскольку её хозяин был основателем Культа Вечного Рая, это означало, что он был хозяином всех остальных, ведь все ему подчинялись. Она взяла кисть и снова написала то же самое. — Нет, он не… — лицо Котохи ещё сильнее исказилось, когда она перечитала написанное. Её поза напряглась. Она тревожно погладила волосы дремлющего у груди Иноске и глубоко вздохнула. — Он не наш хозяин. Мы не его собственность и не его питомцы. Он… это… так он тебя нашёл? Кто-то тобой владел? Ты думаешь, что Доума-сама теперь владеет тобой? Канао кивнула. Её новый учитель был намного лучше двух предыдущих. — Ох, бедняжка. Я знала, что что-то ужасно не так. Мгновение спустя руки Котохи обняли её, прижав к груди женщины и Иноске. Малыш тут же полностью проснулся, и Канао почувствовала, как маленькие пальчики схватили её за чёлку, после чего послышалось недовольное хрюканье. — Поэтому ты сначала не ела? Потому что думала, что Доума-сама рассердится? — тихо спросила Котоха, откинувшись назад. Канао задумалась. Отчасти это было так, но дело было ещё и в том, что ей не дали разрешения. Однако хозяин сказал, что она может есть, когда проголодается, после того как несколько раз отказывалась от еды, пока он не вмешался. Он объяснил, что еда в Культе Вечного Рая предназначена для всех, поэтому, если она проголодается, ей позволено есть в любое время. Такая свобода всё ещё настораживала её, но она не стала ослушиваться приказа хозяина. Поэтому ела каждый раз, когда ей давали еду, во время каждого приёма пищи. Ела досыта, даже если это были в основном бульоны, рагу и супы. И лунный пирог. Он был очень вкусным. Она кивнула. Котоха выглядела ещё более расстроенной. — Мне очень жаль, что это с тобой случилось. Я выбралась из ужасной ситуации, но всё началось совсем не так. Я не понимала, что он, должно быть, забрал тебя из подобного места. Канао внимательно наблюдала за женщиной, не понимая, почему та так расстроена. Может, из-за того, как она назвала их хозяина? Это не имело смысла. Он был их хозяином. Он был добрым — кормил её, купал и давал ей ночлег, и Канао была довольна. — Я знаю, это должно быть тяжело, — сказала Котоха. — Но Доума-сама не владеет тобой. Он не рабовладелец. Ты здесь не рабыня. Он не будет на тебя сердиться. Никто из нас не будет. Канао продолжала смотреть на неё. Она уже знала, что хозяин не рассердится. Она пролила чернила, а ему было всё равно. Он просто швырнул чернильницу в сторону и дал ей заколку. Поэтому он ей нравился. Котоха, должно быть, что-то поняла по её выражению лица — или, скорее, по её неизменному спокойствию — и, глубоко вздохнув, взяла чистый лист бумаги и написала имя учителя. — Видишь? Можешь просто обращаться к нему так, — сказала она, указывая на иероглифы. — Он не твой господин. Ты никому не принадлежишь. Можешь даже спросить его, когда он вернётся. Я уверена, он сам объяснит, что не нужно называть его хозяином. Канао смотрела на бумагу васи с чёрными иероглифами. Котохе явно не нравилось, что она называет своего хозяина именно так. Может, он хотел другое обращение? Не будет ли он недоволен? Вспомнилось, как он однажды спросил, хочет ли она считать Иноске своим младшим братом. Значит ли это, что он, как и Котоха, хочет видеть их как семью? Как ту, о которой говорила женщина? Никто из них не кричал и не бил её, так что они ей уже нравились гораздо больше, чем родная семья. Канао взглянула на другой лист, где были написаны имена Котохи и Иноске. Потом ей вспомнилось предложение учителя насчёт Иноске. Это ведь то, чего он хотел, не так ли? У него была привычка формулировать приказы как предложения, что иногда сбивало её с толку. Немного подумав, она протянула руку, взяла лист васи и указала пальцем на один из иероглифов. — Хашибира — моя девичья фамилия, та, что была до замужества, — объяснила Котоха, заметно оживившись. — Я взяла фамилию мужа… но когда ушла, решила больше не держаться за неё. Так что теперь я снова Хашибира Котоха. Канао опустила взгляд на иероглифы, обдумывая услышанное. — Однажды, вскоре после моего приезда, меня нашёл мой муж вместе со своей матерью, — продолжила Котоха, крепче прижимая к себе Иноске и целуя его тёмные волосы. — Доума-сама защитил меня от них. Он сказал, что мне больше никогда не придётся беспокоиться о том, что они меня найдут. Иноске было всего шесть месяцев, когда я сбежала, поэтому я надеюсь, что он ничего не помнит. Он — моё драгоценное маленькое сокровище. И всё же у Канао был острый взгляд. Даже во время рассказа Котоха выглядела встревоженной. Была ли причина в ней? Она не хотела задавать себе этот вопрос. Может, дело в фестивале, и она слишком долго держала Иноске на руках? Спустя мгновение Канао быстрыми, аккуратными движениями написала иероглифы и протянула лист Котохе. Та прищурилась, читая. Иноске в переноске жевал прядь своих волос. — «Расстроены»? Вас что-то беспокоит? — спросила девочка. Канао покачала головой и указала на Котоху. — О… ты думаешь, я расстроена? — Котоха слабо улыбнулась, но затем её выражение стало напряжённым. Она опустила взгляд на руки. — Может быть, немного… Я просто не видела Кесай и Юру после Праздника Урожайной Луны. Я немного волнуюсь. Особенно за Кесай — ей рожать через месяц. Обычно они помогают по утрам, и я знаю, что она рано ложится спать. Может, они спустились в деревню у подножия горы… но в лесу могут быть медведи или кабаны. Или… может, они говорили с Доума-самой… не знаю. Всё как-то иначе. Как будто что-то не так. Канао молча смотрела на неё, ничего не понимая. — Прости, — поспешно добавила Котоха, смутившись. — Я зря тебя этим нагружаю. Это не из-за тебя. Я не злюсь. Просто… мне жаль, что с тобой такое случилось. Особенно с детьми. Ты заслуживаешь любви, а не такого обращения. Канао не считала, что вообще что-то заслуживает. Это зависело от хозяина. Или от того, как его правильно называть — она ещё не решила, спросит на следующем уроке. Немного подумав, она окунула кисть в чернила и аккуратно вывела новую строку символов: 嘴平カナヲ Котоха прислонилась к её боку, с мягким выражением лица внимательно изучая иероглифы. Канао не знала, стоит ли ей нервничать, и молча отложила кисть, опустив руки на колени. — У тебя ведь нет фамилии, правда? — тихо спросила Котоха, на её губах появилась печальная усмешка. — Если бы она была… если бы тебя не продали. Ты вообще знаешь имена своих родителей? Канао покачала головой. Обняв её за плечо, девочка снова прижалась к хрупкому телу Котохи. Иноске недовольно заворчал у неё на руках, боднув головой Канао в подбородок. — Мне очень жаль, что это с тобой случилось. Но я имела в виду то, что сказала на днях. Мы можем стать твоей семьёй. Я была бы очень рада, если бы ты захотела стать Хашибирой, — улыбнулась Котоха, нежно поцеловав Канао в висок, прежде чем переложить малыша поудобнее. — Вот, Иноске. Хочешь, чтобы Канао стала твоей старшей сестрой? Спустя мгновение Канао протянула руку к Иноске, и его маленькие пальчики обхватили её мизинец. Он тут же попытался засунуть её палец себе в рот. Котоха рассмеялась — её смех был ярким, а улыбка такой широкой, что уголки глаз сморщились. — Я бы сказала, что это «да».