Особая "дружба"

Перед глазами, в темноте мелькали звёздочки. Боль перестала быть ощутимой, осталось лишь лёгкое головокружение. Тело в пространстве было как будто невесомым или же его и вовсе не было, было только сознание отпущенное реальным миром. Перед глазами вспыхнула яркая вспышка света. И снова тот сон, уже раз сотый наверное Генри видит его, а всё равно страшно как в первый раз... Тонуть конечно уже не так страшно, но от заложенного природой страха не избавиться полностью, он знает, что выплывет даже если тьма будет тянуть ко дну. На поверхности воды блещут лучи света. Лэмбтон даже не заморачиваясь плывёт к ним, не обращая внимания на то что его тянет ко дну и на то что воздух почти кончается. Подплыв к поверхности, парня схватили за руки и вытащили из глубины рудника. Он всё ещё оставался поколени в воде, но под ногами была привычная светло-бежевая плитка лазарета. Генри отдышался и привыкнув к свету от лучей пробирающихся сквозь ветви растений заменявших крышу, огляделся. Вокруг него должны были стоять десять детей спиной в центр круга, но должны были быть места для ещё троих, как и раньше, в этот раз всё было иначе, между мальчишками представляющими собой Ноябрь и Январь, на коленях стояла женщина. Беловолосый знал, что её уже не вернуть, но она была явно лучшей матерью для своей дочери. В кругу между мальчишкой Январём и девчёнкой Мартом, оставалось два места, Генри знал для кого они, он знал, что место где сидела женщина, должно было быть свободным для нынешней Декабря, для её же дочери. —Мисс Декабрь...— тихий голос разнёсся эхом по лазарету, Лэмбтон хотел было сказать что-то, но женщина перебила Генри знал, что пока проклятье не падёт, мучатся будут все кто преподнёс себя в жертву, но что он мог сделать? Он вышел из круга, там где были места для Февралей. Лазарет был таким же каким его помнил Лэмбтон, круглая комната, по середине рудник с живой водой в виде того же круга, от краёв рудника шли вверх шесть белых колон объединённых кольцом того же цвета что плитка на полу и стенах, по периметру стоят тринадцать кроватей, через импровизированную крышу из сплетённых растений просачивается свет. Лэмбтон побрёл к выходу во внутренний двор. Снаружи все выглядит очень тёмным и тусклым. От лазарета в две стороны идут здания создавая собой почти полное кольцо. Трава во дворе казалась почти чёрной, в центре стоял каменный монумент, окружённый тринадцатью плитами. Беловолосый парень прошёл мимо злощасного монумента, не скрывая сильнейшего отвращения к нему. Он подошёл к краю парящего острова и провёл рукой по барьеру в виде купола. В далике виднелись возвышающиеся соборы Империи, ещё дальше оставшиеся два ордена на отдельных островах в бескрайнем пространстве облаков, орден Бури и орден Света. Генри обернулся осматривая двор и здания которые, когда-то были заполнены смехом и разговорами тринадцати дитей и четырёх наставников из предыдущего поколения учеников, а сейчас место теряет силу и виноват по большей части были единственный святой мальчишка, которого Лэмбтон к сожалению знал. Место это носило название "Орден тринадцати месяцев", да что там, и до сих пор оно так и зовётся, только надолго ли? Генри конечно задумывался над тем, чтобы стать последним сегментом проклятья, но он знал, нужен именно Святой, а он бы ни за что не стал этого делать, высокомерный ублюдок, Богом он значит стать хочет, да только вот, чтобы быть настоящим Богом, надо уметь боготворить ближних и прощать провиных, а Святой ни того, ни того не умел... Генри вздохнул и развернувшись обратно, сделал шаг сквозь барьер, падая в пустоту...

***

Очнулся Лэмбтон всё в том же холодном бушующем. Перед глазами расплывался яркий свет костра, боль снова вернулась. Перед костром, спиной к парню сидел человек, которого конечно белокурый безусловно был рад видеть, ведь столько лет прошло, но с другой стороны, этот же человек подорвал абсолютно всё доверие и оставил его одного. Придя в себя почти окончательно, Генри тихо сел опираясь на руки и осматриваясь, место он конечно не узнал, но они точно были где-то в метро, что больше привлекло его внимание, так это аккуратно перебинтованные садины и царапины на руках и ногах. Лэмбтон всё так же тихо подполз к костру и сел рядом с мужчиной. В ушах звенело. Промёрзшее тело обдало жаром от разгорающегося огня, что яркой вспышкой рябил в глазах. В голове было гнетуще пусто. Единственное, что было от немногочисленных эмоций сейчас, так это желание устроить истерику, сказать всё о чём он думал, но всё никак. Ком вставший поперёк горла не давал даже нормально дышать, а говорить так тем более. Генри молча сидел, сверля взглядом бетонный пол в стороне от кострища, непроизвольно сжимая руки в кулаки и пытаясь нормально вздохнуть. Сидели они так ещё минут пять, прежде чем чужой голос развеял давящую тишину —Я так понимаю, ты меня не выслушаешь...— переведя взгляд в сторону собеседника, без какой-либо надежды на обратное сказал Болтон —Нет— через силу ответил белобрысый, к горлу подступила тошнота, а в глазах всё плыло чёрными пятнами. Болтон не ответил. Обоих сразила смиренная тишина, постепенным накалом сменяющая раздражение на распутность мыслей. Лэмбтон глянул на немногословного – как и он сам – собеседника, не намереваясь даже пытаться высмотреть в выражении его лица эмоции, однако тщетно – взглядом он невольно проскользил от чужого лица до самых рук мужчины, и только потом опешив, он переключил внимание на костëр. От него в глазах всë шло рябью, что уже нехило так начинало раздражать... А в костре ли дело? — Ты... — парень ни капли не удивился спонтанной дрожи в голосе, поскольку прекрасно осознаëт своë состояние. — Тебе нечем оправдаться. — Аляс, послушай. — Нет! — перебивать не было в его планах, но, честно говоря – плевать. Слушать оправдания предателя, надеющегося на понимание – явно не то, чего хочется после всего произошедшего. — Сказал же, не собирьаюсь я тебя выслушивать. — Я понял, успокойся. Но в противовес твоему решению, каким бы твëрдым оно не было, я всë-таки хочу нормально поговорить и обсудить это. Болтон поднимает очки на голову и трëт глаза явно не чистыми руками. У него, между прочим, тоже уже глаза устали. Да и к тому же костëр, скомпонированный из чего попало, опалял лицо близко сидящему к нему как своим жаром, так и противным дымом. Лэмбтон не спешит отвечать. Он, совершенно не моргая, пялится куда-то в сторону своих ботинков и пытается подавить в себе колющее желание врезать кому-нибудь...Чем-нибудь тяжёлым, очень тяжёлым, и желательно своему собеседнику. — Генри, ты же меня слушаешь? Болтон подсаживается ближе, конечно, не намереваясь сокращать дистанцию на более чем один метр между ними, но явно желая этим жестом заставить обратить на себя внимание. Белокурый на это не ведëтся, навстречу ему не идëт, но и в противоположную сторону действий от него не следует. — Да, я прекрасно тебя понимаю. Но и ты меня пойми. Это произошло не специально и не по моей воле. Портал был сломан, чтобы с ним разобраться потребовалось много времени. Генри его лишь полу-слушает, где-то на чертогах сознания чужой голос отдаëтся густым эхом. В голове всë превратилось в кашу, и, должно быть, информация с уст мужчины до мозга даже не доходит, поскольку не способна пробиться сквозь толщу спутанных мыслей. "Пусть говорит" пронеслось в голове. Ладно, пусть. Какая ему разница? Он даже не видит, что у него перед глазами, ведь тупо зациклился на мëртвой точке. А тут ещë Болтон со своими оправданиями. Будь Лэмбтон сейчас в адекватном состоянии — давно бы заткнул его всего одной, несомненно острой фразочкой. — Я много работал над порталом. Это было нелегко, ещë и зная, что меня ждёте в... ждëшь ты. Я... Я на самом деле волновался и скучал. Из-за стресса даже периодически возникала мысль, что я не справлюсь с порталом. Но ты меня знаешь, я всегда со всем разберусь... Он замолчал, и между мужчинами вновь звучал лишь щëлк и трепет костра. Однако, не долго. Генри вдруг, без единого предупредительного признака, вскочил и накинулся на Болтона, из сидячего положения повалив его на спину и нависнув сверху, неудобно устроившись на чужом теле. Взгляд скакал то к одному, то к другому зелëному глазу, бешено мечущемуся в ответ по лицу "нападавшего". Отражался ли во взгляде Болтона страх? Скорее сметение, достаточно быстро переросшее в спокойствие — ему хватило доли секунды, чтобы всë осознать. Тем временем кулаки Генри снова сжались, но уже держась за воротник коричневого пальто, причëм с такой силой, будто парень хочет попортить ткань или вовсе сорвать еë, и что ещë страшнее — способен на это. — Что-то ты не выглядишь соскучавшимся! — рявкнул белобрысый, буквально показывая подобным тоном всю свою скрытую натуру, которая сейчас рвалась наружу. — Такой спокойный, будто всë так и должно быть! В ответ ему попытались что-то сказать, но разве позволит он вставить хоть слово? — Заткнись! Это не ты десять лет прьебывал в полнейшем неведении о местонахождении близкого человека, не ты остался один на один в не своëм городе, не ты корьил себя за то, что не составил одному прьидурьку компанию за очерьедным путешествием! Ты облажался Болтон, и облажался по полной!—Лэмбтон кричит, выплëскивая скопившиеся эмоции на человека, буквально являющегося причиной многолетнего накопления. Кричит, словно пытается донести до него то, чего он никак не поймëт. Болтон всë понимает. Но Генри реагирует на его расслабленное лицо не менее агрессивно, чем на слова. Поддаваясь спонтанной вспышке вскочившего адреналина, он плюëт на гулкий шум в ушах от любого лишнего движения и сжимает одëжку в руках в разы сильнее, чем то было прежде, да так что руки начинали болеть. Мужчина подозрительно тих и Лэмбтон не улавливает момент, когда чуть ниже его тазовой кости ложатся чужие ладони. Болтон не противится действиям разъярëнного друга, но и руки не убирает, непонятно что намереваясь сделать. — Со всем всегда рьазберьëшься, да!? — издевательским тоном продолжил Генри. — Видимо со всем, кроме своего пиздежа! — Что ты... — А ничего! Кто обещал не брьосать меня? Кто, мать твою!? Ты же мука знал, Что я больной, знал как мне важны близкие люди, как важен был ты! Болтон не бросал его, и Лэмбтон прекрасно это знает. Знает, но не может принять. В курсе всего произошедшего, всех условий, но в совокупности получается, что зеленоглазый так или иначе оставил его. Этот факт противно гложит уже не первый год, и как бы парень не пытался обосновать его более адекватными доводами — всë равно каждый раз возвращается к противной мысли о том, что его бросили. В такие моменты становится абсолютно плевать, почему именно он не вернулся сразу. Он не вернулся, и это главное. Путешественник вдруг сжимает пальцы, и даже под толщей одежды кожа ощутимо и больно сжимается. Генри смотрит в ответ на это действие зло, точно бы его оппонент позволил себе непозволимое, что, собственно, таковым и являлось. — Это была непредвиденная ситуация. — чëткий, всë проясняющий ответ. Но не для Генри, которому очередная спокойная фраза далась уколом в сердце. Он грубым — хотя как посмотреть. Всë-таки Болтон и его хватка будут сильнее, парень просто поддался — движением сбросил одну ладонь со своей ноги. — Десять лет — это не непрьедвиденная ситуация. Это десять блядь лет одиночества и адоптации к нему! Белокурый освободившейся рукой снова хватается за край пальто и начинает судорожно трясти собеседника за одежду, и тот на момент даже подумал, что с подобным энтузиазмом из него намереваются вытрясти душу, раз уж не ответные желанные по своей составляющей слова. — Ты же не понимаешь! Сидишь тут такой спокойный, словно ничего не прьоизошло. И прьавильно, ведь не ты стрьадал, не тебя брьосили тупо на прьоизвол судьбы! Болтон и на это молчит, не пытаясь тянуть одеяло на себя. Со стороны он выглядит понимающим и ни капли не желающим противиться всему сказанному, но тем самым в понимании Лэмбтона соглашающимся со всем тем бредом, вылетающим из его рта. — Тебе не жаль! Тебе сука не жаль! Он кричит с ярой и утвердительной интонацией, словно пытается доказать, вбить в голову мысль, которая у самого засела и ударилась звучным эхом где-то в сердце давным-давно. Вслед за ослепляющей разум мыслью о том, что представитель семейства Линч бросил его, Генри посетило опасение, что от него попросту избавились. Вернее наоборот — как раз его избавили от присутствия в жизни немаловажного человека. Вырвали с корнем частичку обыденности, того, к чему он был склонен проявлять как минимум интерес, обрекли на недополненность. — Я столько лет не знал куда себя деть, не мог лишний рьаз подумать о тебе, зарьывался в рьаботу чтобы не думать об этом жутко тупом прьедательстве, а ты объявляешься в моей жизни спустя столько времени с таким спокойным ебалом...— Тон его стремительно быстро скатился от истерично-тошного крика к хриплому, но громкому шëпоту. (Ты же сам пришёл...) пронеслось в голове путишествкнника, но он промолчал. Болтон всë так же расслаблен и не подаëт признаков сопротивления, точно бы кукла, что сейчас в полной власти агрессивного садиста. Нечеловечно спокойным взглядом он сосредоточился на лице прекословщика, изучая изменившиеся, но от того не менее родные черты лица. Всë-таки его напарник за десять лет изменился. Вырос, в конце-концов. Лицо стало грубее и мужественнее, хотя для Болтона, он выглядит всё так же смазливо, взгляд более отрешëнный — по крайней мере, таким Лэмбтон является в данный момент. Не полюбоваться — упустить дельную возможность, ведь когда ещë удастся так близко взглянуть на него? Он не скажет. Умолчит о том факте, что Лэмбтон и до инцидента был тем ещë работягой, о том, что эмоции ему всегда были чужды, что Болтон действительно удивлëн тем, как бурно его встретил давний друг, так как будто Генри всё ещё импульсивный, слегка злостный ребёнок, каким он был при первой встрече. Но действительно ли Лэмбтон столь бесчувственен? Мужчине было не суждено об этом знать в действительности вплоть до данного момента. Сейчас, когда присутствует реальная угроза лишиться какой-нибудь конечности или даже жизни, он ощущает на себе чужой эмоциональный груз в полном его объëме, со всеми деталями, и... и молчит. — Ты даже ничего не отрьицаешь. Я знал. Знал, что ты такой же, как и все. Нет, не знал, лишь очень боялся того, что Болтон может оказаться эгоистом. Кажется, они совершенно друг друга не понимают сейчас, движутся по своему течению, каждый в разные стороны. Линч не сквернословит в адрес напарника, не перечит всем гадостям и ложным доводам, позволяет наистериться и успокоиться, невольно засматривается на лицо, по которому давно скучал, но Генри воспринимает всë острее и негативнее, намеренно считая, что над ним издеваются в ожидании того, что он заткнëтся. — В таком случае, оставайся. Нет. Катись к нахуй. Я не собирьаюсь с тобой больше водиться, ни сейчас, ни в дальнейшем будущем. Тон собственной речи белокурый усмирил окончательно. Лицо, в темноте обрамлëнное сверканием пылающего костра, расслабилось, и ныне на нëм не виднелось ни единой прежней морщины, точно в Генри щëлкнул переключатель, заставивший его из истерички превратиться в себя самого — такого, коим он предстаëт перед обществом — молчаливым, незаинтересованным, загадочным и страшно холодным. Пальцы расслабляются и пальто теперь освобождено, как и сам путешественник, с которого неторопливо поднялся Генри. Болтон невольно подметил, что место под чужим телом нагрелось за всë это время, а сейчас его обдало непривычными нотками холода. — Генри...— Тихо, не пытаясь этим ни остановить, ни заставить обернуться, произнëс путишествкнник. Лэмбтона хватает буквально на пару метров, после чего он снова падает.

***

Очнулся Генри уже в своём кабинете. Через открытое окно свистел сквозняк. Лэм приподнялся на локтях осматривая комнату, он лежал на узком диване укрытый тёплой кофтой, а в ногах дрыхла бурая кошка. Белокурый аккуратно встал на пол с целью закрыть окно. Почти у самого самого окна, Генри оступился, в груди заныло, и несвойственно для самого Генри поднялось давление, он упёрся руками об подоконник пытаясь перетерпеть боль. Пересилив себя, Лэм прикрыл окно, оторвавшись от подоконника, схватил кофту, прежде оставленную им на диване, и вышел из кабинета выключая свет. Быстро спустившись по лестнице и попутно надевая кофту, он чуть ли не вылетел за порог дома на заснеженную тропинку, но вовремя вспомнил - он давно не ребёнок, и путь он так и не нашёл спутницу жизни, у него всё же есть "семья". Уже будучи на пороге Генри зашёл в одну из спален на первом этаже, в кровати спала его младшая сестра, в которой Генри очень часто видел себя, да только счасивого, в спокойном доме, с любимым ею старшим братом. Генри подошёл к её рабочему столу, взял из стопки лист бумаги и одну из ручек волчющихся по всему столу. Он быстро написал записку, о том что возможно уедет по "работе", но постарается вернутся как можно раньше, деньги переведет утром, и извинился за то, что перекладывает временно на неё свою ответственность за ещё одного члена их семьи. Уже после, Лэмбтон вновь идет к выходу из дома, быстро надев кеды, он тихо открыл дверь и вышел. Тело сразу же обдало холодом. Дверь на ключ закрывать не стал, так как раздражающий фамильяр, с очень чутким сном, не пустил бы Белокурова никуда одного. Генри быстрыми шагами шёл по снегу, прижимая руками не застёгнутую кофту к телу. От затихшей метели остался мелкий снегопад. Снег медленно опадал на плечи и белёсые волосы, от высоких деревьев падала тень, небо почти не видно из-за раскидистых верхушек елей. Генри шёл ещё минут пятнадцать прежде чем пересёк ту черту леса, где мир перестаёт быть его личной иллюзией. Пройдя её, стало теплее, хотя всё ещё холодно, всё же октябрь месяц. До проезжей части оставалось немного, под ногами теперь, вместо снега, шуршала сухая трава и опавшие листья. Осень, с возрастом, перестала казаться чем-то невероятно красивым. В груди всё также чувствовалась боль, но уже притупившаяся, в ушах гудели настолько громкие мысли, что заглушали голос не ощутимого собеседника, который опять начал тараторить бредовые идеи. Приближаясь к давно спящим девятиэтажкам, в нос ударил запах табака, бензина и едких духов отдающих больше спиртом, чем каким либо другим запахом, а свет от тусклых, изредко рабочих уличных фонарей наконец осветил дорогу. Ступив на асфальт Генри остановился, от своих же мыслей разболелась голова, он почувствовал лёгкое прикосновение к корманам кофты, всё же собеседник не настолько не ощутим. Ради своего же интереса Лэмбтон сунул руки в карманы, первое что было найдено там, это небольшая записка, в которой были номер телефона, адрес и подпись которую он узнал бы из тысяч. Подпись Болтона, и подчерк его, но не смотря на то что сейчас, Генри ненавидел всю эту обсурдно тупую и нелепую ситуацию, он всё же думал головой, поэтому сунул записку обратно в карман, хранится до "лучших" времён. Чего точно не ожидал найти белобрысый, так это свой старый плеер и наушники. И вдруг пришло осознание, что музыка так незаметно ушла из его жизни, что он и запомнить не успел момент, когда садины на пальцах от медных струн и непрерывной игры перестали болеть. Сзади на нём была полустёршаяся со временем, тонкая, чёрная надпись "Аляска, не забыть 01:39, быть обязательно. p.s. Декстер и Майфел", написанная когда-то, самыми близкими для Лэмбтона, друзьями. Сжимая в руках маленький плеер, на лице невольно проскользнуля улыбка (Хоть они меня не оставили), а в груди вдобавок к притупившейся боли, что-то кольнуло, так как будто через сердце прошёлся электрический разряд. Генри надел наушники, у которых на удивление даже не спутались провода, и включив плеер даже не стал листать песни, просто включил первую скаченую. Nirvana "About A Girl" Уже стоя на остановке Лэм осмотрелся, чего он обычно не делал, интереса никогда не возникало, да и редко он выходил прогуляться. Где-то недалеко около скамеек у входа в парк сидела компания студентов, во дворе, на площадке, ведневшейся через арку дома, курили старшеклассницы, недалеко от которых гоняли футбольный мячик мальчишки на года два по младше, кажется это были одноклассники его младшей сестры, к клубу на против остановки подходил знакомый блондинчик, работающий там на баре, сколько лет прошло он так и не изменился, за что белобрысый его и любил, на людей стоящих рядом он не обращал внимания, в конце концов,он знал что у них одно место назначения,но цели далеко разные. К остановке подъехала маршрутка, от туда выходили пьяные мужчины и женщины, а заходили уже трезвые, пока была возможность Генри забрался на порожек перед аварийной дверью сзади машины, держась за перилы он попытался вникнуть хотя бы в одну мысль проносящуюся в голове или в музыку, но вместо этого получилось расслышать голос собеседника, который чаще всего бесил своей болтовнёй, но сейчас был гораздо лучше чем рой бессвязных мыслей. В голове пронеслась просьба, о том чтобы собеседник говорил чуть громче, что он и сделал. Собеседник вещал разные истории из своей бывшей карьеры, скандальные самоубийства, разводы из-за домашнего насилия, деление имущества умерших родственников и ещё много чего из будней адвоката. Ехал он минут сорок, маршрутка остановилась прямиком напротив входа в бардель. Ещё прежде чем открылись двери машины, белокурый спрыгнул на землю и быстрым шагом пошёл к двери, желание протискиваться через толпу людей не было, поэтому как можно скорее он зашёл и сразу же пошёл к барной стойке, зная что пока там нет трезвого народа, через неё можно спокойно пройти туда куда ему было нужно. За барной стойкой стояли молодые девушки близняшки, Генри знал здесь всех девушек достаточно хорошо, чтобы узнавали и его, он быстренько пролез под стойкой к девушкам —Крьис, Полин... Мм Татьяну не видели?— Голос Лэмбтона и без того тихий и сдавленый, глушился громкой музыкой, в глазах рябили цветные огни от прожекторов, повсюду стоял запах алкоголя и ещё чего-то приторно сладкого. Не смотря на шум, девушки обратили внимание на белокурого. Одна из близняшек подошла к нему и положив руки ему на плечи попыталась узнать, что с ним такого случилось, в то время как вторая мешала какой-то напиток в шейкере. Лэмбтон растерянно смотрел на Полину пытаясь понять, что она говорит, но звук не в какую не хотел доходить до него, музыка из зала глушила даже песни в наушниках, да и по губам прочитать было трудно. В скоре к нему подошла и Кристина со стаканам чего-то синеватого в руке, она протянула стакан парню и он машинально выпил всё до дна. Горло сразу обдало жжением, но на вкус было не так уж и плохо, обычная водка с соком и чем-то ещё более сладким, вроде сиропа. Вернув стакан в руки девушки, Лэмбтон показал жестами то что не слышит, что они говорят, и получил в ответ жестовое направление в сторону кабинета владелицы этого заведения. Пройдя за шторы к лестнице, стало труднее дышать, почему то опять накатила тревога, но он был почти у цели. Лэмбтон поднялся по лестнице к светлому коридоре, чего-то на подобие общежития для работающих здесь женщин и пошёл к концу коридора, к двери надпись на которой гласила «Татьяна Давыдова». Уже стоя у двери, Белокурый готов был войти, он взялся за ручку двери, а в голове, очень тихо пронеслось (а тебя здесь ждут?), такие мысли не возникали с того момента, как он съехал из отцовской квартиры, но заставило его остановится не это, а голос, совершенно чужой голос, не его внутренний голос, не голос собеседника, а совершенно чужой, тот которого он не слышал никогда даже в реальности. Дыхание перехватило, Лэмбтон так и замер, тягучая боль в груди снова усилилась после этого, но тревога блокировала это всё. Снова он почувствовал невесомое прикосновение, но уже к левой руке, сжимавшей ручку двери, это прикосновение заставило открыть дверь... За столом сидела женщина на вид лет сорока, на деле же лет пятидесяти, мягкие черты лица, блондинистые слегка кудрявые волосы, и яркие янтарные глаза смотрящие прямиком на вошедшего в кабинет парня. Женщина обеспокоенная видом своего пасынка, встала из-за рабочего места, идя прямиком к нему. По кабинету раздался стук каблуков, Татьяна подойдя к Лэмбтону, оттащила его от уже закрытой двери, усадив на диван, села рядом с ним и обняла поглаживая его по голове —Генри, Хороший мой, что случилось?— Голос у женщины был всегда мягкий и спокойный, прикосновения нежные, взгляд любящий и сострадающий. Теперь уже, Лэмбтон не выдержал, слёзы сами стекали по щекам, задерживаясь на подбородке и в конечном итоге какая на платье Татьяны, руки затряслись сильнее привычного тремора, губы сжались. —Я..я Болтона нашёл...— заикаясь и тихо всхлипывая выдавил из себя белокурый, смотря в пол Блондинка отстранилась на пару секунд рассматривая Генри, после чего прижала его к себе, аккуратно покачиваясь из стороны в сторону почти шепотом говорила —Тссс, тише тише Милый мой. Я же говорила, что вы ещё обязательно встретитесь...— женщина не успела договорить, как её прервали —да я видеть его не могу, меня тошнит только от одной мысли, снова увидеть его в живую...— очень тихо проговорил Лэмбтон, отстраняясь от бывшей мачехи Женщина вздохнула, взгляд стал слишком печальным, она коснулась ладонью щеки Генри и также тихо сказала —Милый мой, не спеши с выводами, ты просто слишком уставший, поверь стоит хоть чуть-чуть пожить нормальной жизнью, и возможной твои взгляды на ситуацию поменяются— взгляд женщины не отрывался от серых глаз пасынка, он вздохнул и прижавшись щекой к руке, ответил —Возможно ты права....— голос его был уже отчаявшийся, всё же наверное Татьяна права... —Давай дам тебе, таблеток, успокоишься, поспишь немного— женщина слегка улыбнувшись погладила пасынка по щеке и встав с дивана подошла обратно к своему робочему месту. Татьяна открыла первый ящик в столе и достав от туда то что нужно, вернулась к Генри, который уже протянул ей всё ещё дрожащую руку. Женщина аккуратно передала белокурому пару конфет, две белые таблетки и стакан воды. —Спасибо ма... кхм Тань— Лэмбтон хоть всё ещё не успокоился, неловко улыбнулся бывшей мачехе, про себя опять ругаясь на то что хотел назвать её матерью, вроде так долго она заботится о нём даже не смотря на то что с его отцом они давным давно разошлись, но называть её мамой было как-то стыдно что-ли... Женщина вернулась за свой рабочий стол, дабы закончить с бумажной работой, а Генри запрокинуть голову назад, закидывая в рот таблетки и сразу же глотая их, после глоток воды и тихое молчание, ожидание момента когда подействуют успокоительные. Подуспокоившись, Белокурый лёг на диван, слёзы до сих пор произвольно скатывались по щекам, дрожь уменьшилась, а тело расслабилось. —Если хочешь, можем съездить в Карелию, к моему брату, у меня всё равно работы пока нету, да и я думаю Стейси не откажется от того чтобы посидеть с твоими— Как бы невзначай предложила блондинка, печатая что-то в ноутбуке Лэмбтон перевёл взгляд с потолка, на бывшую мачеху и молча смотрел за ней ещё минут пять прежде чем тихо ответить —Да— Генри был готов поехать хоть сейчас, без вещей без телефона, ему это было сейчас не нужно, немного его одежды, есть здесь в его комнате, телефон он может взять у Татьяны если надо будет с кем-то связатся, а на всё остальное все равно Женщина допечатала свои отчеты в ноутбуке, закрыла его, и наконец перевела взгляд на пасынка —Собирайся, Хороший мой— она взяла со стола ключ от своей машины и кинув его Генри, встала и вышла из кабинета. Лэмбтон встал не сразу, он слушал как отдаляется стук каблуков об пол, налаживал своё дыхание и улыбался, наконец за долгое время искренне, улыбался...