По ту сторону тьмы

      Возвращение домой ощущалось странным. До одури неясным и таким непонятным. И ещё глупее приходится чувствовать себя от мысли, что здесь, в общем-то, ничего особо и не поменялось. Разве что, только немного пыли скопилось по причине того, что некоторое время дом лишился обоих своих жильцов. Но сейчас они здесь. Оба. И у Накахары из раза в раз выходит лишь удивляться настрою Тигра. Как он взял все обязанности, которые они раньше всегда делили на двоих, исключительно на себя одного. Как возится с рыжим. Помогает разрабатывать ослабшее тело. Носит на руках, потому что у самого Чуи ходить всё ещё выходит с большим трудом, если в их ситуации подобные слова, в принципе своём, вообще применимы.       И всё это вместе вызывает удивление. Негодование. И, быть может, даже некоторое неприятие. Ведь раньше всеми подобными вещами. Всей этой поддержкой. Занимался именно Накахара. Это он спасал Ацуши и всячески заботился о нём, но никак не наоборот. А теперь они поменялись местами. Непривычно. И будто бы в какой-то степени даже неправильно. Отчего Чую и мучает какой-то гадкий и непонятный душевный беспорядок. И сам Накаджима. Тоже волнует. Будто бы под всей этой заботой всё равно скрывается ужасающая тревожность и невыносимо глубокая и такая волнительная тайна, о значении которой рыжий и близко не знает. И от этого страшнее. Намного страшнее. — Спать уже пора, — вдруг срывается с губ Тигра, который замечает что-то неладное во взгляде любимого, — Что-то не так? Где-то болит? Или ещё чт.. — Всё нормально, — Чуя только медленно мотнул головой, — Просто время детское же. Куда торопиться?       А не так тут абсолютно всё. Ведь после возвращения в сознание Накахару стал преследовать невыносимый страх, окутываемый его чуть ли не целиком. Заставляющий испытывать такую неподдельную панику с сумасшедшей тревогой, что начинает казаться, будто бы и сердце вот-вот откажет. Но это всего лишь из раза в раз какая-то странная боязнь сна. Такая тупая и бессмысленная. А вдруг вновь не проснётся? Или вдруг всё, что происходило после того прихода в себя спустя столь долгое время, вообще не было настоящим? И сейчас он по-прежнему заперт в невесть какой ловушке? А Ацуши? Точно ли это он? Реально ли вообще хоть что-нибудь? — Ты, что, засыпать боишься? — спрашивает Накаджима с небольшой усмешкой, а потом понимает, что шуткам тут нет ни единого хоть сколько-то уместного места, и тут же меняет в лице, попутно коря себя за сказанную глупость секундой ранее. — То есть, да? — Боюсь.. — немного кривясь, признаётся рыжий. — Если я вдруг.. Снова не проснусь? Или всё тут.. — хочет договорить, но пресекает самого себя, срываясь на допросы. — Можешь показать руку? Пожалуйста.. Или, подожди.. Хочешь сигарет? Ты куришь? — Метка всё ещё на месте, контракт — тоже, и Достоевский может мной управлять, — отворачивает рукав пижамы и показывает ему запястье, на котором по-прежнему виднеется гадкий знак, — Я не курю. И тебе, кстати, в ближайшее время сигареты тоже нельзя, — кажется, в голосе Оборотня даже появляется некоторая строгость, — Гляди меня, это я. Всё хорошо, Чуя, — сначала касается его лица, дабы установить зрительный контакт, а потом аккуратно берёт за руки, — Ты здесь. Дома. Мы вдвоём дома. И ничего плохого не случится, если ты заснёшь. Мы проснёмся вместе. Обещаю, — переходит на шёпот, — Я больше никогда не позволю ему тебя забрать.. И тронуть тоже.. — Клянусь, как только прикончим эту крысу, сразу же берём отпускные и едем на источники, — откидывается назад и со всей силы плюхается на подушку, — И не смейся. Я плачу. За обоих. — И шанса мне не даёшь.. — Поправка — я даю тебе шанс быть счастливым парнем, которого очень любят, — слабо улыбается и потом прибавляет такое тихое, — Потому что ты этого заслуживаешь.. Особенно после всего, через что тебе пришлось пройти.. Ты можешь не говорить мне всего, но я всё равно вижу. И чувствую тоже. Что-то не так. — Всё «так», не преувеличивай. — Нет, не так, — пытается возразить, параллельно подбирая слова на ходу, как бы лишний раз не спугнуть этого глупого «котёнка», — Послушай.. Это нормально, что ты не можешь оправиться от Фёдора. Он делал с тобой ужасные вещи, которые нельзя так просто забыть или отпустить. Но это не значит, что их нужно теперь прятать и затыкать куда поглубже. Потому что они всё равно будут тебя гнести, — ещё один вздох, — Поговори со мной.. Пожалуйста, Ацуши..       Накаджиму будто бы прошибает насквозь. Глупость какая. Только заставил и так больного и ослабшего Чую за него волноваться. Продолжает причинять боль. Что бы он не пытался делать. А, значит, и скрывать всё то, что творится на душе, у Тигра выходит из рук вон плохого, раз уж его так легко раскусывают на части. Но и сказать. Признаться. Никак нельзя. Это никому не нужно. И самому Накахаре этого тоже не нужно. Просто сам он этого ещё не понимает. А беловолосый знает. Потому и может решать за них двоих. Так ведь правильно же? Верно? — Тут не о чем разговаривать, — только нервно усмехается, — Он воспользовался тем, что я ничего не помнил, и манипулировал мной. Всё. Больше обсуждать нечего. Не можем же мы мусолить по куче раз одно и то же.. — Но мы ни разу нормально и не говорили об этом, — после каждого довода любимого Чуя невольно начинает всё больше теряться, — Я же вижу, что у тебя мыслей намного больше, чем того, о чём мы успели поговорить, когда к тебе вернулись воспоминания, или позже.. Я готов тебя слушать. У меня, может, и не работают ноги, но не уши, рот или мозги. Поэтому я могу помочь, слышишь меня? — Хватит! — прикрикивает Ацуши и теряет контроль над эмоциями. — Ты был тогда прав, да.. И все твои опасения, что вернётся кто-то другой, подтвердились. Поздравляю, — никак не может избавиться от этого нервного смешка, — Люди меняются, Чуя.. Представляешь, да? И я тоже изменился. Поэтому уж прости, что тебе приходится встречаться со мной, а не с тем парнем, в которого ты влюбился. — Только я люблю тебя любого, — пытается слегка приподняться, опираясь на локти, дабы приблизиться к Тигру, — С памятью, без неё, с контролем Достоевского. Ты — это ты. Всегда ты. И я люблю тебя полностью. Всего тебя. — Даже того, который был готов пырнуть тебя ножом в шею? — Да, Ацуши, да! — к этому эмоциональному взрыву присоединяется теперь и Накахара. — Неужели ты, правда, не понимаешь этого? За всё это время.. Что мы знаем друг друга, вместе работаем, живём, любим.. До тебя так и не дошло, что я тебя ни при каких обстоятельствах не брошу? Что я волнуюсь, как человек за человека, и.. — Да кто из тебя человека сделал?! — вырывается с языка то, болезненность чего и всю гадкую глупость сказанного Накаджима поймёт не сразу, но как только осознает, то им завладеет неподдельный ужас. — Чуя, я..       От услышанного грудь заполоняет какая-то странная боль. И неподдельная тяжесть в голове. Будто бы рыжего ударили чем-то очень громоздким и тупым. Начинает рвано дышать. Хочет подскочить на ноги и убежать, как можно дальше, громко хлопнув дверью. Но не может. Отчего выходит только злиться, что уйти у него нет ни единой возможности. Ровно так же, как и желания оставаться с Тигром в одной комнате. Больно. Чересчур больно. И произнесённое Накаджимой. Обескураживает. Убивает и выбивает абсолютно все слова, что Накахара в теории мог бы произнести. Будто бы гадкий удар, после которого оправиться и встать на ноги не представляется возможным. — Уходи.. — наконец находит силы на хоть какой-то ответ. — Уходи от меня нахер, понял? И не трогай.. — Чуя, подож.. — Не смей меня трогать, слышишь?! Пошёл вон..       Выходит из спальни и тихо скатывается по одной из стенок, прижимаясь к ней, как можно крепче. Хватается руками за голову. Виноват. Виноват же. Снова виноват. В который раз. Ни черта у Ацуши не получается. Будь проклят этот идиотский контракт эсперов. Будь проклят Фёдор. Будь прокляты эти идиотские воспоминания. Та идиотская сделка. Будто проклят сам Тигр, чёрт возьми. Ничего под контроль взять не может. Значит, всё дело в глупой памяти. Во всех этих мерзких моментах, которые так и не хотят никуда деваться из черепной коробке. Значит, Накаджима заставит их исчезнуть. Через силу. Но заставит. Обязательно.