Мой маленький Бастард (My Little Bastard)

Когда Эймонд проснулся на следующее утро, первой мыслью, пришедшей ему в голову, был план, который он обдумывал с того самого момента, как Люцерис согласился на его просьбу публично защищать его во время суда, который должен был состояться в тот же день. Он не был до конца уверен в успехе, но больше не мог откладывать, потому что знал: он не вынесет, если Веймонд Веларион попытается отнять у него то, что принадлежало ему по праву, и тем более не сможет допустить, чтобы его омега проявил перед этим человеком хотя бы малейший признак страха. От одной лишь мысли об этом его альфа рычал, жаждая вонзить в него свои острые когти и разорвать его плоть клыками. Едва начало рассветать, как светловолосый принц поднялся с постели. Ему нужно было увидеться с кое-кем до встречи со своей семьёй в тронном зале, потому что то, что он собирался сделать, было опасным — чем-то, что нарушило бы хрупкий мир, и без того висевший на тонкой нити. Когда его костяшки коснулись двери той комнаты и она открылась, находившийся внутри мужчина посмотрел на него с недоумением. Он немного высунул голову, заставив принца отступить на пару шагов, и посмотрел в обе стороны коридора. — Что-то случилось, мой принц? — спросил он с некоторым страхом в голосе. Кристон оставался настороже с тех пор, как принцесса Рейнира и принц Деймон прибыли в столицу, потому что, хотя он и знал, что они не попытаются ничего сделать детям его королевы, он всё же не мог полностью за них ручаться. Эймонд посмотрел на него немного спокойнее, пытаясь передать ему это спокойствие, что ему удалось лишь отчасти. — Кристон, я хочу, чтобы ты встретился со мной в моих покоях, — мужчина выпрямился и кивнул в знак того, что уделяет ему всё своё внимание. — Мне нужно поговорить с тобой о чём-то важном. — Я немедленно приду туда, мой принц. После этого обмена словами Эймонд развернулся и молча пошёл обратно в свою комнату. Он не знал, как собирается это сделать, и не вполне осознавал, что будет означать для него или для Люцериса признание того, что омега был его запечатленный, но он точно знал и ясно понимал одно: он больше не потерпит презрительных взглядов в сторону Люцериса, не позволит никому осмелиться отнять у него омегу и не допустит, чтобы из-за страха или боязни его сладкий и драгоценный аромат становился кислым или бурным… Он не собирался позволять, чтобы что-либо из этого вновь произошло в его присутствии, потому что лично позаботится о том, чтобы каждый из них понёс последствия. Когда он пришёл в свои покои, то позволил своему телу отдохнуть в одном из кресел перед камином и ждал там, пока Кристон не постучал в его дверь и спустя несколько секунд не переступил порог. Эймонд протянул руку, показывая, чтобы тот тоже сел, и командующий Королевской гвардией подчинился и сел. Кристон посмотрел на него с некоторым замешательством, и Эймонд не захотел больше откладывать просьбу, с которой собирался к нему обратиться. — Сир Кристон, — он повернул к нему лицо, и мужчина ответил ему взглядом. — Ты всегда хорошо ко мне относился. С тех пор как я был ребёнком, я мог рассчитывать на твою безоговорочную поддержку, и ты никогда не позволял мне сдаться, когда я был не способен встретиться лицом к лицу со своими страхами… — карие глаза Кристона посмотрели на него с привычной теплотой. — Я должен признаться тебе в кое-чём, что не должно выйти за пределы этих четырёх стен, по крайней мере пока. — Разумеется, нет, мой принц. Вы можете доверять мне. Вы это знаете. Глубокий взгляд Эймонда впился в него, заставив Кристона сглотнуть. — Даже королева не должна знать того, что я собираюсь тебе рассказать, пока я сам не сочту нужным раскрыть это, — Кристон задумчиво прищурился, но всё же кивнул. Эймонд был его подопечным, его любимым воспитанником, и ему никогда не пришло бы в голову предать доверие, которое принц оказывал ему на протяжении стольких лет, потому что тот был для него словно сын, которого у него никогда не было. — Мои уста запечатаны, Эймонд, — он обратился к нему на «ты», тем самым показывая свою привязанность к нему. — Возможно, ты не поверишь ничему из того, что услышишь из моих уст, но это чистая правда, и мне нужно, чтобы ты не подвергал сомнению ничего из того, что я собираюсь тебе сказать, и ничего из того, о чём я собираюсь тебя попросить, хорошо? Кристон глубоко вдохнул и приготовился к худшему. Неужели принц хотел напасть на своего племянника, чтобы в отместку лишить его глаза или жизни? Возможно, пытать его? — Люцерис Веларион — мой запечатленный, — наконец признался он, чувствуя, как узел в его груди немного ослаб после стольких лет, в течение которых он притворялся, что ненавидит юношу. Кристон заёрзал на месте. Его глаза были широко раскрыты и смотрели на него в полном потрясении. — Но… ты уверен? — он вновь обратился к нему на «ты», потому что эта новость выбила его из колеи. — Полностью, — заверил он, отводя от него взгляд и сосредоточиваясь на огне в камине. Кристон наклонился вперёд и опёрся локтями о ноги. Несколько мгновений ни один из них не говорил, потому что Кристон должен был переварить эту информацию, а Эймонд — успокоиться после того, как сделал это ошеломляющее признание. — Как давно ты это знаешь? — С самого его рождения. Кристон закрыл лицо обеими руками и выдохнул, затем поднял их и провёл ими по волосам. — Ты притворялся, что ненавидишь его, с тех пор как был ребёнком, или действительно его ненавидел? — спросил он с некоторой болью, потому что даже представить себе не мог, через что пришлось пройти светловолосому юноше. — Притворялся… Нам обоим пришлось это делать. Кристон шумно выдохнул и вспомнил все те случаи, когда он сам провоцировал столкновения между ними, когда они были младше. Он поднял глаза и посмотрел на него, выражая раскаяние. — Я… очень сожалею о том, через что заставил вас пройти, — Эймонд заметил, что его извинения были искренними. — Я не знал, что вы были связаны богами, иначе никогда бы… — Кристон… — перебил он его, заставив мужчину вновь посмотреть на него. — Я признался тебе в этом не для того, чтобы получить извинения, потому что они мне не нужны, — жёстко сказал он. Кристон кивнул и впервые с тех пор, как увидел его рождение, понял, что перед ним уже не юноша, а мужчина. — Мне нужно, чтобы ты был верен мне превыше любого другого человека, который дышит в этом мире. При этих словах Кристон выпрямился и торжественно посмотрел на него. — Вы хотите, чтобы я поклялся вам в верности, мой принц? — официально спросил он, потому что говорил со своим принцем. — Да. Эймонд знал, что просит у него нечто очень важное, потому что, когда кто-то приносил клятву верности, она могла быть расторгнута лишь тогда, когда принявший её решал её отменить, или когда поклявшийся попадал в руки Семерых. — Я сделаю это, — ответил он, поднимаясь с кресла. — Я поклянусь вам в верности. — Если ты это сделаешь… осознаёшь ли ты, что должен будешь защищать меня от любого человека? — принц по-своему дорожил этим мужчиной, поэтому, прежде чем позволить ему подчиниться себе, дал ему возможность отклонить его просьбу. — Я осознаю всё, что это за собой влечёт. — Хорошо, — Эймонд поднялся со своего места и подошёл к Кристону, остановившись перед ним. — Во время суда за Дрифтмарк я публично объявлю о своём союзе с принцем Люцерисом Веларионом, — шатен моргнул, смущённый и напуганный тем, что это могло повлечь за собой. — Вы думаете, что кто-то попытается причинить вам вред, когда вы это раскроете? — Возможно, они попытаются, — признал он, склонив голову в знак безразличия. — Но меня тревожит не это. — Я вас не понимаю… — Меня беспокоит то, что я могу сделать, если Отто добьётся того, чтобы Веймонд настоял на своём и в итоге получил титул, принадлежащий моему омеге, — Кристон сглотнул, услышав его слова. — Думаю, что… вид того, как его лишают права по рождению, выведет меня из себя настолько, что я совершу какое-нибудь безумие. И мне нужно, чтобы ты был там и защищал Люцериса. Мужчина нахмурил брови. — Не для того, чтобы защищать вас? — растерянно спросил он. Эймонд рассмеялся, словно его вопрос был совершенно абсурдным. — Мне не понадобится твоя защита, Коль, — улыбка принца мало-помалу исчезла, сменившись плотно сжатыми губами и безумным взглядом. — Но если я увижу, что кто-то хотя бы немного приблизится к нему, или если увижу, что кто-то намеревается причинить ему вред, или если просто почувствую, что его запах изменился из-за страха… мне будет нужно, чтобы ты увёл его оттуда, — увидев напряжённость его слов и выражения лица, Кристон понял, что всё, что должно было произойти, было совершенно серьёзно. — Потому что я убью их всех.

***

Тронный зал предстал во всей своей пышной полноте, когда огромные деревянные двери распахнулись настежь, чтобы впустить их. Это было холодное и мрачное место, куда никто не захотел бы войти по собственной воле. По крайней мере, так подумал Люцерис, увидев, что всё внутри помещения было выдержано в унылом сероватом тоне, с которым контрастировал лишь тусклый оранжевый свет расставленных там свечей, без видимого успеха пытавшихся внести хоть немного света в этот густой полумрак. Когда его зелёные глаза сосредоточились вдали, в самой глубокой части зала, он лицом к лицу столкнулся со столь драгоценным и одновременно столь губительным Железным троном — сиденьем, выкованным из сотен мечей, которые много лет назад были главными свидетелями самых кровавых битв. Из-за этого воздух в том помещении казался густым, даже ржавым. На мгновение Люцерис увидел там всех павших в бою от этих самых мечей, лежащих на полу прямо у его ног. Его кожа мгновенно покрылась мурашками, и он отвёл взгляд, чтобы посмотреть на свою мать, находившуюся рядом, на пару шагов впереди него. Но среди той смеси прогорклых и старых запахов был один, который ослепил его, заставил всё его тело завибрировать, а взгляд — лихорадочно искать его обладателя по всему помещению, переполненному людьми, которые ни в малейшей степени его не интересовали. Когда его глаза нашли того альфу с длинными платиновыми волосами, его сердце забилось немного быстрее. Эймонд источал столь неповторимые красоту и элегантность, что Люцерис почувствовал, его внимание и взгляд были направлены исключительно на него. Его волосы были идеально причёсаны и аккуратно убраны назад с помощью двух немного свободных кос, на нём был чёрно-красный наряд, напомнивший Люцерису аромат огня и пепла, который так нравился ему в альфе. Его повязка тоже была алого цвета и была украшена несколькими драгоценными камнями прекрасного глубокого синего оттенка, из-за чего Люцерис от удивления слегка приоткрыл рот. Этот столь характерный синий цвет принадлежал дому Веларионов, и все это знали, поэтому украшение на его пустой глазнице было явным выражением намерений светловолосого принца: деталью своего одеяния он показывал верность не только собственному дому, но и дому своего омеги — посредством украшения, которое носил на своём прекрасном лице. При этой мысли Люцерис почувствовал, как его тело слегка задрожало. Накануне вечером Эймонд сказал ему, что перед всеми этими людьми, которые теперь смотрели на него и его семью с недоверием и завистью, он признается, что Люцерис — его омега, его запечатленный. В тот момент, пока семья Рейниры продвигалась к возвышению, Эймонд посмотрел на него. Его каменное и совершенное лицо повернулось, и когда его единственный глаз встретился с глазами Люцериса, время остановилось, а Люцерис перестал бояться. Его больше не волновали окружавшие их люди, ни вопрос, который им предстояло рассмотреть в этом зале, ни титулы, ни дома, ни происхождение крови, текущей в их жилах, ни королевство, ни какая-либо корона. Его больше не волновало абсолютно ничего, кроме того, что связывало его с Эймондом. Они оба почувствовали, как их связь, невидимая человеческому глазу, натянулась с силой, которая объединяла их и сохраняла их соединёнными, несмотря на расстояние и годы. Магический и древний союз, который, как они чувствовали, крепко держался между тканью и кровью, составлявшими их сердца. Эймонд всё это время сохранял твёрдость, хотя, увидев, как к нему приближается самый драгоценный омега в мире, с той элегантностью и уверенностью, которые были ему свойственны, он ощутил порыв послать всё к чёрту, чтобы подойти к нему и сказать, что всё будет хорошо и что он должен довериться ему. На Люцерисе был прекрасный наряд, сшитый из нитей жемчужно-белого и тёмно-синего цветов. Замысловатые узоры на ткани лишили его дара речи, потому что они подчёркивали черты лица Люцериса и очертания его тела, заставляя омегу выглядеть… желанным. Эта мимолётная, но сильная мысль полностью выбила его из колеи. Было правдой, что не раз его альфа боролся с ним самим, чтобы овладеть юношей во время его течек, но принц знал, что такая реакция была естественной из-за силы его инстинктов. Однако сейчас никакой течки не было, и не существовало возможного оправдания тому, что он испытывал подобное влечение к своему племяннику. Но даже так он приписал это красоте, которой тот обладал, и глубокой привязанности, которую испытывал к нему. «Ты глупец…» — заговорил с ним его альфа из глубин его разума. Эймонд приказал ему замолчать и сжал губы, превратив их в тонкую линию. Люцерис был уже совсем близко, и его аромат с силой ударил по нему. Его голова незаметно повернулась, чтобы вдохнуть эти возбуждающие волны в поисках хотя бы малейшего намёка на страх, но он не уловил в его запахе ничего подобного — лишь доверие и уверенность. Из-за этого его грудь раздулась от гордости, а тело ещё немного увеличилось в унисон. Когда семья Рейниры заняла отведённое ей место с правой стороны огромного зала, Отто Хайтауэр, Десница короля, встал прямо перед троном и начал говорить. — Хотя этот двор надеется, что лорд Корлис Веларион выживет после полученных ран, мы собрались здесь, чтобы выполнить скорбную задачу и разрешить вопрос о наследовании Дрифтмарка. Как Десница, я говорю от имени короля в этом деле, — мужчина взмахнул плащом движением руки и сел. — Корона выслушает претендентов. Сир Веймонд из дома Веларионов, — вызвал он его. Веймонд находился с левой стороны зала, совсем рядом с Эймондом и его семьёй. Когда Отто назвал его имя, мужчина повернул лицо к Рейнире и её детям, демонстрируя выражение превосходства, из-за которого кровь светловолосого принца начала закипать в его жилах. — Моя королева. Лорд-десница, — начал он говорить, сделав несколько шагов к центру зала. — История нашего благородного дома восходит к древней Валирии. Веларионы властвовали над морями столь же долго, сколь Таргариены — над небесами, — начал он рассказывать, придав своему голосу нудный тон, который лишь затуманил рассудок Эймонда и окончательно исчерпал его и без того скудное терпение. — После Проклятия Валирии мы остались последними домами её рода. Наши предки прибыли сюда, зная, что неудача… будет означать конец их рода, их фамилии, — Деймон и Рейнира обменялись едва заметными взглядами, которые не укрылись от принца. Он тоже наблюдал за ними, пытаясь понять, сообщил ли им Люцерис о своих намерениях на этот момент. — Я всю свою жизнь провёл на Дрифтмарке, защищая своего брата. Я его ближайший родственник. Кровь от его крови. Подлинная и незапятнанная кровь Веларионов течёт в моих жилах. — И в жилах моих сыновей, потомков Лейнора Велариона, — добавила принцесса, утомлённая всей этой бессмысленной болтовнёй. — Если бы вас так сильно заботила кровь Веларионов, сир Веймонд, вы бы не осмелились занять место его наследника. Но вы думаете лишь о себе и о собственных амбициях. Эймонд почувствовал гордость — как за исполненные мужества слова своей сестры, так и за благодарный взгляд, который Люцерис бросил на свою мать, когда она их произнесла. — У вас будет возможность защитить своё прошение, — вмешалась Алисента. — Будьте любезны позволить сиру Веймонду объясниться. Упомянутый мужчина повернулся к ней с улыбкой на лице. Принцесса склонила голову набок, чтобы не встретиться с ним взглядом, но этим она лишь добилась того, что взгляд мужчины остановился прямо на Люцерисе. В тот момент тот позволил нервам овладеть своим телом, из-за чего его аромат омеги, пахнувший лёгким морским бризом, превратился в нечто больше похожее на грязный, мутный дождь. Эймонд напрягся на месте, когда до него донеслась эта перемена в запахе Люцериса. Его кулаки с силой сжались, и он почувствовал, как его телом начали овладевать лёгкие судороги. Именно тогда Хелейна незаметно для остальных придвинулась к нему немного ближе и положила тёплую ладонь ему на поясницу, пытаясь вернуть его к реальности, чтобы он не позволил своему страдающему и разъярённому альфе увлечь себя. Спустя несколько секунд Эймонд слегка кивнул, поблагодарив сестру за этот жест, и незаметно вдохнул, стараясь игнорировать аромат Люцериса и контролировать свой собственный, чтобы тот не выдал его истинных чувств в тот момент. Но ему стало ещё сложнее, когда тот мужчина продолжил говорить. — Что вы знаете о крови Веларионов, принцесса? — спросил он прямо у Рейниры, которая отказалась ответить на его взгляд. — Я мог бы перерезать себе вены и показать её вам… и даже тогда вы бы её не узнали, — одного лишь упоминания о пролитой крови этого негодяя было достаточно, чтобы альфа, которого Эймонд сдерживал внутри себя, яростно зарычал, потому что желал попробовать её и узнать, насколько она чиста. — Речь идёт о будущем и выживании моего дома, а не вашего, — Люцерис наблюдал за Веймондом, пока тот говорил, и никак не мог понять, в какой момент всё успело настолько исказиться. — Моя королева. Лорд-десница, — мужчина направился к трону и посмотрел прямо на Отто. В освободившемся пространстве, где тот прежде стоял, Люцерис и Эймонд на мгновение встретились взглядами, и омега вновь обрёл недостающие ему силы, в то время как альфе удалось ещё лучше взять себя под контроль. Они оба поддержали друг друга на расстоянии. — Это вопрос крови, а не честолюбия. Выживание моего дома и моего рода я ставлю превыше всего остального. Поэтому я выдвигаю себя в качестве преемника моего брата, лорда Дрифтмарка и Повелителя Приливов. Голова Эймонда пульсировала от ярости, которая лишь продолжала всё сильнее разрастаться внутри него из-за дерзости этого мужчины. — Благодарю вас, сир Веймонд, — сказал Отто, завершая его выступление. Веймонд отступил назад, не забыв прежде бросить ещё один насмешливый взгляд на принцессу, которая лишь посмотрела на него с отвращением. — Принцесса Рейнира, — продолжил Отто. — Теперь говорите от имени вашего сына, Люцериса Велариона. Женщина глубоко вдохнула и встала перед троном. — Если я должна узаконить этот фарс своим ответом, то обязана напомнить двору, что почти двадцать лет назад… В этот момент двери зала распахнулись настежь, прервав защитную речь принцессы и заставив все взгляды обратиться ко входу. Шаги стражников разнеслись по всему помещению, но громче всего слышался стук трости о пол — медленный, но твёрдый. Король Визерис Таргариен, несмотря на своё нынешнее крайне тяжёлое состояние здоровья, приложил усилия, чтобы подняться с постели и исполнить ту роль, которая полагалась ему как королю Вестероса. — Король Визерис из дома Таргариенов, — начал говорить один из сопровождавших его солдат, официально объявляя о его входе в тронный зал. — Первый этого имени, король андалов, ройнаров и Первых людей, владыка Семи Королевств и Защитник Державы. После этого события запахи всех присутствующих изменились, и теперь можно было совершенно ясно различить, какая сторона была довольна появлением Визериса, а какая полностью его отвергала. Мужчина продолжал понемногу приближаться к своему трону, в то время как взгляды всех присутствующих были устремлены прямо на него. Отто Хайтауэр поднялся с трона, и между его бровями застыло недоумение. Он медленно спустился по ступеням, и его взгляд встретился со взглядом Веймонда, который теперь выглядел столь же растерянным и ошеломлённым. Эймонду пришлось заставить себя сдержать победную улыбку. Чувства, которые он питал к своему отцу, были не самыми приемлемыми, но в тот момент, видя, что единственный человек, действительно способный положить конец этому грубому обману, встал на сторону его омеги, он почувствовал в груди нечто похожее на привязанность. — Сегодня трон займу я, — объявил король, когда дошёл до места, где Десница стоял у его подножия. С трудом Визерис поднялся по ступеням. На последних пролётах брат помог ему, а когда золотая корона упала с его головы, он осторожно водрузил её обратно. — Должен признать… я в замешательстве, — начал он говорить между усталыми вздохами, когда Деймон отошёл и встал рядом со своей женой. — Я не могу понять, почему появляются претенденты на уже решённое наследование. Из всех присутствующих, если кто и знает желания лорда Корлиса, то это принцесса Рейнис. — Именно так, ваше высочество, — ответила женщина, гордо подняв подбородок из-за признания, которое в тот момент оказал ей кузен. Посмотрев на Веймонда, она подошла к центру зала и начала говорить. — Его воля всегда заключалась в том, чтобы Дрифтмарк перешёл от Лейнора… к его законному сыну, Люцерису Велариону, — названный поднял взгляд и посмотрел на свою бабушку. Его сердце загрохотало в груди, когда он понял по её словам, что она не поддерживает убеждения Веймонда. — Он никогда не менял своего решения. И я поддерживаю его. Рейнира с благодарностью посмотрела на женщину. Однако Веймонд, Алисента и Отто смотрели на неё с неприятием. — Тогда вопрос решён, — заключил король. — Снова. Итак, я подтверждаю принца Люцериса из дома Веларионов в качестве наследника трона Дрифтмарка и следующего Повелителя Приливов. Рейнис вернулась на своё место, и в тот момент Люцерис и Эймонд вновь посмотрели друг на друга. Темноволосый позволил себе слегка улыбнуться — эта улыбка предназначалась лишь ему и показывала, насколько он был благодарен за то, что тот у него есть. Эймонд тоже позволил себе едва заметно улыбнуться — достаточно, чтобы на его щеках обозначились две ямочки. Наконец этот нелепый спор подошёл к концу. Теперь, когда король Визерис уже во второй раз объявил, кто заслуживает унаследовать Дрифтмарк, никто больше не сможет встать на пути его права по рождению. Но, к несчастью для всех присутствующих, кроме альфы Эймонда, уже жаждавшего крови, Веймонд Веларион шагнул вперёд и осмелился выступить против короля. — Вы нарушили закон… — начал он говорить, когда ноги вновь вывели его на середину зала, проявляя неуважение одно за другим, поскольку ему не предоставили слова, — и вековую традицию… чтобы назначить свою дочь наследницей. И вы смеете говорить мне, кто достоин носить фамилию Веларион? — Визерис вздохнул, устав от всего этого. — Нет. Я не намерен этого позволять. В ответ на его вызывающие слова аромат альфы Эймонда начал понемногу заполнять огромный зал. Он был настолько едва уловимым, что поначалу никто его не заметил, кроме Деймона, который прищуренно посмотрел на него, понимая, что светловолосый вот-вот вцепится в горло этому мужчине за то, что тот слишком много болтал себе же во вред. — «Позволять»? — спросил Визерис, искренне удивлённый его неразумностью. — Вы забыли своё место, Веймонд. Зловонный и прогорклый смрад, который Веймонд испустил из-за этих слов короля, достиг носов всех присутствующих. Он был настолько неприятным и отвратительным, что некоторым пришлось зажать носы. Но Эймонд глубоко вдохнул его, словно желая целиком прочувствовать эту ярость внутри себя, словно она была нужна ему, чтобы накормить чудовище, которое он вот-вот собирался выпустить из клетки. — Он! Он не настоящий Веларион! — закричал мужчина, поворачиваясь всем телом и указывая указательным пальцем на Люцериса, который вздрогнул от этого крика. — И уж тем более… не мой племянник. — Уходите, вы уже достаточно сказали, — произнесла Рейнира, предоставляя ему единственную возможность выйти из этого зала живым. — Люцерис — мой законный внук. А вы — всего лишь второй сын Дрифтмарка. — Вы… делайте со своим домом всё, что вам вздумается. Но вы не будете решать судьбу моего, — Алисента заёрзала на месте, почувствовав насыщенный аромат своего сына, и потому посмотрела на него, пока Веймонд продолжал говорить, и широко раскрытыми глазами увидела, как голубой взгляд Эймонда внезапно стал фиолетовым. — Мой дом пережил Проклятие и ещё тысячу испытаний. И пусть боги осудят меня… — Эймонд выпустил воздух из лёгких и почувствовал, как всё его тело задрожало. В его сознании от него самого оставалось уже совсем немного, а это означало, что вскоре его альфа возьмёт контроль в свои руки, и он не собирался отказывать ему в этом удовольствии. — Но я не позволю ему угаснуть по вине этого… Довольно. С него уже было более чем достаточно. — Скажи это, — пугающе спокойный голос Эймонда разнёсся по всему залу, заставив его родственников и остальных находившихся там людей повернуть головы к нему. — Скажи вслух, что ты думаешь о своём будущем лорде. Веймонд Веларион решил подписать себе смертный приговор словами, которые спустя несколько мгновений сорвались с его губ, потому что он не заметил, что Эймонд находился у него за спиной, и из-за собственного тошнотворного запаха не почувствовал тяжёлого и густого аромата принца-альфы, стоявшего позади и бросавшего ему вызов, чтобы тот дал ему возможность одним ударом лишить его жизни. — Её дети… Они бастарды! — прокричал он во всё горло. Плавным движением Эймонд отбросил назад плащ, лежавший на его плечах, и вытащил из ножен кинжал, который специально держал у бедра ради того, что должно было произойти в этот момент. Его разум помутился, когда слово «бастард» вылетело из грязного и унижающего рта этого человека. Никто не посмеет так называть его омегу. По крайней мере, никто из тех, кто желал продолжать дышать. Когда вес оружия всей своей тяжестью лёг в его ладонь, он крепко сжал пальцы вокруг рукояти и сделал несколько шагов к нему. Тогда голос Люцериса разнёсся между высокими стенами зала — такой же мощный, как голос этого почти покойного мужчины. — Эймонд! — его остановил голос Люцериса. Это было единственное, что его альфа собирался уважать: обещание действовать лишь тогда, когда тот попросит его об этом. Но его кровь кипела, и ему даже казалось, будто тело болит изнутри. Его глаз был окрашен не в мягкий фиолетовый оттенок, как обычно, а в неестественный, вызвавший шёпот среди всех, кто мог видеть его в тот момент. Зеленоватые глаза Люцериса смотрели на него с нежностью — так, как было позволено смотреть лишь ему. Тогда эти два сияющих изумруда превратились в янтарные камни: жидкий огонь слизнул прежний цвет его радужек, уступая место омеге, которого он носил внутри. Его аромат морского бриза превратился в разбушевавшуюся бурю, и Эймонд едва не упал на колени, чтобы простереться перед ним. Его лицо стало серьёзнее, даже более царственным; челюсть сжалась, и он решительно посмотрел на того мужчину, который годами замышлял отнять у него то, что принадлежало ему по праву. Кровь начала быстрее бежать по всему его телу, а руки задрожали, пальцы зудели от желания убить стоявшего перед ним мужчину, но он знал, что кто-то другой жаждет получить удовольствие, отняв его жалкую жизнь, и он не собирался лишать своего альфу столь драгоценной мести. — Только один мужчина может называть меня бастардом, — Веймонд нахмурился, потому что не понял смысла его слов. Рейнира повернулась, чтобы посмотреть на сына, озадаченная тем, что он говорил, и ароматом, который тот источал, — прежде она никогда не ощущала от него ничего подобного. Деймон положил руку на рукоять своего меча, потому что почувствовал: запахи обоих юношей — и Эймонда, и Люцериса — предвещали, что должно произойти нечто серьёзное. — И этот мужчина — не ты. Закончив произносить эти слова, он вновь встретился золотыми глазами с фиолетовым взглядом Эймонда, и когда кивнул, его альфе больше ничего не понадобилось. Его шаги сократили небольшое расстояние между ним и его добычей, и точным, выверенным движением кинжала он рассёк голову Веймонда Велариона надвое, тем самым отделив её от остального тела и заставив этого несчастного замертво рухнуть, пока его кровь оставляла след на каменном полу. Вид красной и горячей крови, хлынувшей из его тела, едва не вызвал у светловолосого принца то же ощущение, которое он испытывал во время оргазма. Люцерис не мог делать ничего иного, кроме как восхищаться своим альфой — существом, готовым запачкать ради него руки кровью, чтобы защитить его перед всеми. Ему даже стало немного не по себе, когда вид Эймонда, измазанного кровью своего врага, пробудил внутри него нечто тёмное и порочное. Светловолосый принц испачкался кровью, его лицо было забрызгано неровными красными пятнами, которые лишь показывали, насколько опасным он мог стать, когда кто-то трогал то, что принадлежало ему, когда осмеливался причинить вред тому, что принадлежало ему по праву. Но ни Люцерис, ни кто-либо другой в зале не ожидали, что, посмотрев на собственные руки, покрытые кровью, Эймонд поднимет ту, в которой всё ещё держал кинжал, и проведёт острым лезвием по всему языку, слизывая красную и ещё тёплую кровь, которую этот человек пролил из-за него и ради него. Когда он проглотил этот нектар жизни, из его горла вырвалось удовлетворённое рычание. В тот момент мужчина, стоявший рядом с трупом, уже не был принцем Эймондом Таргариеном — он был Альфой Люцериса Велариона. Когда Люцерис понял это, он почувствовал, как связывающие их узы натянулись вокруг его сердца, сжав его немного сильнее и указывая, что он должен вмешаться, прежде чем то могущественное существо, которое принадлежало ему с самого рождения, в конце концов убьёт всех людей, находившихся в этом месте. Его альфа был неукротим, и теперь, когда он впервые вкусил месть и кровь, защищая его, ничто и никто не смог бы его остановить — только его омега. Люцерис сделал пару шагов к нему, когда Кристон встал прямо перед ним, преграждая ему путь. Принц поднял взгляд с такой силой, что мог бы оторвать голову и ему, если бы взгляды были на это способны, но мужчина посмотрел на него с чем-то похожим на преданность, что выбило юношу из колеи. — Идите со мной, Люцерис, — произнёс он, но омега не собирался никуда уходить. Эймонд предупредил Кристона об этом, и, прежде чем всё выйдет из-под контроля, тот собирался увести омегу своего принца в безопасное место. — Уйди с дороги, — прорычал Люцерис, чувствуя, что Эймонд вот-вот полностью потеряет контроль. — Или я сам тебя уберу. Услышав, как Люцерис угрожает его присягнувшему стражу, альфа Эймонда начал успокаиваться. Ему не следовало терять самообладание или нападать на кого-либо ещё, потому что опасность уже была устранена, поэтому мало-помалу он отступил в глубины его разума, в то место, предназначенное исключительно для него, и позволил принцу Эймонду вновь обрести контроль над ситуацией и собственным телом. — Кристон, — заговорил он тогда, заставив Люцериса вздрогнуть и выглянуть из-за массивного стражника, чтобы посмотреть на него. Его глаза тут же вновь стали зелёными, и Эймонд заметил, как тот облегчённо вздохнул, увидев, что он пришёл в себя. — Всё хорошо. Я в порядке, — подчеркнул он. Когда мужчина отошёл и встал рядом с Люцерисом, Эймонд вдохнул, чтобы встретиться с последствиями того, что только что совершил на глазах у своих родителей и всего присутствующего двора. Он всё ещё чувствовал во рту, на языке… послевкусие крови этого сукина сына и не смог сдержать кривой улыбки, когда опустил взгляд и осознал, какую хорошую работу только что проделал. Этот день разделил его историю на «до» и «после», и Эймонд с нетерпением ждал, что произойдёт дальше.