Мой маленький Бастард (My Little Bastard)

Как только Эймонд сократил разделявшее их расстояние и разрезал остриём лезвия своего кинжала плоть Веймонда Велариона, Алисента поняла, что всё вокруг неё уже давно рушилось. Её потрясённые глаза наблюдали, как её сын, её дорогой Эймонд, лишил жизни одного из её главных союзников за то, что тот осмелился произнести правду, которую все в этом зале знали уже много лет. Люцерис Веларион был бастардом. Почему Эймонд так внезапно поступил подобным образом, если всего несколько часов назад прямо в лицо сказал ей, что этот сопляк не имеет для него ни малейшего значения? Что изменилось за этот короткий промежуток времени? Неужели он был настолько одержим своим племянником, что считал себя единственным, кто имел право называть его таким образом? В измученном сознании королевы Алисенты роилось слишком много вопросов, но, когда она повернула голову и подняла взгляд, чтобы посмотреть на своего супруга, эти вопросы отошли на второй план. Визерис стоял перед троном и уже обнажил свой кинжал, собираясь отрезать Веймонду язык за то, что тот оскорбил его дорогого внука. Но он не успел этого сделать, потому что Эймонд опередил его, лишив жизни того негодяя, который теперь лежал на холодном и твёрдом полу. Отто посмотрел на своего союзника и не успел придумать, что сказать, поскольку Алисента опередила его. — Эймонд, почему ты это сделал? — спросила королева, пока её остекленевшие глаза переместились на окровавленное лицо сына, который ответил ей напряжённым голубым взглядом. — Если бы ты действительно хоть немного меня знала, мама… ты бы уже знала ответ, — Рейнира повернулась, чтобы посмотреть на своего брата, потому что не могла поверить, что он противостоит матери перед всеми, чтобы защитить и отстоять её малыша. Король Визерис, уже вновь сидевший на своём троне, склонил голову набок, услышав исполненные чувств слова сына. — Я притворялся годами, но с этим покончено, — Эймонд позволил себе расслабить плечи и, вытерев остатки крови с кинжала о чёрную ткань своих брюк, вновь убрал его на поясе. Принц вдохнул, позволяя аромату лимона, жасмина и океана, исходившему от его омеги, стать единственным, что он ощущал, и сдержал нервный смешок. — Сегодня я хочу объявить перед всеми присутствующими, что принц Люцерис Веларион — мой запечатленный. Внезапно весь зал ожил, и удивлённый шёпот заполнил тишину, возникшую после убийства Веймонда. Визерис вздохнул с высоты своего трона. Алисента задержала дыхание и посмотрела на молодого омегу. Рейнира тоже попыталась сдержать улыбку, наблюдая за своим братом, а Деймон позволил себе улыбнуться во весь рот, глядя на своего племянника. Люцерис наблюдал, как его альфа сжимал и разжимал руки после того, как признался в том, что годами скрывал в самой глубине своего сердца. По исходившему от него аромату он почувствовал, что Эймонд нервничал, но, несмотря на это, осмелился действовать, осмелился выступить против всех ради него, и за это Люцерис никогда не смог бы отблагодарить его в достаточной мере. Дыхание застряло у него в горле, когда Эймонд начал идти к нему, однако его единственный глаз смотрел не в его сторону, а на кого-то, находившегося у него за спиной. — Именно поэтому, дядя, — продолжил светловолосый принц твёрдым и решительным голосом, — я вынужден впервые в жизни умолять вас позволить мне защищать вашего сына своей кровью и своим мечом, — шаги продолжали приближать его к Деймону, в то время как он излучал необычайную уверенность и самоуверенность. Люцерис следил за его движением с предельным вниманием, чувствуя, как сердце под грудью билось всё неистовее. Алисента тоже следила за тем, куда направлялся её сын, пока её страхи всё сильнее возрастали. — Клянусь перед богами, что, пока во мне остаётся дыхание жизни, я буду заботиться о Люцерисе. Я всегда буду это делать, — когда он наконец остановился перед дядей, взгляд светловолосого опустился к полу, и… там, перед всем двором, принц Эймонд Таргариен преклонил колено и склонил голову в знак уважения. — Всегда, — подчеркнул он, придав этому простому слову такую глубину и значение, что Люцерис ощутил сильное желание побежать к нему и броситься в его объятия. Именно тогда Деймон — отважный воин, закалённый в бесчисленных битвах и прежде никогда не испытывавший волнения в присутствии другого мужчины, — задрожал от этой прямой просьбы Эймонда. Его племянник преклонился перед ним с мужеством и решимостью, чтобы попросить — единственным способом, который сам считал по-настоящему достойным, — позволить ему стать мечом и щитом Люцериса. Рейнира взяла за руку своего сына, который рядом с ней не переставал дрожать от переполнявших его чувств, пытаясь подарить ему немного спокойствия и умиротворения. — Вы принимаете меня, дядя? — спросил Эймонд, оторвав взгляд от пола и впившись единственным голубым глазом в стоявшего перед ним мужчину. Люцерис и его мать посмотрели друг на друга: его глаза были полны слёз, а на её губах играла улыбка. Деймон опустил взгляд и внимательно посмотрел на него. Этот юноша продемонстрировал поразительную отвагу и решимость, необходимые, чтобы быть альфой с головы до ног. Он сглотнул, и впервые за долгое время его сердце позволило освободить в себе немного места, чтобы принять ещё кого-то. — Я принимаю тебя, сын, — торжественно ответил он. И Эймонд Таргариен почувствовал, как его связь с Люцерисом окончательно укрепилась вокруг его уже не такого холодного сердца.

***

Когда ночь опустилась на столицу, светловолосый принц почувствовал, как сердце в его груди начало стремительно колотиться. После произошедшего в тронном зале он чувствовал себя немного потерянным и встревоженным. В тот день его альфа заявил о своём праве защищать омегу Люцериса, и это было то, в чём ничто и никто не мог ему отказать. Но нечто, скрытое глубоко в его сознании, маленький, слишком громкий и назойливый голосок, не переставало говорить ему вещи, из-за которых его настроение лишь ухудшалось, а собственные поступки начинали вызывать у него сомнения. Из-за этого он велел позвать Алис, чтобы она выступила в роли свахи и передала послание его омеге. Ему нужно было увидеть его, потому что он чувствовал страх и не совсем понимал почему. Когда женщина добралась до его спальни, она постучала в дверь костяшками пальцев. Она лишь слегка коснулась дерева, чтобы никто не узнал, что она пришла повидаться с принцем, и тогда он поспешил к двери, чтобы открыть ей. — Входи, пожалуйста. — Эймонд… — отозвалась она, входя в его комнату. — Что тебе нужно, чтобы я сделала? — спросила она, полностью готовая взяться за дело. Принц начал бесцельно ходить по всей комнате, и с каждым шагом казалось, будто его ноги вот-вот запнутся друг о друга. Алис посмотрела на него и вздохнула, затем подошла и заставила остановиться, положив обе руки ему на плечи. — Сосредоточься, — отчитала она его. Эймонд посмотрел на неё и сглотнул. — То, что ты сегодня сделал ради своего омеги, достойно похвалы, но вполне нормально, что теперь ты немного напуган, после того как адреналин покинул твой организм. — Я никогда прежде не делал ничего подобного. Я не сожалею своих поступков, но боюсь, что было неразумно демонстрировать их таким образом перед всем миром. — Думаешь, они попытаются что-нибудь тебе сделать? Эймонд напрягся. Одна лишь мысль об этом лишала его покоя. — Не думаю, но я не знаю, как отреагирует моя семья. — Ты не разговаривал с ними… — догадалась она по его словам. — Нет. Когда я убил Веймонда, все покинули тронный зал, оставив меня наедине с королём. — Неужели… он как-то тебя наказал? — За то, что я убил человека, жаждавшего заполучить то, что ему не принадлежало? Конечно же нет. Я уверен, что, если бы я не обнажил против него свой клинок, это сделал бы мой отец. — Тогда что именно тебя тревожит? — спросила она, чувствуя комок в груди из-за печального и омрачённого выражения лица своего друга. — Ничего, просто… мне нужно безопасное место, чтобы как можно скорее увидеться с Люцерисом. Я должен поговорить с ним. — Он какое-то время жил здесь, верно? — Да, он уехал, когда ему было пять лет. Почему ты спрашиваешь? — В стенах этой огромной крепости должно быть какое-то особенное для вас двоих место… Где вы чаще всего встречались? Эймонд задумался, и спустя мгновение в его сознании всплыли воспоминания. Он увидел себя и Люцериса гораздо младше: они находились в полупустой, погружённой в полумрак комнате, освещённой тусклым светом нескольких свечей, и сидели на мягком ковре, заваленном старой одеждой, которую ни один из них больше никогда не наденет. Его сердце затрепетало от этих воспоминаний, которые он едва осмеливался воскрешать в памяти, потому что, хотя ему и не нравилось, что всё было именно так, они вызывали у него горько-сладкое чувство, оставлявшее горькое послевкусие во рту. Алис ласково погладила его по рукам, и Эймонд вновь посмотрел ей в глаза, потому что нашёл ответ на её вопрос. — Да, есть одно место, — ответил он, в его голосе прозвучала печаль, которую он старался скрыть. — Эймонд… — она заметила это и попыталась его приободрить. — Твой омега сейчас здесь, вместе с тобой, в этом самом месте, всего в нескольких шагах от тебя… почему ты так печален? — Потому что… — принц не знал, что ответить, но почувствовал, как одинокая слеза скатилась по его здоровой щеке. — Потому что мне больно оттого, что я не смог сразу вспомнить наше место. Но больше всего мне больно от того, что это означает: годы, проведённые порознь, бессонные ночи, страдания, которые причиняла наша разлука, — из его здорового глаза полилось ещё больше слёз, но Алис также заметила, что некоторые из них стекали из-под повязки. — Мне также больно думать, что Люцерис, возможно, даже не помнит время, которое мы провели вместе в той комнате. Он был таким маленьким, Алис… Я даже не знаю, почему он запечатлился на мне, когда мне нечего ему предложить. — Не говори так, — отчитала она его, но Эймонд лишь покачал головой. — Его омега и мой альфа выбрали друг друга в качестве пары, и это прекрасно, но… Люцерис, принц Люцерис Веларион, будущий Повелитель Приливов, не имеет ни единой причины хотеть проводить время со мной. Я всего лишь второй сын, точно такой же, как мужчина, которого я убил сегодня утром. Алис нахмурилась, услышав эти слова, потому что знала, что они были полностью искажены, и была убеждена, что даже он сам в них не верил. Она поднесла руку к его щеке и вытерла слёзы, одновременно улыбаясь ему. Присутствие подруги благотворно на него действовало, потому что она всегда видела стакан наполовину полным. — Я вижу перед собой лишь мужчину, который очень любит своего омегу, но, несмотря на то что готов пересекать сушу и море верхом на своём огромном боевом драконе, чтобы каждый месяц воссоединяться с ним, несмотря на то что лишил жизни человека, который ненавидел его и подвергал опасности его безопасность, продолжает винить себя за то, что годами находился вдали от него, хотя был всего лишь ребёнком и ничего не мог сделать, чтобы это исправить, — Эймонд моргнул и открыл рот, но ничего не сказал. — Неужели ты не видишь всего, что делаешь, чтобы быть рядом с ним каждый раз, когда у него начинается течка? — спросила она спокойным, но твёрдым голосом, пытаясь открыть ему глаза. — Ты пересекаешь часть Вестероса сквозь бури, метели и прочие невзгоды, чтобы каждый месяц добраться до Драконьего Камня. Ты проводишь с ним всю неделю у подножия его кровати, вытирая пот с его лба, давая ему лекарства, кормя его и давая понять, что никогда не уйдёшь, пока он в тебе нуждается… Сегодня ты запачкал ради него руки кровью, Эймонд. И теперь говоришь мне, что у Люцериса нет причин хотеть проводить с тобой время? — Эти усилия прилагает мой альфа… потому что ему необходимо заботиться о нём. — Ничего подобного, — на лице женщины отразился настоящий гнев, потому что она не понимала, что, чёрт возьми, происходит с её другом, но ей не нравилось, что он так плохо о себе думает. — Твой альфа — это своего рода клещ, который живёт, прицепившись к тебе, и от которого ты не можешь оторваться. Он — продолжение твоей души, продолжение твоего сердца, — она положила руку на грудь принца и мягко надавила, пытаясь подкрепить свои слова этим жестом. — Если бы ты действительно не хотел идти ему на помощь, твой альфа ничего не смог бы сделать, чтобы заставить тебя. Ты делаешь это потому, что любишь этого юношу и потому, что тебе необходимо защищать его. Как, по-твоему, почувствовал бы себя Люцерис, если бы ты поставил под сомнение его любовь к тебе? Ведь, согласно твоим рассуждениям, на самом деле он тоже о тебе не заботится — это лишь его омега, ослеплённый вашей связью. — Я этого не говорил, — несколько оскорблённо ответил он. — Эймонд, именно это ты и сказал. Принц отошёл от неё и отвернулся. Что с ним происходило? Почему он внезапно оказался не способен встретиться с Люцерисом, если уже несколько месяцев навещал его, проводя рядом с ним целую неделю? Почему после того, как он во всеуслышание объявил, что Люцерис был его запечатленным, теперь его терзало столько сомнений и страхов? Возможно, причина заключалась именно в этом, когда он наконец смог избавиться от тяжести на своих плечах, то почувствовал себя настолько лёгким, что любая отрицательная мысль могла заставить его пошатнуться. — Думаю… думаю, ты права, Алис. — Я всегда права, Эймонд, — поддразнила она его, пытаясь вызвать у него улыбку. И ей это удалось. Принц повернулся и посмотрел на неё уже немного спокойнее. — Думаю, то, что я раскрыл тайну, которую скрывал всю жизнь, лишило меня сил. Не говоря уже о том, что я всё ещё продолжаю винить себя за те восемь лет, которые мы провели порознь. Люцерис… он сильно заболел, а я даже не до конца это осознавал. Алис снова подошла к нему и погладила его по рукам. — Но это не твоя вина, тебе было всего десять лет, когда вас разлучили. — Я знаю, но в глубине сердца чувствую, что сдался. С годами я мог попытаться сблизиться с ним, мог попытаться сбежать и… — И чего бы ты этим добился? Скажи мне. — Я… — Ты бы ничего не добился, — перебила она его. — Хотя да… ты бы добился того, что Люцерис заболел бы ещё сильнее, зная, что ему не только приходится жить вдали от тебя, но что тебя вдобавок наказывают за попытки отправиться к нему. — Всё сложнее, Алис, ты не понимаешь… — Эймонд, — она слегка повысила голос, заставив принца серьёзно посмотреть на неё. — Если ты продолжишь оглядываться в прошлое, то в конце концов разрушишь своё настоящее, а это приведёт тебя к потере будущего, — выражение лица Эймонда немного смягчилось, когда он признал правоту её слов. Она подняла руку к его лицу и нежно погладила его по ушибленной щеке. — Ты знаешь, что я люблю тебя и всегда буду помогать тебе во всём, в чём смогу, но не проси меня бездействовать, когда я вижу, что ты тонешь и вместо того, чтобы бороться и выбраться, начинаешь копать всё глубже и глубже у себя под ногами. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, их взгляды встретились, и глаза ярко заблестели. За те месяцы, которые они провели вместе с тех пор, как Алис покинула дом удовольствий, они стали очень хорошими друзьями — более того, они были словно брат и сестра. И именно в такие моменты, как тот, который они сейчас переживали, принц был как никогда благодарен за то, что вытащил её из нищеты, в которой она находилась, когда он с ней познакомился. Поэтому Эймонд сделал шаг к ней и обнял её. Он немного наклонился, чтобы спрятать лицо в изгибе её шеи, оказавшись скрытым в тени, которую отбрасывали на это место её тёмные, длинные и густые волосы. Она обняла его в ответ и попыталась подарить ему спокойствие, в котором, как она знала, он нуждался в тот момент. Спустя некоторое время Алис почувствовала щекотание на шее, когда Эймонд заговорил с ней. — Я тоже тебя люблю, — пробормотал он, почти касаясь губами её кожи. — Я недостаточно часто тебе это говорю. Она погладила его по голове и воспользовалась этим, чтобы запустить пальцы в его волосы. — Но ты показываешь мне это, — ответила она с улыбкой, которой он не мог видеть, но знал, что она была на её лице. — Для меня это важнее. Они отстранились друг от друга, и Эймонд наконец по-настоящему улыбнулся, показав свои белёсые зубы. Он обхватил лицо Алис руками и притянул её к себе, чтобы поцеловать в щёку. — Можешь передать Люцерису сообщение от меня? — Конечно. Эймонд вдохнул через нос столько воздуха, сколько могли вместить его лёгкие, и медленно выдохнул. Он отстранился от неё и подошёл к своему письменному столу, взял небольшой кусок пергамента, обмакнул перо в чернила и что-то написал на нём. Закончив, он вернулся к Алис и передал ей аккуратно сложенную записку. — Передай ему это, пожалуйста. Она взяла записку и осторожно зажала её между своими нежными руками. — Немедленно. — Спасибо, Алис. За всё. Подарив ему искреннюю улыбку, женщина вышла из комнаты, и Эймонд почувствовал, как задрожали его руки. Разговор, который он только что провёл с ней, многое ему прояснил, потому что помог понять: как бы сильно он ни пытался приблизиться к своему омеге, возможно, единственное, чего он мог бы добиться, — это ещё больше отдалить его от себя и, возможно, причинить ему вред в процессе. Он покачал головой, чтобы избавиться от любых негативных мыслей, и, не медля больше, взял всё необходимое и незаметно вышел из своей комнаты, потому что этой ночью собирался вернуться туда, где для них всё началось. Этой ночью он собирался вернуться в свой настоящий дом.

***

Люцерис закрыл дверь, как только Алис вышла из его комнаты. В его руках лежала записка, написанная Эймондом, в ней содержалось короткое послание и указания, согласно которым они должны были встретиться в определённом месте замка. Его глаза пробежали по этим изящным рукописным строкам, и, запомнив послание, он смял бумагу и бросил её в огонь камина. Он бы солгал, если бы сказал, что не нервничал, потому что на самом деле всегда начинал волноваться, когда знал, что приближается время встречи с Эймондом. Принц порылся в своём сундуке в поисках какой-нибудь более удобной и подходящей для встречи с ним одежды. Несколько мгновений перебирая и вытаскивая ткани, он нашёл то, что его устроило: это был простой ночной наряд из мягкой, но тёплой ткани нежных жемчужных оттенков. Он не собирался надевать более строгую одежду, потому что с Эймондом подобные формальности были не нужны. Он быстро переоделся. Закончив, он посмотрел на себя в зеркало в своих покоях и пальцами поправил кудри, распутывая найденные узелки. Его отражение выглядело несколько уставшим, несомненно, из-за событий того же утра, когда Эймонд обнажил кинжал, чтобы лишить жизни Веймонда Велариона. Но, в отличие от его измождённого лица, блеск в зелёных глазах был искренним и полным надежды. Когда он отправился в путь, Люцерис в точности проследовал по маршруту, который Эймонд указал ему в послании, и спустя несколько минут наткнулся на нечто вроде потайного люка в стене, добраться до которого можно было лишь в том случае, если точно знаешь, где он находится. Открыв дверь, он был вынужден немного пригнуться, чтобы пройти через неё. Внутри было довольно сыро, холодно и темно, но он знал, что, пройдя дальше, встретится со своим альфой, поэтому без колебаний двинулся вперёд, несмотря на неприятные условия. Небольшой отрезок ему пришлось преодолеть, согнувшись вперёд; это было несколько неудобно, однако путь продлился недолго, потому что спустя несколько секунд он обнаружил люк, похожий на тот, через который попал в этот тайный проход. Это место казалось ему знакомым: необходимость прятаться между каменными стенами, идти сквозь темноту и холод… всё это пыталось пробудить в нём воспоминания, которые он не мог ясно разглядеть. Как только его руки упёрлись в деревянную поверхность люка и дверь открылась, его с силой окутали запахи сандала, огня и вишни. Эймонд стоял там, расхаживая по почти погружённой во мрак комнате. Одна его рука была скрещена на груди, а другая поднята к лицу, прикрывая ладонью рот. Он явно нервничал и сомневался, что тронуло омегу. Как только светловолосый принц осознал его присутствие, он замер на месте, и его единственный глаз впился в него. Он молча наблюдал, как Люцерис выбрался из тайного прохода, а затем выпрямился во весь рост. У Эймонда перехватило дыхание, потому что той ночью Люцерис был… совершенно ошеломляюще прекрасен. Его мягкие кудри с неповторимым изяществом спадали вниз, слегка касаясь плеч. За последние месяцы его волосы заметно отросли, и это уже начинало бросаться в глаза. Его щёки окрасились очаровательным румянцем из-за усилий, которые он приложил, чтобы добраться туда незамеченным. Его кристально ясные ослепительные глаза были широко раскрыты, словно он впервые видел эту комнату, но в то же время будто узнавал её. Он был одет просто, но изящно, демонстрируя саму сущность юноши, который, несмотря на то что родился в одной из богатейших семей Вестероса, не любил выставлять это напоказ, а предпочитал показывать остальным то, что действительно носил внутри себя. То, что по-настоящему имело значение. Эймонд почувствовал, как его альфа извивается от желания приблизиться, заговорить с ним, ощутить его аромат вблизи, прикоснуться к нему. Люцерис осторожно вдохнул, потому что не хотел выдавать своего желания приблизиться к альфе, чтобы ощутить исходившее от него тепло на собственной коже. Внезапно он занервничал сильнее обычного: Эймонд словно оставался всё тем же, но в то же время приобрёл иной оттенок — стал более пленительным, более неузнаваемым, более могущественным. Перед ним стоял один из самых сильных и способных альф, которых ему когда-либо выпадала честь знать. Он знал, что Эймонд и его внутренний альфа хорошо ладили и были совместимы на все сто процентов, но проявленные им в тронном зале мужество и отвага чрезвычайно поразили его, заставив Люцериса почувствовать, как его грудь раздувается от гордости при мысли, что он может сказать: этот мужчина безвозвратно запечатлён на нём. Что этот мужчина полностью принадлежит ему. Обе части души светловолосого принца по-своему любили его: и его человеческая сторона, и его альфа были готовы сделать ради него всё что угодно, отдать за него свою жизнь. И те же самые чувства были глубоко укоренены в сердце Люцериса, в связывающих их двоих узах. — Эймонд, я… — его голос задрожал, когда он произнёс его имя, и он почувствовал себя немного глупо из-за того, что позволил нервам овладеть им. — Я хотел поблагодарить тебя за то, что ты сделал, — его зелёные глаза встретились с небесно-голубым цветом единственного глаза Эймонда, и Люцерис понемногу перестал дрожать. — Никто никогда не осмеливался сделать для меня столько, никто никогда так сильно не рисковал, чтобы защитить меня. — Люцерис… — Позволь мне закончить, пожалуйста, — темноволосый начал ходить перед ним, прошёлся по комнате из стороны в сторону, разглядывая мебель, покрытую тонким слоем пыли, и вдохнул, чтобы продолжить. — Сколько себя помню, ты всегда был рядом, чтобы защищать меня, всегда заботился о моей безопасности и благополучии, несмотря на то что никто не хотел, чтобы ты это делал. Я плохо помню, что происходило в этих четырёх стенах, — младший принц поднял голову, чтобы посмотреть на потолок, и на его губах появилась лёгкая улыбка, — но я точно знаю, что здесь чувствовал себя в безопасности, чувствовал себя защищённым и счастливым… потому что всегда был рядом с тобой, — Эймонд сглотнул и сдержал чувства, которые начали бурлить у него в груди. — Я никогда тебе этого не говорил, но на Драконьем Камне я чувствовал себя так же, когда ты сопровождал меня во время моих течек. То, что в минуты нужды ты находился рядом со мной, помогало мне чувствовать себя цельным и состоявшимся, но… — Эймонд нервно моргнул, услышав это «но», потому что боялся того, что могло последовать дальше. — Я чувствую, что не смог отплатить тебе ничем за всё, что ты дал мне за эти годы. Альфа сделал шаг вперёд и поднял руку, желая прикоснуться к нему через разделявшее их расстояние. Его брови нахмурились, а дыхание участилось. — Это неправда, Люк. То, что ты позволяешь мне сопровождать тебя одну неделю в месяц, — подарок для меня, — темноволосый недоверчиво посмотрел на него, словно ему было трудно поверить его словам, но Эймонд нежно ему улыбнулся. — Если бы я не мог этого делать, если бы не мог видеть тебя хотя бы в эти дни, я… был бы совершенно несчастен. — Но этого недостаточно, Эймонд. Позволять тебе сопровождать меня, когда мой омега нуждается в твоей заботе, недостаточно, — старший сжал губы, сдерживая возражение на его слова, а затем немного разомкнул их, поняв, что Люцериса терзали точно такие же сомнения, которые он сам испытывал несколько мгновений назад и которые Алис помогла ему облегчить. — Я чувствую, что пользуюсь тобой, нашей связью. Не пойми меня неправильно: я храню в самой глубине своего сердца каждую неделю, которую мы проводим вместе, но всякий раз, когда ты уезжаешь, я… — слова застряли у него в горле, и ему пришлось прокашляться, чтобы продолжить. — Каждый раз, когда ты взбираешься на спину Вхагар и я вижу, как ты понемногу исчезаешь за горизонтом, я возвращаюсь в свои покои, чувствуя пустоту. Тогда я думаю обо всём, что ты делаешь для меня, и о том, как мало я делаю для тебя, и это убивает меня изнутри. Потому что я боюсь, что однажды ты проснёшься и поймёшь, что мне нечего тебе предложить. Когда Люцерис высказал всё это, когда признался в том, что терзало его душу, он почувствовал настоящее облегчение. Эймонд внимательно смотрел на него, осмысливая всё, что омега только что ему сказал, и размышляя над возможным ответом, который мог бы дать ему понять, что он ошибается, что Эймонд никогда не сможет от него устать, что он никогда не «проснётся» подобным образом. Но как он мог это сделать, если сам думал то же самое? — Забавно. Ты знаешь, что перед тем, как прийти сюда, Алис чуть меня не избила? Люцерис нахмурился и позволил себе слегка улыбнуться. — Почему? Эймонд улыбнулся, увидев любопытство своего омеги. — Я сказал ей в точности то же самое. — Что ты имеешь в виду? — Что иногда я думаю, будто мне нечего тебе предложить. Люцерис мгновенно стёр с лица лёгкую улыбку, сменив её явным гневом. — Что ты такое говоришь? — Эймонд пожал плечами и облизнул губы, отводя взгляд в сторону. — Ты шутишь… ты действительно думаешь, что тебе нечего мне предложить? — Да, — серьёзным голосом ответил он. Его племянник посмотрел на него с недоверием и громко рассмеялся. — Не могу в это поверить, Эймонд. Если бы я начал перечислять всё, что ты привносишь в мою жизнь, мне не хватило бы целой ночи, чтобы рассказать обо всём. Эймонд попытался проигнорировать его слова и начал ходить по комнате, задерживая взгляд на мебели и предметах убранства, которые пробуждали в нём столько воспоминаний. — Ты действительно ничего не помнишь об этом месте? Этот вопрос немного выбил младшего принца из колеи, потому что, хотя он и правда почти ничего не помнил о том, как находился здесь, ему было страшно отвечать: вдруг его слова причинят Эймонду боль. — Я был совсем маленьким, Эймонд… Светловолосый улыбнулся. Тусклый свет свечей отразился на его лице, и Люцерис почувствовал, как его пульс участился при виде угловатого и совершенного профиля альфы. Иногда близость к нему ошеломляла Люцериса, потому что тот больше походил на божество, чем на смертного мужчину. — Это правда. Тебе было всего около пяти лет, когда мы начали встречаться здесь. — Мне хотелось бы продолжать это делать… — искренне произнёс он. — Мне тоже, — голос Эймонда прозвучал немного тише. — Но тебя отдалили от меня, а я… ничего не сделал, чтобы этому помешать. Услышав в его тоне чувство вины, Люцерис ощутил желание защитить его даже от собственных мыслей. Он сделал несколько шагов к нему и посмотрел на его спину. — Не вини себя за то, что от тебя не зависело. Ни один из нас не хотел отдаляться от другого, но нам не оставили иного выбора. — Я сдался, Люцерис. — Он развернулся и теперь оказался лицом к омеге. — В первые годы я действительно пытался связаться с тобой, но потом… просто сдался. Я никогда не смогу себе этого простить. Люцерису надоело смотреть, как он мучает себя из-за того, что осталось в прошлом, и он окончательно преодолел разделявшее их расстояние, чтобы взять его за руки. — Но важно то, что теперь ты здесь, со мной, — его большие пальцы нежно поглаживали мягкую кожу альфы, пытаясь успокоить его этим ласковым жестом. — Если два года назад мы вновь встретились, то лишь благодаря тебе. Именно ты сделал возможным всё, что произошло с нами с тех пор. Напряжённость взгляда омеги сумела смягчить его сердце. Люцерис был прав, и Эймонд это знал, но его самая уязвимая часть, винившая себя во всём произошедшем, всё ещё продолжала бороться сама с собой. Его зеленоватые глаза оторвались от Эймонда и опустились на ковёр, на котором они оба стояли, и он почувствовал, как его разум напряжённо трудится, пытаясь вернуть смутные воспоминания. — Мы сидели прямо здесь, верно? — с любопытством спросил он. Эймонд улыбнулся и тоже опустил взгляд на пол. — Да. Мы оба выбрали это место своим убежищем и устроили здесь гнездо из нашей одежды. Люцерис быстро поднял взгляд и вновь встретился с ним глазами. — Мы устроили гнездо… — вслух пробормотал он самому себе. — Как возможно, что, будучи такими маленькими, мы смогли создать нечто настолько важное, сами того не зная? На лице Эймонда отразилась тоска, и ему пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем он смог продолжить. Его грудь задрожала, и он почувствовал, что ему не хватает воздуха. В глубине души он знал ответ на этот вопрос, но боялся даже слишком долго размышлять о его значении. Его альфа покорно наблюдал за всем происходящим, но, когда Люцерис задал этот столь важный для него вопрос, он не смог удержаться от того, что сделал дальше. Радужка Эймонда стала фиолетовой, и он пристально посмотрел на Люцериса, призывая его омегу тоже выйти на поверхность. Темноволосый посмотрел на него и, увидев, что теперь перед ним находился альфа, поняв намерение этого фиолетового взгляда, позволил своему омеге также завладеть контролем над телом, погрузив принца Люцериса в некое подобие кратковременного сна. Они никогда прежде так не делали, поэтому оба были растеряны. — Что происходит, Альфа? — озадаченно спросил он, увидев, что тот взял под контроль Эймонда, из-за чего сам Эймонд больше не присутствовал. Светловолосый сосредоточил взгляд на его лице и выпустил воздух, всё ещё остававшийся в лёгких. — Мне нужно было ответить на твой вопрос, и я знал, что Эймонд не сможет этого сделать. Омега заёрзал на месте, нервничая и чувствуя некоторую неловкость из-за того, что они делали. — Мне не нравится что-либо скрывать от Люцериса или Эймонда. Мне не нравится исключать их. Альфа приблизился к нему и нежно погладил его по рукам, пытаясь успокоить. — Мне тоже не нравится так с ними поступать, но после того, что произошло сегодня утром, мне… нужно было поговорить с тобой без преград, которые наши люди постоянно воздвигают между собой. Омега посмотрел на него с пониманием, потому что и сам знал, что Люцерис и Эймонд слишком запутались в своих чувствах и эмоциях. — Они молоды, вполне нормально, что они так себя ведут. — Я знаю, но позволь мне хотя бы этот краткий миг уединения, пожалуйста. Сейчас как никогда мне нужно, чтобы, ты знал, что я к тебе чувствую. — Я знаю, что ты ко мне чувствуешь… потому что я чувствую к тебе то же самое. Уголки губ альфы приподнялись от счастья, которое он испытал, услышав, как его омега признался ему в этом. Его руки в последний раз погладили его по рукам, а затем поднялись и легли на его щёки. — С каких пор ты меня любишь? — спросил он шёпотом. Золотые глаза омеги ярко засияли, словно сами языки пламени желания завладели теми двумя прекрасными янтарными камнями, которые он носил. — Я полюбил тебя с того самого момента, как запечатлелся на тебе, но понял, что эта привязанность переросла во что-то большее, когда ты впервые сопровождал меня во время моей течки. А ты? С каких пор ты меня любишь? Альфа прелестно улыбнулся и погладил его по щекам, ещё немного сближая их лица. — Я понял, что безнадёжно влюблён в тебя, когда мы впервые встретились на том пляже с кристально чистой водой. Когда ты признался мне, что тоже запечатлён на мне… ты сделал меня самым счастливым альфой в мире. Омега рассмеялся, услышав его слова — такие нежные и значимые, что они проникли глубоко в его душу. — Как думаешь, нашим людям понадобится много времени, чтобы осознать наши чувства? — Думаю, они уже немного осознают это, просто им трудно сделать первый шаг, и… обстоятельства, через которые они сейчас проходят, тоже не помогают им спокойно обдумать этот вопрос. Золотые глаза встретились с фиолетовыми, и оба заворожённо замерли. — Спасибо, — сказал омега с робкой улыбкой на лице. — Спасибо, что осмелился поговорить со мной. Мне это было нужно. — Это тебе спасибо, — прошептал он, вновь приблизив своё лицо к его лицу, так что его тёплое дыхание коснулось его губ. — Спасибо, что выбрал меня и даровал мне огромную привилегию быть твоим альфой. Старший перевёл взгляд на его приоткрытые губы, безмолвно звавшие его, и не смог удержаться от того, чтобы сократить разделявшие их сантиметры и нежно поцеловать его. Омега задрожал от этого мягкого прикосновения, потому что альфа впервые сделал это по собственной воле. То, что они разделили во время той первой течки, когда он поцеловал его, не шло ни в какое сравнение с этим. Тонкие губы альфы переплелись с его губами с любовью, с нежностью, с такой преданностью, что омега обвил его шею руками, чтобы не рухнуть на месте. Вишня и лимон смешались в том первом поцелуе, заставив их обоих понять, насколько хорошо они дополняли друг друга. Альфа жаждал ещё больше этого сладкого вкуса, а омега изо всех сил желал продолжать глотать этот слегка кислый нектар, от которого он терял рассудок. Когда им захотелось большего, они оба приоткрыли рты и позволили своим дыханиям тоже смешаться, создавая столь возбуждающий вкус, что он грозил заставить их согрешить. Их языки встретились — нетерпеливые, голодные, отчаянно желавшие переплестись друг с другом. Но они не могли продолжать, потому что знали, что в итоге зайдут дальше, а их человеческие стороны этого не хотели. Поэтому с тяжестью в сердце альфа прервал этот поцелуй, но прежде чем окончательно отстраниться, провёл языком по губам своего омеги, чтобы унести с собой ещё немного его сладкого вкуса. Тогда его глаз крепко зажмурился, и омега обеспокоенно посмотрел на него. — Ты в порядке, дядя? — Это… мой гон. Он начнётся завтра. — Мы ускорили его своим поцелуем? — обеспокоенно спросил он. — Возможно… Внезапно глаза омеги засияли, наполнившись надеждой. — Наконец-то я смогу быть рядом с тобой… — он улыбнулся от уха до уха. — Нет, ты не можешь… — с сожалением произнёс он, и лицо его стало печальным. — Если мне уже трудно сдерживаться, когда ты проходишь через течку, то я ничего не смогу с собой поделать, когда буду переживать гон. — Но… — Пожалуйста, — перебил он, вновь обхватывая его лицо и прижимаясь к нему лбом. — Ты должен уйти до завтрашнего утра, иначе… я не смогу отвечать за то, что произойдёт между нами, — его глаз смотрел на него с желанием, скрытым в самых отдалённых глубинах его существа. — Ты понимаешь? — Но я не могу просто так уехать… король всё ещё нуждается в нашем присутствии здесь, Деймон и Джейкерис всё ещё помогают Эйгону зачищать бордели столицы. Светловолосый альфа вдохнул, наполнив лёгкие воздухом, и медленно выдохнул через нос. Аромат его омеги был единственным, что помогало ему успокоиться. Но вскоре именно этот запах доведёт его до отчаяния. — Тогда мне придётся запереться в своих покоях, — твёрдо произнёс он, отстраняя своё лицо от его. — Ты должен держаться от меня подальше. Я не хочу, чтобы ты приближался к моей спальне ни при каких обстоятельствах. — Не проси меня об этом, — несколько раздражённо возразил он. — Если тебе понадобится помощь, ты знаешь, что я приду к тебе. — Пожалуйста, — настоял он. — Я не хочу… не хочу, чтобы мы сделали что-то, о чём потом могли бы пожалеть. Я не хочу, чтобы мы ещё больше отдалили друг от друга наших людей — им и без того приходится бороться со слишком многим. Омега опустил взгляд на пол, а Эймонд ласково взял его за руки. — Я буду держаться подальше, — сказал он тихим и печальным голосом. — Ты знаешь, что я делаю это ради нашего блага, — альфа провёл руками по его рукам, пытаясь утешить. — Больше всего на свете я желаю… чтобы мы вместе пережили это. Услышав его слова, те золотые глаза, которые он так любил, вновь посмотрели на него, потому что тот говорил не о том, чтобы провести течку так, как они делали до сих пор, а о том, что хотел разделить с ним всё, что она за собой влекла. Прежде чем покинуть ту комнату и вернуть контроль Люцерису и Эймонду, Альфа и Омега обнялись и вновь произнесли: «Я люблю тебя», — чтобы ни один из них никогда не смог этого забыть, что бы ни произошло. Темноволосый ушёл первым, а когда светловолосый последовал за ним, всё ещё оставаясь лишь альфой, то направился в комнату Алис, чтобы сообщить ей: если его омега не сможет сдержать обещание не приближаться к нему во время его приближающего гона, она должна будет помешать ему любой ценой, потому что он не намерен разрушать ничего из того, что они создали. Он не хотел разрушать отношения между Эймондом и Люцерисом. Алис кивнула, осознавая, что альфа её друга временно завладел его телом, но понимая, что раз это произошло, значит, причина была важной. Когда он снова лёг в постель, альфа закрыл глаз и позволил своему сознанию понемногу угаснуть, вновь передавая контроль Эймонду и позволяя ему увидеть отдельные точные фрагменты своих воспоминаний, чтобы тот ничего не заподозрил о том, что он только что сделал со своим омегой. Он позволил ему увидеть, как прощался с Люцерисом, а затем дал вспомнить, как возвращался в собственную спальню. К тому времени, когда его альфа вернулся в ту тёмную и потаённую часть его разума, Эймонд удовлетворённо улыбнулся, узнав, что его встреча с Люцерисом прошла совсем неплохо. В середине ночи жар начал лишать его покоя, и между снами и кошмарами он принялся звать Люцериса, потому что его запах был повсюду в крепости, а его разум, тело и душа жаждали, чтобы тот утешил его.