По ту сторону тьмы

      Следующие несколько дней прошли непонятно. Будто бы в этаком странном бреду из-за какой-то ничем необъяснимой, но чертовски навязчивой тревоги. Отчего и сил держать себя в порядке и сделать хоть что-нибудь полезное за всё это время никак не остаётся. Только часами валяется на полу и тупым взглядом испепеляет белый потолок, иногда приподнимая черепную коробку и поворачивая её в сторону стены, посреди которой ножом вбита фотография Достоевского. И каждый раз Даша на неё посматривает с самыми гадкими чувствами в сердце и только холодно хмыкает. Ведь что толку разговаривать с какой-то порванной бумажкой? Так же и мозгами поехать недолго.       В некотором стрессе массажирует виски. Потом пробует нащупать рукой очередную пачку сигарет с зажигалкой. И курит. Прямо так. Лёжа. Но в этот раз столь дурная привычка никак не помогает отвлечься или снять хотя бы долю неизвестных переживаний. И к алкоголю прибегнуть не выйдет. Теперь же страшно от него воротит. Вертит перед глазами сначала кулаком, а потом смотрит на запястья. На долю секунды в светловолосой голове пробегают какие-то мысли и сомнения. И в мгновение отвергает все эти гадости. Она же не до такой степени жалкая и слабая, чтобы снова себя калечить? Хоть какая-то самоуважение у неё есть. И Даша старается верить в это. С большим трудом. Но всё равно пытается.       Никакого облегчения от последних событий почему-то не последовало. Только дурацкое кричащее чувство, что что-то пойдёт не так. Обязательно пойдёт не так. И будет чем-то таким, что у Донцовой проконтролировать не выйдет. Последнее вызывает смешанные эмоции. Невыносимый, но совершенно невнятный страх за эту неизвестность. Злость на саму себя и идиотскую беспомощность. И всё это приглушенно этакой неестественной апатией. Будто бы что-то и корёжит, заставляя испытывать волнение, но при этом словно пресекается каким-то наплевательским отношением.       Телефон все дни время от времени от чего-то гудит. Какие-то уведомления со звонками, кажется. Но желания проверять, что и зачем там было, практически не появляется. Иногда только в который раз пытается убедить себя, что ещё немного. Буквально пару часиков, не больше. И Даша на всё обязательно ответит. И продолжает себя обманывать. Отчего гнев на себя же только рос. Ничего сверхординарного не случилось. А она так расклеивается, будто бы произошла трагедия вселенского масштаба. Ну, точно дура. Сумасбродная дура. Точно так, как говорил когда-то Достоевский.       Однако услышав звонок в дверь, неожиданно для самой себя почему решает подняться. Не отвечать на звонки и сообщения — дело одно. Пускай и ни на каплю некрасивое. Но вот заставлять кого-то торчать под дверью из-за невыносимой дури в голове и всех её психов — уже как отдельное преступление и что-то за гранью совести самой же Донцовой. Посему на всякий случай закрывает двери во все комнаты, кроме кухни. Потому что предчувствует. И если это тот, о ком она думает, то ему шастать по всей квартире никак необязательно.       Пока двигается к прихожей, случайно бросает взгляд на календарь. Складывает, сколько дней успело прошло и какое сегодня число. Седьмое. Недовольно цокает языком от этого осознания. А подступающая хандра снедает ещё больше. Мысленно зачёркивает что-то в очередном списке, насколько подобный день, в принципе, может стать ещё хуже. И пока не всматривается в глазок, новых поводов не поступает. Но завидев знакомую фигуру через отверстие, находит ответ на свой же вопрос.       Дазай. Ну, конечно, кого ещё она, в принципе, могла-то ожидать? Ловит себя на мысли, что открывать дверь и вовсе не хочется. И тут же злится. Опять отталкивает всех от своей персоны. Да сколько можно? Нервно трёт переносицу. Пытается остыть и найти в себе силы, дабы не сорваться и не прикончить его после первой же сказанной глупости. Делает мысленный отсчёт до трёх. Выдох в последний раз. И пути назад уже нет. — Приве-ет? — всё ещё косо оглядывает его, открыв дверь. — Что-то случилось? — случайно бросает взгляд на свою домашнюю одежду, — Извини за вид, не знала, что ты придёшь. Я сейчас схожу и.. — Не надо, — останавливает её, — Ты не отвечала на звонки и сообщения. — И поэтому ты решил проверить? — закончила за него она. — Ну, как видишь, ни убили, ни похитили, ни забили, — раздался тихий смешок, — Раз уж ты всё равно пришёл, проходи уже хотя бы. — У тебя точно всё в порядке? — добивает её этими вопросами. — Ты выглядела потерянной.. И до сих пор так выглядишь. В чём проблема? — Просто небольшая усталость, — медленно выдыхает, а потом что подмечает по взгляду собеседника, — Ты что-то хотел мне предложить?       Протягивают телефон. Подолгу всматривается в экран. Какой-то тест, кажется. Отчего поначалу Даша не так сильно и удивляется. Ведь у Осаму была чёрт знает насколько именно странная привычка и любовь ко всяким идиотским тестам. И чего не понимала уже Донцова. Оба же взрослые люди. И не глупые, к тому же. Но один из них смотрит на второго максимально придурашливым взглядом с просьбой пройти тест на уровне «какой ты камень». И ведь соглашается же. Подолгу бурчит, какой же это, в принципе своём, бред для малолетних детей, но всё равно проходит. Правда, всегда с телефона Дазая. Просто по причине того, что мобильник Даши был мало на что способен и его максимумом из чего-то, кроме звонков и отправки сообщений, оставались фотографии и, в лучшем случае, ещё запись видео. Зато отлично выполнял все свои основные функции, для которых его и придумали, как любила говорить сама Донцова.       Но сегодня тест какой-то странный, что ли. Только небольшой текст и список вопросов. Вчитывается внимательнее. Ещё внимательнее. Что-то про любовь и сближение. Наконец читает нормально. Тест на влюблённость. Ощущается как какая-то глупая шутка. Даже не так. Как немыслимый бред. Несусветная дурость. Ещё и нашёл, кому именно предложить. Даше. Той самой Даше, которая сама себе пообещала, что более ни в кого не влюбится. И успешно придерживалась этого плана уже четыре года. А тут, что, невесть какая глупость разрушит её собственные установки? — Тест на влюблённость? — переспрашивает она. — Осаму, я в эту херню в жизни не поверю и, уж тем более, проходить её не стану, — нервно усмехается, — Да это же сюр! Позадавать друг другу вопросы и дать на них ответы, а после этого палиться в глаза в течение нескольких минут, — с негативом мотает головой, — Я на эту чушь не подписываться не буду. — Справедливости ради, я тоже в это не верю, — на пару секунд проскальзывает мысль, что он действительно говорит что-то здравое, но, заметив блеск в его глазах, понимает, что чего-то сколько-то нормального ждать и близкого не стоит, — Но это весело. Тем более, что мы объективно не сможем влюбиться друг в друга. Ты сама говорила, что не сможешь полюбить кого-либо вообще. А я не понимаю, зачем отношения, в принципе, нужны. Поэтому мы идеально подходим, чтобы не понравиться друг другу. — Логика в этом есть, — на долю секунды о чём-то задумывается, — Но это в последний раз. Я больше никакие глупости проходить не буду, — следует протяжный вздох, — Что там первое? — Если бы вы могли пригласить кого-нибудь на ужин, кто бы это был? — Это странно, — приподнимает косо бровь, — В смысле я, правда, уже давно ни с кем не ужинала.. И мне сложно представить кого-то рядом, — хочет добавить что-то вроде «одной привычнее», но вовремя себя пресекает, — А у тебя? — С тобой.       От такого ответа выходит только щёлкать ресницами от удивления. Выбрали её. С ней кому-то хочется быть рядом. Общаться. Подолгу разговаривать. Всячески проводить время вместе. Быть ближе, чем она сама позволяет. И это ей непонятно. Сколько бы времени не проходило, а привыкнуть не выходила. Потому что всё это происходит исключительно с хорошими людьми. А Даша себя хорошим человеком не считает. Уже давно. И не понимает, почему Дазай из раза в раз находит в ней что-то такое, чего сама она увидеть никак не может. А у него почему-то выходит. Это удивляет. Вводит в этакий ступор, но всё же как-то завораживает и саму Донцову тоже. Пускай всех его мыслей она не знает. Да и поверить в них до конца навряд ли сможет. — Чего? — в её глазах по-прежнему читается явное непонимание. — Я бы пригласил тебя на ужин, и у тебя наконец появилась бы компания, — ожидает услышать абсолютно любое объяснение, кроме этого, — Ты же сама любишь принимать максимально простые решения. Разве это не очевидный ответ? — От тебя вообще ничего очевидного не дождёшься, Осаму, — следует лёгкая усмешка, — Так, дальше.. Аг-га.. Когда вы в последний раз пели в одиночестве? А для кого-нибудь другого? — сглатывает от комка нервов, что так не вовремя застревает в горле. — У меня раньше гитара была. Я когда-то любила играть на ней.. И петь под неё, собственно.. А она на базе Крыс осталась, к сожалению, — хмыкает с некоторой тоской, — Наверное, от неё избавились уже.. — А завести новую? — Это была гитара моей близкой подруги, — объясняет Даша, медленно покачивая черепной коробкой, — Мне очень нравится хранить вещи моих друзей. Даёт ощущение, будто бы они рядом, а не.. — мозг так и хочет сказать то, что сама она принять никак не может. — Мне жаль, — тихо касается её руки, — Можно же? — Тебе всё можно, — раздаётся звук, чем-то схожий с этаким странным всхлипом, — Всё нормально, правда. Четыре года уже прошло, поэтому, ну.. В любом случае, раньше было хуже..       Дазай что-то быстро и стремительно складывает в своей голове. Четыре года. Одинаковый промежуток времени. Как между гибелью её близких. Так и расставанием с тем самым загадочным молодым человеком. Или уже не настолько неизвестным? В мыслях резко всплывают её слова про явную подставу. Считай, предательство от Фёдора. Вновь пытается сложить все известные ему факты воедино. Ведь если именно этот дьявол являлся бы её бывшим партнёром, то это ставило многие вещи на свои места. И то, насколько она сломана. И боязнь прикосновений. В особенности, ко лбу. И настолько сильную ненависть к Достоевскому. И всё то, почему же раньше Даша боялась его до такой степени, что долгое время даже не пыталась сделать хоть что-нибудь. Абсолютно всё это было бы объяснимо. — Твой бывший — это Фёдор, да? — наконец озвучивает свои мысли вслух.       От этого вопроса внутри Даши что-то сыпется. До невообразимого резко и стремительно. Она же всё тщательно скрывала. Старалась уйти от темы. Всячески шифровалась. Прятала абсолютно все, что могло бы её так предательски рассекретить. А Осаму догадался. Всё равно догадался. Потому что гений. А она — нет. Глупа и несообразительна. Значит, и быть с ним на равных навряд ли когда-то сумеет. И что теперь? Взять и сознаться? Вывалить всё? Показать всю эту мерзость? Чтобы увидели абсолютно всю её безобразность? Ту грязь, от которой отмыться не представляется возможным? А дальше что? Добиться его разочарования в ней? Тогда зачем так надрываться, собственно? Особенно, если она сама и так уже преисполнена в презрении к своей персоне. — Этого вопроса нет в списке, — пытается выдавить хоть какую-нибудь шутку, дабы отвлечь подозрения. — Но так правда или.. — Брось, Ому, — толкает его в плечо, стараясь продолжить смеяться, — Ну, какая из меня девушка для подобного полудурка вроде него? Я крикливая, шумная.. Много чего хочу. Психую время от времени. Болтаю всякие глупости. Ты действительно думаешь, что у Феди могла бы быть настолько эмоциональная женщина вместо той, у которой будет примерно такой же склад ума, как и у него самого? — Наоборот, — смотрит, как он покачивает головой, и раздражается от этого ещё сильнее, — С такой было бы в разы проще, потому что она была бы более восприимчивой и легко бы сломалась под его манипуляциями.       Не понимает, на кого именно больше злится. На Дазая, читающего её как открытую книгу, угадывая абсолютно все детали. Или на себя саму. За свои слабости. Отвратительно сильную восприимчивость. Идиотскую доверчивость. Ту болезненную и гадкую привязанность. И ведь если согласится. Озвучит это отвратительное слово. То, получается, признается, насколько именно мерзкая и вшивая? Глупая до такой степени, что не смогла разглядеть ни единого подвоха? При том, что единственное, чем её зачаровывали, так это словами? И упасть в глазах Осаму. Настолько низко. Ниже плинтуса даже. Нет, на такое Даша никак пойти не может. Никогда и ни за что. — И это бы объяснило твою ненависть к нему, и.. — Ну, знаешь, как-то тяжело обожать человека, который попытался тебя убить, пропал на два года, а потом заявился с предложением на него поработать, продолжая делать вид, что ничего плохого, в принципе, не произошло, и желая использовать тебя до победного, — пытается прийти в себя и нервно теребит пальцами по переносице, — Между нами ничего не было. И всё. Мы просто вместе работали, не более. Мне необязательно обмениваться с кем-то слюнями во рту, чтобы потом испытывать к кому-то презрение. Понятно? — Извини. — Забыли, — выдыхает и пару секунд пялится в потолок, — Что у тебя с пением-то? — Боюсь тебя разочаровать, но у меня вообще нет слуха, чтобы петь одному или с кем-то, — игриво улыбнулся. — Умоляю, Осаму, когда ты начинаешь себе льстить, это ж смешно выглядит, — всерьёз о чём-то задумывается, — Нам нужно спеть вместе. — Чтобы ты начала тыкать в меня своим превосходным вокалом? — кажется, даже смеётся, а затем чуть наигранно мотает головой. — Тебя становится всё труднее любить, — вновь возвращается к списку вопросов, — У вас есть тайное предчувствие того, как вы умрёте? — в раздумьях незаметно прикусывает щёку. — Было бы славно спрыгнуть с достаточной высоты и потерять сознание в полёте. — Нихера ты романтик, — уголки рта преобразовываются в лёгкую ухмылку, что продлится от силы секунд пять, — У меня всё и так очевидно, пожалуй. Меня убьют. Точно убьют.. — замечает странное выражение лица у Дазая, предугадывая, что тот хочет ей сказать, — Нет, Феде я этого сделать не позволю, иначе совсем глупость выйдет, но.. Удача не может длиться вечно, понимаешь? Когда-нибудь я определённо не успею среагировать вовремя. — Почему ты перестала пытаться покончить с собой? — слышится совершенно неожиданный для неё вопрос. — У меня из раза в раз ничего не выходило, и я перестала видеть в этом смысл, — признаётся она, — Не сказать, что во мне резко проснулось желание жить или что-то подобное.. Я, в принципе, считаю, что, наверное, для меня было бы лучше, убей меня четыре года назад, но раз уж этого не случилось.. То приходится жить так, как выходит.. И в любом случае я смогу умереть с хотя бы немного чистой совестью, зная, что смогла помочь хоть кому-нибудь.. — А не делаешь ли ты это потому, что пытаешься заглушить чувство вины?       Чувствует, как губы начинают нервно кривиться. И раздражается ещё больше. В том числе и от осознания. Потому что в глубине души понимает, что Осаму прав. И в который раз видит её насквозь. Все её переживания и проблемы. Или, по крайней мере, те, что она сама позволяет показывать кому-то ещё. Но это только злит. Ведь из-за этого приходится возвращаться к гнусной мысли, что проблемы у неё есть. И сама Даша чересчур сильно изменился. И никакой крутости, что она так стремительно пытается выпячивать, у неё нет. Только нелепые попытки заполнить такую едкую и чёрную дыру в душе. А ничего, кроме этого, будто бы и не существует, в общем-то. — За что? — Людям обычно свойственно винить себя, когда умирают их близкие, — по её взгляду начинает казаться, будто бы ещё немного, и Донцова точно его прикончит, — Будто бы они проживают свою жизнь за счёт другой. — А это не так? — голос звучит всё более болезненно. — Я их всех предала, а они полегли не за что.. Я этой жизни вообще не заслуживаю, неужели не понимаешь? — нервный смех, что на грани от того, дабы превратиться в истерику. — Господи, суицидник учит меня, как жить.. — Потому что ты берёшь на себя слишком многое, — еле сдерживается, лишь бы не закатить глаза от этой банальности, как вдруг.. — И я не хочу, чтобы однажды этот груз раздавил тебя окончательно, — хочет себя ущипнуть от того, что услышит дальше, — Я тебя терять не хочу.. — Долбозвончик, ты же понимаешь, насколько отвратителен тот факт, что это взаимно, да? — на долю секунды её взгляд становится невозможно искренним. — Что-то мы всё время отвлекаемся.. — Тут сказано, что разговор может занять несколько часов, поэтому, наверное, оно не так уж и критично, — вчитывается в следующий вопрос, — Если бы вы могли проснуться завтра, обладая какой-то способностью, то что бы это было? — Не хочется, конечно, воровать идеи из писания, но превращать воду в вино было бы неплохо, — в некоторой тревоге прикусывает губы, — А если серьёзно, то мне бы хотелось быть такой же умной, как ты.. Ну, или этот полудурок, на крайний случай там..       Дазай неожиданно ловит себя на мысли, как же он сильно злится. Чуть ли не до невозможного. Ну, почему она вообще принижает себя до такой степени? Никак не может поверить в то, что со стороны люди видят её по-другому? Невероятно сильной. И с таким мышлением, которое и в голову не приходит сразу, но при этом по-своему гениальным. А Даша этого всего берёт и не видит. Потому что на неё так долго давили. Грязно убедили. Максимально гадко заставили поверить, что ни она, ни её мысли ничего не стоят. Но ничего из этого правдой не является. И сам он не знает, как именно её во всём этом разубедить. Но пробовать будет. До последнего, но будет. — Но тебе оно не нужно, — эта нервная усмешка даже немного пугает Донцову, — Ты далеко не глупая. Ты столько всего просчитываешь, и оно срабатывает. — Ты не понимаешь, — чуть не бьёт кулаком по столу, — Что бы я не делала, он всегда выходил победителем. При любых вводных данных. Потому что умнее меня.. И-и.. Я хочу хотя бы один единственный раз выбраться кем-то иным, кроме как проигравшим, который остаётся ни с чем и теряет буквально всё. — Но ты уже выиграла. — Что, прости? — Ты от него сбежала и осталась живой. Сама, — не даёт ей и слова возразить, — И не начинай говорить, что это только благодаря мне. Потому что это не я терпел все пытки и держался, чтобы не повестись на провокации. Это не я прострелил Достоевскому колени и выпрыгнул в окно. И не я пробежал столько времени, будучи забитым до полусмерти. А ты. Всё это провернула ты, — с некоторой резкостью касается её плеч, — Оглянись вокруг. Ты дома. Сидишь в своей квартире, месторасположение которой он за два года так и не смог узнать. Мы с тобой прямо сейчас едим мороженое и проходим откровенно наиглупейший тест, пока у всех Крыс головная боль, что их бывшая правая рука, как минимум, поймала одного из них, а, как максимум, обдурила их Босса, — затихает на пару минут, — Вышла победителем ты, Дон-дон. И тебе и не нужно быть такой же, как я или Фёдор. Потому что ты уже гениальна. Просто по-другому. Так, как даже я не всегда смогу думать. И это не значит «плохо». — Но он же пр.. — Ни в чём из того, что было тебе сказано, он не прав, — неожиданно для самого себя уже начинает вскипать, — Хорошо.. Что Достоевский говорил обо мне после всех встреч, что у нас с тобой тогда были? И не надо отпираться, что он с тобой никак не обсуждал это. Потому что ты буквально боялась, что я буду тебя осуждать. А на деле? — Ты больной придурок с отсутствием инстинкта самосохранения? — Пусть будет так, — откидывается на спинку стула, — Если тебе станет легче, то я бы хотел перенять у тебя навык, которого мне не достаёт. В отличие от тебя я не всегда понимаю, когда именно следует замолчать. А это было бы неплохо. — Мне жаль, что у тебя нет того, что сделает твою жизнь проще, — невольно удивляется, как сама же касается его ладони, но потом прокашливается и переходит к очередному пункту, — Есть ли что-то, что вы уже давно мечтаете сделать? — замечает на его лице хитрую ухмылку. — Только попробуй ответить про двойное самоубийство с дамой. — Дон-дон, так же нечестно, — наигранно обижается, — Как ты можешь так легко читать мысли? — Свети своей наглой рожей чуть поменьше, и таких проблем явно не будет. — Тогда о чём мечтаешь ты? — Получить от кого-нибудь букет лютиков, — усмехается и приступает к пояснениям, — В отношениях мне их никогда не дарили из-за того, что это как-то по-детски, я не знаю.. В общем, остался неприятный осадок или что-то вроде того, — опять устремляет взгляд в экран телефона, — Расскажите партнёру, что вам в нём нравится. — Ты — одна из немногих, кто понимает мои шутки, — признаётся он, — И, в принципе.. Ты реагируешь на многие вещи намного спокойнее, что ли.. Не боишься их, не находишь странными или ещё что. — Потому что как я вообще могу хоть чему-то удивляться, если у меня самой не все дома? — даже ресницами хлопать начала. — На самом деле я сама не верю до конца в то, что сейчас скажу, но.. Мне нравится, что мы с тобой на равных. И ты не принижаешь меня или стараешься выставить меня дурой.. Для меня это очень важно, правда. — Взаимно, — удивляется его неподдельной улыбке, — Если бы вам было суждено умереть сегодня, не имея возможности поговорить напоследок, какие несказанные слова остались бы на вашей совести? — Сегодня, говоришь? — выйдя из раздумий, только жмёт плечами. — О, ну, знаешь, это было бы даже иронично — умереть в собственный день рождения.. И романтично немного, наверное..       Кажется, даже смогла рассмеяться. А колкий осадок в душе никуда не девается. Ведь сама Даша никак не думала, что сможет и в этот раз дожить до этого дня. Однако почему-то дожила. Так странно и нелепо. Но всё ещё здесь. Так ещё и с кем. И что делает-то, собственно. Поедает мороженое из одной фиалки на двоих с тем, кого больше восьми лет намеревалась убить? Звучит определённо абсурдно. Словно напоминает этакий сон при температуре в сорок градусов. Только вот им всё происходящее никак не являлось. Отчего ещё сильнее непонятно следующее. Так это лучше или хуже, чёрт возьми? — У тебя день рождения? — в карих глазах так и сияет чуть ли не удивление ребёнка. — И ты никому не сказала? — Я обычно его не праздную, Ому, — пытается как-то его угомонить, — И тут нет чего-то ужасного или грустного. В моей семье подобные мероприятия никогда не находили достижениями, которые были бы достойны торжества, — вдруг начинает о чём-то вспоминать, — Хотя однажды я вернулась с занятий фортепьяно и увидела около дома скопленье машин, и мне показалось, что мои родные захотели меня удивить.. Как оказалась, бабушка умерла. Но было множество гостей и мой любимый торт, поэтому, считай, тоже праздник.       Врёт. Прекрасно знает, что врёт. Недоговаривает. Ведь несколько раз праздновала. Да, от силы раза два, но праздновала. Много лет назад. Тогда. С друзьями. Прямо в полночь. Сама была готова тормошить всех, чтобы собраться, и, впрочем, никто особо и не был против. Долгие посиделки до самого утра. Встреча рассвета всей их компанией. Пытается прикинуть, сколько времени прошло с самого последнего такого раза. Пять лет. Потому что до двадцати одного года Даши дожить никто не успел. И те двадцать. Были буквально последним её днём рождения. Таким живым и искренним. — Какой? — Чего? — Какой был торт? — взгляд у Дазая до невыносимого серьёзный. — Медовый с малиной? — искренне не понимает, к чему именно этот допрос. — А сколько тебе? — Двадцать пять, Ому, — протяжно выдыхает, — Уже двадцать пять.. — И каково это, чувствовать себя двадцатипятилетней старушкой? — выводит Донцову из потока дурных мыслей. — После двадцати четырёх ещё не успела прочувствовать, — усмехнулась в ответ Даша, — Если тебя так сильно волнует, могу рассказать, какие ощущения можно ждать от двадцати трёх, раз уж они тебе так скоро светят. — Расскажешь девятнадцатого числа. — Я запомню, Ому, — кажется, даже глазами стреляет, — Та-ак, теперь мы должны посмотреть друг другу в глаза. Сколько же там.. Четыре минуты, кажется? — вглядывается в собеседника повнимательнее. — Это как-то нездорово.. — Нездорово, да, — слегка покачивает головой, но всё равно не отрывает от неё взгляда, — Но у тебя на правом глазу есть небольшое коричневое пятнышко на белке, поэтому я стараюсь фокусироваться на нём. — Приятно слышать..       Очень странно подлавливает себя на мысли, что глаза у Дазая какие-то особенные. Потому что в глазах Достоевского всегда хотелось утонуть. Лишь бы поскорее накрыло этаким течением и затащило на глубину. А с Осаму не так. Иначе. Быть может, даже диаметрально противоположно. Его глаза хочется рассматривать. Вглядываться в них. И каждый раз находить нечто новое, чего не было замечено Донцовой ранее. И так раз за разом. Хоть и взгляд у него никак не ангельский. Но сама Даша находит его живее, чем у всех остальных. И лучше. Намного лучше, чем у кого бы то ни было. — Как ощущения? — спрашивает Дазай по истечению времени. — Я лично не чувствую, что влюблён в тебя. — Ты стал чуть привлекательнее в моих глазах, — вдруг морщится и теребит пальцами шею, — А, нет. Показалось. — Как и ожидалось, собственно. — Ну, зато мы и впрямь стали ближе, наверное..

***

      Вечер проходит, как обычно. Чуть жалеет, что Осаму всё-таки ушёл. Но ничего. Сегодняшний день и так лучше, чем большинство других. Пускай Даша и во все эти глупости и близко не верит. Вдруг слышит ещё один звонок в дверь. От непонимания вздёргивает бровь, но всё равно идёт к прихожей. Ни черта не видит в глазок, отчего приходится приоткрыть дверь. Подолгу глядит на пол. Цветы. Букет лютиков. Кажется, нарванных, но всё же. И слегка кривоватое подобие торта. Значит, сами готовили.       Поднимает записку, что лежит рядом. Ещё не вчитывается в написанное в ней, а уже смеётся. Потому что всё понимает. И без всяких письменных разъяснений знает, кто отправитель сего подарка. Но, улыбаясь, всё равно решается прочесть то, о чём и сама отлично догадывается:

«Уточнения от кого именно получить букет не было, поэтому..

С днём рождения, Дон-дон..»