Импульсивное решение и резервные планы

Адреналин бурлил в венах. Гермиону потряхивало, тремор заставлял идти быстрее и быстрее, будто бы подгонял в спину. Каждый шаг отдалял ее от больничного крыла. Пока Кингсли с аврорами там, пока они заняты расследованием инцидента со змеей, Малфой в безопасности, а значит, ей можно выдохнуть и побыть наедине с собой, ненадолго отложив собственное расследование. Оно не подразумевало участия Кингсли, поэтому в его присутствии не хотелось приставать к разбуженной криками, плохо соображающей Паркинсон. Если повезет, пояснения слизеринки и не понадобятся. Гермиона шла туда, где на вопросы отвечали книги. Библиотека редко подводила ее и всегда помогала переключиться, а переключиться требовалось срочно. Перед глазами, как в калейдоскопе, мелькали картинки, одна другой неприятнее: парализованный ужасом Малфой, крупная черная змея, обвившаяся вокруг его ноги, перекошенное отвращением лицо Симуса, красный отпечаток на щеке. В ушах противное «Пожирательская подстилка» соседствовало с возмущенным «Купили, и вас купили!», которое Финниган выплюнул прямо в лицо Кингсли, спокойным ответом того: «Даже если и так, парень, то это не твоего ума дело» и отчаянным криком из глубины души «Но разве таким должно быть добро?». То, что Симус сохранил столько детской наивности, удивляло и вызывало зависть. Гермиона давно смирилась: ради победы добру и свету приходилось рядиться злом и тьмой. И речь не об абстрактном добре — им с Гарри приходилось и заключать сомнительные сделки, и совершать не менее сомнительные поступки, и использовать непростительные заклинания. Она предпочитала не задумываться, сколько жертв повлекло лихое ограбление Гринготтса, или, к примеру, что Пожиратели сделали с Ксенофилиусом Лавгудом после бегства их гриффиндорского трио. О многом предпочитала не задумываться. Цель оправдывала средства. Можно ли считать такое добро добром? Оставалось ли их дело после этого благим? Гермиона не знала этого, знала только, что сейчас не время для философских вопросов. Дверь библиотеки пострадала от заклинаний: кое-где на дереве появились сколы, кое-где проступили трещины, а темных разводов было вовсе не счесть. Гермиона не стала присматриваться к свидетельствам того, что здесь происходило недавно, и толкнула ее привычным жестом. Оказалось, за долгие месяцы, пока ее здесь не было, этот жест не перестал быть привычным. Открывшаяся картина повергла Гермиону в шок, и она шумно выдохнула, чем привлекла внимание бессменной обитательницы этих стен. Мадам Пинс, сидящая на коленях возле одной из куч того, что раньше являлось книгами, подняла испуганный взгляд. — Мисс Грейнджер, — сказала она без всякого выражения. Голос звучал глухо, будто им давно не пользовались. — Вам помочь? — вырвалось у Гермионы. Она понимала, как нелепо звучит вопрос, понимала, что привести зал в порядок без помощи десятка-другого умелых волшебников невозможно, но все равно спросила. Ответное карканье (очевидно, смешок) выражало именно эту мысль. — Но почему никто… Ну как?.. — зачастила Гермиона. — Сейчас есть дела поважнее книг, — безэмоционально ответила библиотекарь и повела плечами. Услышать нечто подобное от Ирмы Пинс было немыслимо, даже если она просто повторила чьи-то слова. Гермиона осознала, что так и стоит возле двери в ступоре, и решительно потопала вперед. Не спрашивая, чем помочь, направила палочку вверх, быстрым движением освободила воздух от лишней пыли, бегло прошлась очищающими чарами вокруг себя и приступила к ремонту. Подвластные ее магии фрагменты мебели отделялись от прочего мусора и складывались в стеллажи. Она колдовала и колдовала, подстегиваемая злостью. Маленькая сгорбленная фигурка всегда грозной мадам Пинс посреди разрушенного зала отпечаталась на сетчатке, тесня более старые картинки. Все, кто жил сейчас в замке, знали: Ирма, пусть и не сквиб, но весьма посредственная волшебница, даже починка книги или очищение свитка от пятен, оставленных нерадивыми студентами, давались ей непросто. И, тем не менее, ее оставили один на один с разрухой в подведомственном помещении. В помещении, которое было ее жизнью. Да хоть бы пару домовиков выделили в помощь — кухне или гостиным не убыло бы! Гермиона понимала, что ломает собственные принципы, но в этой ситуации готова была поступиться даже ими. Она собрала три стеллажа и подошла к мадам Пинс, чтобы помочь с сортировкой страниц и восстановлением книг, занесла палочку над ближайшей кучей, но библиотекарь ее одернула: — Нельзя! Некоторые тома не перенесут магического воздействия, а поскольку все смешано, придется разбирать вручную. Пинс поднесла к глазам листок, близоруко прищурилась, а затем отлевитировала его в одну из кучек. Вингардиум Левиоса ей удавалось. Гермиона присела рядом, стала латать страницы и собирать те книги, к которым ей разрешили применять волшебство. Сколько времени прошло в этом уютном созидательном молчании, она не смогла бы ответить, даже если бы пожелала. Голова приятно опустела, волны магии расходились теплом, свалка вокруг становилась пусть не очень заметно, но меньше, количество книг на полках росло. — Спасибо, мисс Грейнджер, — поблагодарила мадам Пинс с искренней теплотой, — на сегодня, думаю, мы сделали достаточно. Я не хочу вас отвлекать, но… если будет желание, приходите еще. Гермиона тут же стала прикидывать, кого можно пригласить в маленький отряд для восстановления библиотеки. Первыми пришедшими в голову именами были Рон и Джинни, но младших Уизли никогда не интересовали книги. Собрать хотелось тех, кто в разорении колыбели знаний увидел бы такую же катастрофу, как и она сама, осознал ее масштаб и необходимость восстановления в кратчайшие сроки. Макмиллан, Голдштейн, если они здесь... Ладно. Потом. — Конечно я приду, — пообещала Гермиона с энтузиазмом в голосе и вымученной, но сияющей улыбкой на губах. — Это прекрасно, мисс Грейнджер. Спасибо, милая, еще раз. Могу ли я быть чем-то полезна? — слышать слабость и робость во всегда таком властном голосе было больно. Неправильно. Несправедливо. Но была в Гермионе и рациональная сторона, чуть потеснив эмоциональную, она шепнула на ухо, что надо подсекать, пока клиент в кондиции. — Вообще-то можете. Наверное, — начала Гермиона, не зная, как подступиться, и, ничего не решив, пошла ва-банк: — Вам что-то известно о проклятии Афины Правой? — О нем всем известно, — фыркнула Пинс, а затем пристально посмотрела на Гермиону. — Только не говорите, что не знакомы с мифологией Древней Греции. — Афина Правая — это та самая Афина? Олимпийская богиня? — почему-то это разочаровало. За время жизни в волшебном мире она привыкла к странным, несколько пафосным именам, в том числе и греческим, на фоне которых ее собственное почти не выделялось. По крайней мере, выделялось значительно меньше, чем в магловской школе. Зваться Гермионой, когда на одном курсе с тобой учится Дафна, старосту школы зовут Пенелопой, а трансфигурацию преподает, собственно, римская версия Афины, гораздо проще, чем в одном классе с бесконечными Мэри, Мегги и Энн. — Афина Паллада, Афина Парфенос, Афина Правая, — перечислила Пинс, будто хвасталась собственной дочерью. То есть это какая-то легенда, где разгневанная богиня прокляла кого-то из смертных? Всего-то?! И Пэнси верит в нее? Волна разочарования была такой огромной, что, будь она материальной, могла бы сбить Гермиону с ног. Но что, если за легендой прячется что-то стоящее внимания? Услужливая память подбросила воспоминание о разговоре с Бинсом на втором курсе и продемонстрированное им весьма пренебрежительное отношение к истории Тайной комнаты, а ведь тогда по трубам в школе ползал самый настоящий василиск; затем гораздо более свежее — о Дарах смерти, упомянутых в детской сказке — реально существующих артефактах, из-за одного из которых она сама влезла в эту сомнительную историю с Малфоем. Нет, в магическом мире нельзя оставаться скептиком. Гермиона быстро листала в голове мифы, в которых гнев богини-девственницы пал на смертных: превратила в паука ткачиху Арахну за гордыню, прокляла слепотой Тиресия, который пялился на нее во время омовения. Малфой упоминал нравственность — добро и зло, нельзя и можно, а Пэнси что-то говорила о младшекурснице и озабоченности Пайка. Подсматривал он, что ли? Но Пайк не ослеп, Пайк умер… Яблоко раздора, Троянская война, Афина поддерживала ахейцев, помогла Одиссею вернуться домой и победить женихов Пенелопы. Убить женихов, которые претендовали на руку его жены... Тоже не клеится. Навскидку не вспоминалось ничего, что могло бы подойти под запрос. — О каком мифе речь? — осторожно спросила Гермиона, боясь показаться необразованной. Прослыть невеждой в глазах Малфоя — одно дело, уважением же мадам Пинс она дорожила. Ой, глупо врать себе! Когда узнала, что высказывание высокомерного кретина о недалекости маглов касалось базовых знаний об Элладе, стало неприятно. Он ведь теперь на полном серьезе считает, что заучка Грейнджер незнакома с целым периодом истории древнего мира. Стыдно-то как. Пинс не спешила отвечать, она безуспешно пыталась призвать что-то манящими чарами, а ее лицо становилось все печальнее. Неужели так разочарована своей верной студенткой? Гермиона затараторила, как на уроке, какой-то частью сознания посмеиваясь над живущей до сих пор внутри примерной девочкой-заучкой: — Рождение из головы Зевса, противостояние с Посейдоном за Аттику, помощь Персею, аргонавтам, Ахиллу и остальным грекам у стен Трои, наказание Арахны и Тиресия… Нигде не нахожу… — она осеклась, осознавая, что собеседница не знает о том, что именно ее интересует в мифе, — прозвища Правая. Библиотекарь издала звук, похожий на всхлип, и зашептала с долей театрального трагизма: — Хотела продекламировать легенду из переложения Аполлонии Блэк, но, видимо, не судьба. У нас здесь хранилось четыре экземпляра, но не один... Полагаю, они не подлежат восстановлению. Так жаль, у Аполлонии очень красивый слог. — Гермионе с трудом удалось удержать на лице нейтрально-заинтересованное выражение. Имя «Аполлония Блэк» она видела на гобелене в доме на Гриммо. Наверняка ведьма была поборницей чистоты крови, а значит… Нет, Гермиона понимала, что предвзята, но считала, что имеет полное право на предвзятость. — Попробую пересказать сжато, по памяти, — вздохнула Пинс и начала нараспев: — В храме Афины Правой жрицами служили девушки-волшебницы, поклявшиеся хранить чистоту тела и помыслов, как и их обожаемая покровительница. Одну из жриц, юную Меропу, подстерег и взял силой колдун Клеон. Та обратилась к Афине с мольбой наказать злодея. Богиня отвергла мольбу непутевой смертной, но Меропа не прекращала попыток дозваться и приносила все новые и новые жертвы. Когда она уложила на алтарь свою новорожденную нежеланную дочь от насильника, Афина снизошла и выслушала ее. Мифы всегда жестоки, но Гермиону пробрала дрожь. И ведь понимала, что лицемерно содрогаться от античной кровожадности, живя в перевернутой реальности, где человеческая жизнь ничего не стоит, где в просвещенный двадцатый век планировалось убийство годовалого ребенка, где несколько дней назад хладнокровно умерщвляли школьников, но принять отстраненно не могла — не могла и всё! — Меропа зарезала младенца? Вспомнилось о другой Меропе, которая жила меньше века назад и тоже, фигурально выражаясь, уложила ребенка на алтарь, только алтарь был посвящен не свирепой целомудренной богине, а нездоровой любви. — Некоторые источники говорят, что богиня приняла жертву, некоторые — например, Аполлония Блэк — что сжалилась и даровала девочке жизнь в обмен на служение. Это неважно. — Гермиона готова была оспорить утверждение, но не стала снова прерывать рассказ. — Гнев чистой Парфенос обрушился на Клеона и на весь волшебный род. С тех давних пор любой колдун, принудивший ведьму к близости, умирает в страшных муках. Пинс замолчала, и Гермиона тоже не спешила нарушать тишину, обдумывая услышанное. Она точно не помнила такой легенды об Афине, но, если отбросить часть с жертвой (неприятная деталь, как ни крути), была совсем не против ее существования. Напугать страшной смертью — отличный способ заставить потенциальных преступников держать член в штанах, если бы ее спросили. Стали понятнее и обида Малфоя на ее предположение, будто он тоже проклят, и его слова о моральных принципах. Ишь, нашелся моралист! Сарказм был защитной реакцией, на самом деле Гермиона против воли испытывала уважение к категорическому неприятию принуждения. Любопытно, касалось ли проклятие однополых связей. За семь лет проживания в магическом мире она заметила, что в этом вопросе волшебники были раскрепощеннее маглов. Чтобы разобраться в заинтересовавшем ее вопросе, Гермиона мысленно повторила слова мадам Пинс и... буквально запылала от гнева. В мифе упомянуты ведьмы — не женщины в целом. То есть, выходило, женщин-маглов разрешалось брать силой? И маглорожденных... Предположение Паркинсон стало кристально понятным. Нет, Гермиона и на секундочку не поверила, что проклятие в самом деле существует, она задумалась о характеристиках, которые Пэнси дала Пайку. От предположения, что какая-то маглорожденная, еще совсем ребенок, могла подвергнуться надругательству со стороны старшекурсника, волосы зашевелились на голове. Разум отвергал версию, что кто-то из тех, с кем она росла и посещала одни уроки, мог достигнуть такого уровня расчеловечивания. Впрочем, многим ее однокурсникам пришлось убить в себе часть человеческого, вопрос в том, что осталось после. — Мисс Грейнджер, Гермиона, — донеслось будто издалека, и она с трудом сфокусировалась на собеседнице. Та была взволнована, значит, Гермиона надолго ушла в себя и не следила за лицом. Улыбка натянулась на него не без усилия. — Спасибо, мадам Пинс, — выдавила она и быстро вышла за дверь, продолжая анализировать услышанное. Первый вывод дался легко: ей нужна не Паркинсон, а Астория — та тоже сказала, что Пайк сам виноват. Кто, кто, а Гринграсс не выглядела легковерной, то есть вряд ли всерьез рассматривала архаичную страшилку. А еще она очень сильно ненавидела Малфоя, того самого Малфоя, который терял сознание при упоминании проклятия Афины Правой. На днях Гермиона уже высказывала предположение, что Малфой мог позволить себе лишнего, но Тори с обидой и обвинением в предубежденности отвергла ее подозрения, да и сам он сегодня оскорбился. Так ли чист на руку гаденыш в отношении маглов? Ведь одно дело — ведьмы, тем более, если он верит в легенду, другое — девушки, которых он считает ниже себя. Это объяснило бы и его сбивчивую попытку оправдать действия Пайка. Или нет. Гермионе не хотелось делать поспешных и неправильных выводов. За размышлениями она почти добралась до больничного крыла, оставалось преодолеть последний коридор, когда из-за поворота навстречу ей вышел… — Рон? — Гермиона? Она знала этот бегающий взгляд. Друг отводил глаза, когда был в чем-то виноват. И он смотрел таким взглядом с самого ее возвращения в замок вместе с Малфоями. Что могло произойти за недолгое время, проведенное врозь? Гермиона около получаса отсутствовала во время битвы, а следующие сутки оставалась в палатке в лесу. Когда вернулась, Рон уже ее избегал. Пока ее не было, Уизли похоронили Фреда, так может, причина странного поведения друга — скорбь по брату? Гермиона почувствовала себя черствой стервой. Все эти дни она гнала мысли о погибших, внушая себе, что оплачет их потом, когда война действительно будет выиграна. Лицемерка! — Мне очень-очень жаль, — зачастила Гермиона, а Рон дернулся как от пощечины. — Очень, очень жаль, что с тобой и... что вы его потеряли. Напрягшийся в середине ее фразы, он расслабился, коротко кивнул, но увернулся от руки, которую она хотела положить ему на плечо. Внутри заклубилось раздражение, что-то определенно было не так: Рон — контактный человек. Если он из-за поцелуя в пылу битвы от нее бегает, боясь сказать, что тот ничего не значил, то еще малодушнее, чем Гермиона считала. «У него горе! С чего бы ему думать о всяких глупостях?», — осадила она себя. Тем более, что и сама не вспоминала об этом, а если и вспоминала, то совсем не с трепетом, а со стыдом. Нельзя было поддаваться эмоциям и позволять себе подобное, когда все уже перегорело. Нельзя было давать Рону надежду, он ведь потом называл ее своей девушкой. Но... если Рон считает, что они вместе, почему сейчас ведет себя настолько странно? — Фред… Фред похоронен под лесом. Там все похоронены. Если не была, можешь сходить. Направо от хижины Хагрида. Увидишь. «Можешь» — не «можем»… Гермиона кивнула, Рон тоже ей кивнул и улыбнулся, вот только не своей привычной солнечной улыбкой, а как-то кривенько, виновато, что ли. Нет, у Уизли она определенно не станет просить помощи для Пинс. В лазарете царила напряженная тишина, Кингсли с подручными покинул помещение, Симуса тоже не было на кровати, которую он недавно занимал. Неужели признался, что наслал змею на Малфоя? Что с ним теперь сделают? Спросить было не у кого. Кажется, своим стихийным расследованием она настроила против себя всех долечивающихся. Паркинсон спала, Гермиона прошагала вдоль кроватей к ширме, за которой лежал Малфой, и нашла спящим еще и его. Астория. Ей определенно нужна Астория. — Тори? — шепотом позвала Гермиона, заглядывая в закуток помощницы, где стояла и ее собственная кровать. Гринграсс сидела у тумбочки и листала какую-то книгу. — Привет, тебя долго не было, — ответила она, улыбнувшись. — Нам приносили обед, я оставила тебе под чарами здесь внутри, — Тори хлопнула по дверце. При мысли о еде, к горлу подкатил ком. Слишком взвинченной была Гермиона сейчас, чтобы есть. — Спасибо, поем чуть позже, — она ответила улыбкой на улыбку и сразу перешла к делу: — Ты говорила насчет Пайка в том смысле, что его настигло проклятие Афины Правой? — Это слишком серьезное обвинение, — напряглась Астория. — Я бы не стала разбрасываться подобными. — Но ты сказала, что это могло быть… что-то вроде самоубийства. — Не пойми меня неправильно. Я уже говорила тебе, что на нашем факультете не звери учатся. В целом. Но исключения есть всегда. На вашем тоже. Пайк был одним из тех, кто… наслаждался вседозволенностью, чужими болью и беспомощностью. Я верю в кармическое правосудие. Это не совсем вязалось с тем, как она сформулировала свою мысль изначально, но Гермиона не стала заострять внимание и придираться к словам. — Не думала, что ты фаталистка, — фыркнула Гермиона незлобно. — При чем здесь фатализм? — огрызнулась Гринграсс. — Темные искусства не прощают небрежности. И всегда берут плату. Темные искусства, греческая богиня... голова пухла от махрового мистицизма в мировоззрении магов. Странно было получать одно за другим подтверждения магического мышления людей, которые от рождения живут с волшебством, то есть имеют рациональное объяснение многим необъяснимым вещам. — О проклятии Афины каждый знает с первого взрослого разговора с родителями, — легко пояснила Астория, похоже, Гермиона и не заметила, как упомянула его вслух. — Кто в своем уме станет рисковать жизнью ради непонятно чего? Никто. В своем уме никто. Если этот никто верит в архаичную белиберду. — Ты считаешь, что проклятие существует? — сформулировала она ту же мысль помягче. — Конечно. — Гринграсс пожала плечами. — История знает немало подтверждений. — А темные искусства? Вас ведь учили им! — Учили. Но в темной магии многое зависит от посыла. Пайку определенно нравилось применять запрещенные заклятия. Если тьма проникает внутрь, то… — Она развела руками. — Малфой тоже применял непростительные, — закинула Грейнджер удочку. — Из трусости, а не от большого желания подчинять и причинять боль. Он такой же темный маг, как я фея. Не то чтобы Гермиона сомневалась в мотивах Малфоя, но не считала трусость оправданием. — Ты его ненавидишь, однако выгораживаешь, — заметила она нейтрально. — Пф, — выдохнула Астория. — Что вы заладили?! Не ненавижу я его, просто он… ну… воплощение всего, что я с детства терпеть не могу. Привилегированный подонок. Королек без королевства… — Может, ты в него влюблена, — Гермиона в шутку толкнула Тори в плечо. Таких удивленных и растерянных глаз она не видела давно, а затем Асторию так перекосило, что Гермиона не выдержала и залилась смехом. — Фу-у-у, — протянула та. — Буэ, Мерлин и Салазар, это даже звучит дико. Я… в него… Я же ела недавно, имей совесть! — Гринграсс у нас приняла обет безбрачия, — резкий высокий голос Паркинсон раздался совсем рядом, Гермиона повернулась и столкнулась взглядом с болотно-зелеными глазами, буквально излучающими неприязнь. — Поклялась отцу магией, что никогда не влюбится в чистокровного и не выйдет за него замуж. И опять дурацкие средневековые стереотипы, ранжировка по крови, клятвы и обеты! Гермиона едва удержалась от закатывания глаз, отвлекло ее стремительно меняющееся лицо Астории. Черты его заострились, кожу залила мертвенная бледность, тонкие ноздри крупного носа стали раздуваться. — В отличие от некоторых, я сама хозяйка своей жизни, — прошипела та, а потом, судя по всему, ужалила: — Не всем нравится пресмыкаться перед самопровозглашенными царьками, ждать плевка в свою сторону и лелеять память о нем, как о знаке внимания, ложиться в постель к сыну, чтобы хоть капельку унять больную тягу к его отцу. Мерзости, вылетающие из перекошенного рта Гринграсс, оседали в сознании с небольшой задержкой, будто мозг противился, отказывался обрабатывать полученную информацию, и только отточенные войной рефлексы помогли Гермионе побороть шок и выбросить Протего на мгновение раньше, чем ногти Паркинсон вцепились Астории в лицо.