Импульсивное решение и резервные планы

Сознание дрейфовало на мягких волнах, Драко не без удовольствия качался на них, поддаваясь убаюкивающему ритму: вперед, назад, вперед, назад. Как давно не было так хорошо и спокойно? Будто ему снова пять, и он сидит на качелях ясным весенним днем, а в лицо веет ласковый теплый ветерок. Тепло обволакивало и погружало в сон, в сладкую, легкую, как перышко, негу. Драко расслабился и почти провалился в нее — вот-вот накроет с головой и наступит абсолютное счастье, — но резкий рывок выбил его в реальность. Из груди вырвался шумный выдох, тело прошило болью, глаза открылись и уперлись в высокий белый облупленный потолок. Черт! Больничное крыло. Хогвартс. Травма. Смерть Пайка. Пэнси с ее безумными теориями. В голове снова помутилось. — Мистер Малфой, оставайтесь с нами, — кудахтанье Помфри истязало уши. Он почувствовал себя ежом, в нежное брюшко которого ткнули острой палкой, или моллюском, вынутым из раковины и облитым кислотой. И не свернуться, не спастись. Разум орал, что нужно спрятаться, бежать отсюда, хотя бы ползти, но непослушное тело камнем лежало на кровати. Какого хрена вообще? — Тут разучились сращивать переломы? — В его голове это прозвучало грозно и претенциозно, на деле же вышло смесью шепота и булькающего хрипа. — Ваши кости в процессе восстановления. — Наверное, целительница говорила по-доброму, но Драко почувствовал в ее тоне снисходительность, а снисходительности стерпеть не смог. — Мы что, маглы?! — выплюнул он настолько едко, насколько позволяло сведенное горло, и вдохновленный успехом пошел в наступление: — В лазарете закончился примитивный Костерост? Вы забыли, как накладывать Эпискеи? — Заткнулся, пока я тебя не вырубила! — в низком смутно знакомом голосе перекатывались льдинки, которые одобрила бы даже Нарцисса Малфой. — Тори, детка, напои больного Умиротворяющим бальзамом. — Драко перевел взгляд на Гринграсс, чье лицо кривила гримаса ненависти («Это хорошо — сильные чувства лучше равнодушия», — вылез с ремаркой внутренний оптимист), и боковым зрением подметил, что Помфри отходит от кровати. Значит, как другим давать вразумительные объяснения — так пожалуйста, а ему — фиг. Вопросы были сформулированы как претензии? Что такого — он имел на них полное право. Драко надоело валяться беспомощным мешком. — Мисс Паркинсон, идемте, вам нужно принять снотворное и выспаться. Гермиона, милая, с мистером Малфоем все в порядке, но не стоит пока что его беспокоить, — выбешивающее сюсюканье вышедшей за ширму целительницы удалялось вместе с топотом двух пар ног: самой Помфри и одной из девчонок. Значит, кто-то из них остался здесь. Плевать кто — общаться не тянуло ни с грязнокровкой, ни с Пэнс. — Пей! — приказ Астории находился на обратном конце интонационной шкалы от сюсюканья ее наставницы. Прежде чем последовать ему, Драко сделал над собой усилие и, убрав с лица раздраженную гримасу, одарил Гринграсс мягкой улыбкой. По крайней мере, раздвинул губы в ее подобии. Льда его попытка не растопила, Тори скривилась пуще прежнего. — Неблагодарный сукин сын! — выплюнула она враждебно. Драко стерпел выпад в сторону матери, чего не делал никогда. Впрочем, даже оправдываться перед малолеткой ему было в новинку: — Я не впервые здесь, но всегда… — Да? Ты уже попадал сюда с переломом позвоночника и половины ребер? — Нет, однако… — Хочешь Костероста? Хоть сейчас волью в тебя галлон! Обойдешься без спинного мозга, зачем он тебе? Мне совершенно плевать на нервную проводимость твоего хребта и на то, как срастутся твои ребра. Их я могу даже удалить предварительно. Конечно, ты этого не знаешь, но по протоколу так положено поступать с костью, которую должен вырастить Костерост. С удовольствием посмотрю, как ты задыхаешься, лишенный реберного корсета. Или давай наложу заклинание укрепления. Лично меня не заботит, что оно превратит в кость и твое легкое… Могу и Эпискеи — не жалко, сдохнешь от болевого шока, когда все вправленные с большим трудом кости вернутся в прежнее положение. На свете станет одним моральным уродом меньше — это ли не счастье? В шипении Гринграсс, в ее сморщенном от отвращения лице, сведенных бровях и мечущих кинжалы глазах было слишком много эмоций для отстраненной, безличной неприязни. Жизнь не сталкивала их, Драко бы запомнил. В чем же дело? — За что ты так меня ненавидишь? — спросил он без экивоков, пытаясь скрыть свое ошеломление от такого жесткого, чтобы не сказать жестокого выпада. — Ненавижу? — Отвращение сменилось насмешкой. — Много чести. Таких папенькиных и маменькиных сынков, как ты, можно только презирать. — Ой ли, — не согласился Драко. Опыт подсказывал, что презираемым людям не прочат смерти в муках, еще и такими изощренными методами. — Тебя Помфри с того света вытащила, собрала; Грейнджер приволокла сюда, позаботилась, охраняет как Цербер, бережет; а ты только и делаешь, что права качаешь, мразь. Как земля таких носит, а? — Теперь во взгляде было удивление на грани с неверием, чудом уживающиеся с омерзением. — Да ладно тебе. — Появившееся рядом с плечом Астории лицо Грейнджер выражало гораздо более умеренную антипатию, но слова вызвали желание облить ее дерьмом с головы до ног. Только присутствие Тори не позволило дурному характеру взять верх. Гринграсс бесцеремонно ткнула ему в губы флакон, и Драко сделал жадный глоток. Жаль Умиротворяющий бальзам не был водой, пить хотелось адски, но попросить не позволяла гордость. — Спасибо, — шепнул, снова пытаясь врубить все свое обаяние. Грейнджер отвернулась от него, но одарила молча уходящую Асторию ободряющей улыбкой. Нет, младшая Гринграсс определенно была уникальной девушкой — это же надо расположить к себе двух таких разных людей, как они с гриффиндорской занудой, заинтриговать даже. — А ты упорный, — фыркнула Грейнджер незлобно, но Драко все равно счел замечание недостойным ответа — будет он еще всяким в своих действиях отчитываться. Видимо, ответа она и не ожидала, потому что тут же перешла в наступление: — Надеюсь, ты теперь понимаешь всю серьезность ситуации. Глупо исключать вероятность того, что на тебя и Пайка напали одни и те же люди. Нет, я верю Помфри, но… В общем, мы должны узнать, кто тебя сбросил с лестницы. И только ли этим все обошлось. Он понимал. Правда. Но перспектива превратиться в овощ не прельщала по-прежнему. Ни один нормальный волшебник не доверил бы свой мозг почти первой встречной, будь она хоть десять раз самой умной и сильной (последнее, тут вообще минус) ведьмой поколения. Ментальная магия — слишком тонкая материя. Если на него действительно кто-то наложил Обливиэйт, последствия попытки обратить заклинание могут сами по себе быть необратимыми. Обо всем этом он сказал прямо. — Я поищу приемлемый вариант, — пообещала заучка и тут же сменила тему: — О чем говорила Паркинсон? Умиротворяющий бальзам начал действовать, состояние было благостным, поэтому Драко ограничился ленивым ворчанием: — Я должен тебе ответить, потому что?.. Ведьма хищно улыбнулась, словно именно такого ответа и ожидала. — Потому что хочешь определить подружку к своему отцу, а я могу либо прямо сейчас сообщить о твоих планах Кингсли и сам знаешь, по какому низзлячьему месту эти планы пойдут, либо помочь. Сучка подслушивала! Как Драко сразу не догадался, что она будет подслушивать? Совсем недавно ведь пользовался этим ее устройством. Наряду со злостью, блокируемой зельем, поднималось что-то вроде уважения. — Гриффы не гнушаются шантажа? — выиграл себе немного времени он. — И чего тебе надо, раз ты и так все слышала? — Хочу знать, о чем она рассказывала. — Первый вопрос ожидаемо был проигнорирован. — О Пайке, — Драко сымитировал дурачка. — И о наших шансах выжить. — Которые он после смерти одноклассника рассматривал как низкие. Его не любили, Пэнси тоже. То есть всех слизеринцев не любили, а их почему-то особенно. Сможет ли он оттянуть неизбежное, если станет сотрудничать с Грейнджер? — Меня интересует проклятие Афины Правой. Его сознание снова поплыло, на периферии зазвучали голоса: кто-то кричал, кто-то умолял, кто-то смеялся. Кажется, он слышал их не впервые, эта какофония звенела в его ушах совсем недавно. Драко судорожно втянул воздух и поперхнулся им. Грейнджер наложила на него невербальный Энервейт? Перед лицом возник стакан с водой, Драко не стал отказываться и жадно осушил его. Прямо из рук грязнокровки. Но в этот момент было так пофиг, что аж неудобно. — Ты тоже? — таинственным шепотом вопросила она. Мозг вяло обрабатывал слова. Никак не получалось взять в толк, о чем говорит зануда. — Что? — выдавил он из себя совсем не так агрессивно, как планировал. — Ты тоже попал под его действие? Как Пайк? Она обвиняет его в… худшем? Оскорбительно. Мерзко. Жутко. Драко не был ангелом. Отнюдь. И кому, как ни Грейнджер об этом знать. Не может же она считать его таким отморозком и все равно помогать? Охранять, волноваться, заботиться даже. Да будь он трижды хозяином Старшей палочки — она не стала бы. Убила бы без зазрения совести, и Драко не винил бы ее за это. Он буквально почувствовал, как его перекосило. Первый порыв оправдаться закономерным «Но я же жив!», сменился гораздо более рациональным желанием ударить в ответ хотя бы словом. Емкое «Охренела?» Драко выплюнул таким тоном, чтобы задавать уточняющие вопросы даже отбитая не стала, но степень отбитости Грейнджер недооценил. — В чем оно заключается? Кто под него подпадает? Ах, вот в чем дело! Грязнокровка не в курсе элементарного. Драко прямо сейчас опять чувствовал свое превосходство, позволял себе упиваться им и чихать хотел на то, что половина свиты Темного Лорда тоже об этом не знала. — То есть ты вот так запросто винишь меня дракл знает в чем? — Я не виню. — «Ты попал под его действие» — твои слова. Не представляю, как еще их можно интерпретировать. — Я впервые услышала об этой Афине сорок минут назад из уст Паркинсон! — Рад за тебя. Всегда знал, что маглы не образованы. — Ну ты и мудак, Малфой! Как это проклятие связано со смертью Пайка? — Понятия не имею, — наслаждаясь каждым словом ответил он с самой гнусной из своих ухмылок. И ведь не соврал даже. — Я выясню это. А затем выясню, отчего ты при каждом упоминании проклятия Афины Правой ведешь себя как тепличное растеньице, выставленное на сквозняк. В подтверждении ее слов в ушах зашумело, а перед глазами поплыло. Драко схватился за кровать все еще непослушными руками. Не хотелось показывать паршивке свою слабость. — Значит, я могу идти к Кингсли с информацией про твою Паркинсон? — невинно и кротко (кто ей поверит!) спросила Грейнджер. Этого нельзя было допустить. — Ты слепая или тупая? — вызверился он, судорожно перебирая варианты объяснений. — Мне становится плохо от упоминания этого дерьма. — Ты знаешь почему? Драко закатил глаза. Вопрос не нуждался в ответе. — Где я могу прочитать об… этом? Она серьезно? — Я не книжный червь, в отличие от некоторых. Определенные вещи я знал всегда. Сколько себя помню знал, Грейнджер. Основы нравственности потомственный волшебник всасывает с молоком матери: добро — зло, нельзя — можно. Мифы мне читали вместо сказок перед сном, — сейчас он констатировал факт и совсем не пытался кичиться семьей. — И как я должна… — Спроси Пэнс. Можешь воспользоваться тем же методом, пригрози, что сдашь нас своему… как там его, — разрешил с барского плеча. — Она заинтересована остаться здесь в относительной безопасности. Рядом с моим отцом. Вряд ли Грейнджер обнаружит в его высказывании лишнее. Пусть Паркинсон поделится своими воспаленными фантазиями с зубрилой или пусть зубрила разбирается с воспаленными фантазиями Паркинсон. — Думаешь, не спрошу? — фыркнула Грейнджер, подорвалась, а затем села снова. Драко припомнил, что Пэнси получила снотворное. Самоназначенная охранница так и осталась сидеть на стуле возле кровати. Умиротворяющий бальзам умиротворял в достаточной мере, чтобы Драко не бесился от факта ее присутствия. Он почти забыл о ней. Даже не так — он почти заснул, когда почувствовал это… Легкое скольжение по ноге. Кожа по коже… Грейнджер его лапает? Мысль была совершенно тупой и простительной только из-за дремоты, но раньше, чем Драко смог подобрать эмоцию к своему ошеломляющему открытию (брезгливость, должна была включиться брезгливость!), в голове перещелкнуло, и он осознал всю нелепость гипотезы. А потом произошло это: несколько коротких легких щекотных прикосновений под коленкой. Щекотка возникала в двух точках, находящихся почти рядом. Он помнил такие прикосновения. Желал забыть, но… помнил. Так касается плоти раздвоенный змеиный язык. Захотелось заорать, вот только как орать, если горло сжал спазм? — Малфой? — послышалось вопросительное как будто издалека. Шум крови в ушах приглушал все звуки, искажал их. Грейнджер что-то прочитала на его лице, а может, он что-то и сказал, хотя вряд ли — мышцы гортани едва пропускали кислород. Стало холодно, в лицо ударил поток воздуха. С него сорвали одеяло? Черная длинная лента, кажется, с шипением, взвилась над кроватью и тут же развеялась в пыль. Эванеско или Финита? Спазм никак не отпускал. Стоило только немного расслабиться, как Драко пробивала крупная дрожь, а после тело снова сводило от макушки до пят, как от Круциатуса только без боли. Зубы стучали, уши были заложены, и длилась эта пытка вечность за вечностью. Конец ей положила волна тепла, пробежавшая сверху вниз. Покой был недолгим, в голову хлынули воспоминания о пережитом. По нему, беззащитному, почти парализованному, несколько минут назад ползла змея. Отогнать от себя это ужасное осознание не получалось. Оно зациклилось, а отвращение раз за разом проявлялось опостылевшей дрожью. Самовнушение, что это были чары, обычная Серпенсортиа, не работало. «Заклинание. Результат заклинания. Не Нагайна. Совсем не Нагайна. Нагайне отрубили голову. Нагайна осталась лежать тушей где-то во дворе замка», — твердил про себя Драко и все равно трясся, как трепетливый куст. — Коллопортус! Сдать палочки. Быстро! — распоряжалась Грейнджер где-то недалеко. Ее резким приказам вторила Помфри, а может, и возражала, не то чтобы он вслушивался, не то чтобы мог и хотел разобраться в происходящем. Удар дерева о дерево, раз за разом повторяющееся «Приори инкантатем», вспышки где-то за пределами видимости, ругань, мужские, женские голоса и грейнджеровские команды... Помфри между охами и ахами заставила Грейнджер открыть дверь и нырнула за нее, то ли за подмогой, то ли чтобы быть подальше от творящегося кошмара. Из общего гула выпало визгливое, почти истеричное, очень отдаленно похожее на обычную манеру грязнокровки говорить: — Симус, ты?! Зачем ты это сделал? — Совсем поехала, пожирательская подстилка?! — прошипели в ответ. Тишина, разлившаяся по лазарету, могла бы занять место в палате мер и весов над табличкой «абсолютная», и в этой абсолютной тишине шлепок прозвучал невероятно звонко.