По ту сторону тьмы

      В момент всё становится непонятным. Странным. Неестественным. Будто бы выдернули сердце. А в грудной клетке теперь сияет дырень, через которую так болезненно сочится тупой и грубый воздух. Снова отняли нечто важное. Что-то такое, отчего Даша действительно могла чувствовать себя хоть сколько-то нормальной, если так вообще уместно говорить в её случае. И забрали столь невыносимо глупо. Отчего из раза в раз хочется дёргать себя за волосы и расчёсывать шею, дабы убедиться, что это, правда, не сон. Только ни одно подтверждении в бодрствовании не радует ни на йоту.       Кошмарно плохо. Только вот плакать по-прежнему никак не хочется. Ни единого всхлипа. Лишь временами проскальзывает какой-нибудь короткий крик, за который самой же становится стыдно и от которого хочется всё больше уткнуться в подушку. Злость. На Осаму. Зачем он только вообще всё это вспомнил. А если так уж и вышло, то на кой чёрт нужно было вообще заводить разговор. Чтобы что? Добавить между ними непреодолимую пропасть. И неужели нельзя было промолчать. Как Даша. Абсолютно всё это время. Брала и глотала. Хотя хуже ей. И помнила все годы о случившемся тоже она одна. А он что? Несчастнее неё и не может выдержать? Звучит как чушь.       И та его реакция. Просто игра хорошего актёра, и не более. Нет. Даша ни при каких обстоятельствах не поверит, что ему жаль. Действительно жаль. Искренне жаль. Ведь как может испытывать сожаление человек, который до недавнего времени и близко не держал в памяти все те ужасы? Вот и сама она не знает. И извинения. Ей они тоже не нужны. Зачем вообще все эти долгие распинания, которые для неё мало что будут значить? Они в любом случае ничего поправить не смогут. И сама она тоже простить его не сможет. Ни за что и никогда. К плохим людям Донцова никогда не возвращается. И отходить от собственных принципов не намерена.       Никакие дела не идут в голову даже близко. Отчего Даша только меняет «локации» в своей квартире. Часами валяется на полу, временами даже успевая задремать на нём, а затем проснуться с невыносимой тяжестью на душе. Балкон, до которого она всегда идёт, пошатываясь, дабы закурить очередные сигареты. И на кухне глушит кофе чуть ли не литрами, лишь бы отвлечься. Кажется, даже уже перестала мыть посуду. Всё равно толку ноль. И время только тратится. Неприятно.       Иногда бросает взгляд на кружку, из которой пьёт столь едкий напиток. Опять она. Та самая. С обезьянками. В черепной коробке что-то щёлкает. Опять эти чёртовы обезьянки. Сразу вспоминается то множество разговоров, за которыми приходит и понимание. Жить без звонков Дазая действительно странно. Без всех этих глупостей. Чуши, которую она сама не знает, почему именно, любит слушать. Множество подколов, которые стали уже чем-то по-странному родным. Самого общения, в принципе. Того самого, которое уже навряд ли когда-нибудь будет прежним. И если будет ли вообще.       Глупости. Несусветные и неимоверные. Глупо было полагать, что из этого, правда, выйдет что-то, хоть сколько-то нормальное. Это случилось бы при любом раскладе. Всё равно однажды бы сорвалась или не выдержала. Да и сама Даша. Тоже идиотка. Повелась на такую дурацкую и абсолютно абсурдную мысль. Взять и додуматься сблизиться с тем, кто сам же сотворил с тобой столь отвратительные вещи, так потом ещё и не помнил о содеянном. Довериться ему. И для чего, собственно? Чтобы у него появились новые точки, на которые можно надавить, а её саму взять и прижать, да посильнее? Ну, точно дура. Невозможная.       Голова в который раз кипит от мыслей. Как же это всё глупо. Бессмысленно. Нелепо. И самому Осаму она верить тоже не станет. Ни черта он не исправился. Просто лицемерие от того, у кого руки по локоть в крови. Напридумывала сама себе невесть что, и всё тут. И ни черта за эти годы не поменялось. Только один вшивый и гадкий гений сменился на другого. А суть-то осталась прежней. И сама Даша, по всей видимости, тоже. Будь всё оно неладно, мать вашу.       Рука непроизвольно тянется к телефону. И тут же её одёргивает. Ну, уж нет. Никаких звонков. Ведь простить его всё равно вряд ли когда-то выйдет. А давать ложную надежду, прекрасно зная, что однажды старые обиды в который раз могут проснуться и изо рта вылетит множество мерзких слов, которые только могут быть в её лексиконе, Даше тоже не хочется. Не по-человечески же. Слишком подло и низко. А опускаться до такого нельзя. Ни остатки совести, ни, уж тем более, собственные принципы и близко не позволят этого сделать.       Пытается нащупать сигареты. И не находит. Смотрит на пустые пачки. Значит, закончились. Придётся идти. С явной неохотой переодевается и накидывает пиджак на плечи. Наконец выходит из дома. Пару секунд слегка жмурится от яркого уличного света. Но привыкает. Всё время оглядывается и смотрит по сторонам. Прислушивается. Всё точно так же. Абсолютно всё точно так же, как и обычно. Всё, кроме неё самой.       Дальше всё происходит уже на автомате. Магазин. Первые попавшиеся ей под руку сигареты. Несколько вдохов с выдохами. Зажигалка в руках. Чирканье. Огонёк, следующий за ним. И сам процесс. Наконец-таки закуривает. Только тревога всё равно не девается ровным счётом никуда. Разве что, отходит на второй план. Не более того. Отчего лишь медленно шагает в совершенно случайном направлении, идя наобум, пока не доходит до моста. Того самого. Вспоминается один из самых первых их разговоров. Чёртов Осаму. Даже здесь думает о нём. А если он сейчас где-то неподалёку? Мысленно молится всем богам, лишь бы это было не так. Не хватало им ещё встретиться. Увидеть Дашу в таком паршивом состоянии. Не дай бог. — Дарья-сан! — сзади слышится чей-то звонкий детский голос, отчего Донцова тут же бросает сигарету в воду и оборачивается. — Хикэру, — мягко улыбается девочке и заодно, словно подозревая что-то неладное, мысленно подмечает, что кофта на ребёнке будто бы неестественно объёмная, — Всё хорошо? Как твои дела? — Всё замечательно! — только выдыхает от этих слов, хоть у кого-то что-то в порядке, и то славно. — Мы с папой проводим много времени в последнее время.. А ещё.. Ещё один ваш друг попросил передать вам письмо, — передают сложенную несколько раз бумажку, от чего Даша удивляется. На поведение Дазая это никак не похоже. — Спасибо.. — что-то подозревает, но всё равно берёт, попутно замечая какую-то тоску у девочки. — Всё точно в порядке? — Я скучаю по маме, хоть её уже нет с нами довольно давно.. — вдруг признаётся Хикэру. — И без друзей.. Тоже одиноко.. Ваш друг говорил, что у вас никого нет. Разве вам не бывает грустно, Дарья-сан? — Ну, для меня это, правда, не так уж и плохо. И мне самой так проще, — старается держать лицо, а необъяснимое напряжение от слов девочки почему-то возрастает, ведь сам Осаму произнести нечто подобное никак не мог, Накаджимой с Накахарой и близко не могли ни быть рядом, ни знать хоть что-то, а больше никаких «друзей» у неё и нет, — У меня были близкие мне люди когда-то, но, к сожалению, мы с ними никогда не сможем встретиться.. Уже.. Но я стараюсь двигаться дальше, ведь нельзя же вечно грустить. — А мне кажется, у вас всё будет хорошо, Дарья-сан! — Только после тебя, дорогуша, — подмигивает ей, пробуя приободрить, но какое-то дурацкое чутьё бьёт вверх, — Что происходит? — Ваш друг пообещал, что поможет мне отправиться в место, где у меня будут друзья.. А я очень хочу встретиться с ними..       Эти слова только невыносимо пугают, заставляя Дашу в экстренном режиме складывать всё происходящее, дабы хоть что-то понять и преодолеть этот идиотский ступор от сложившейся ситуации. Но кофта, слетая с пуговиц, расстёгивается раньше, чем поток мыслей преображается в нечто дельное. От увиденного захватывает дыхание, заставляя зрачки сузиться в состоянии стресса. Бомба на груди. С множеством проводов. Таймером, что вот-вот сработает. Нужно предотвратить. Помешать. Не допустить. И как можно скорее.       Срывается с места и бросается к девочке. Рыскает глазами в поисках, как бы обезвредить. Пытается разобраться во всех этих проводах в попытке что-нибудь придумать, пока в черепной коробке кружит целый рой мыслей. В том числе и таких, чтобы в случае чего быть готовой принять удар на себя одну и пойти на жертву. Ведь если и выбирать между чьими-то жизнями, то свою Даша вряд ли когда-либо выберет. Особенно в подобной ситуации.       Но всё происходит прежде. Несколько писков перед окончанием. И за эту долю секунды её кто-то оттаскивает силой. Да так, что боль отдалённо проносится по спине и плечам. Взрыв. Следит за гадкими клубами дыма и резко падает на колени. По всему телу проносится дрожь. И глаза. Видят только размытые пятна. Отчего прочитать написанное на проклятой бумажке так и не выходит. Буквы, разве что, кажутся русскими. Всё мгновенно встаёт на свои места и столь просто складывается.       Проиграла. В который раз. И Достоевский вновь вышел победителем. Ни черта и никого не смогла уберечь от этого дьявола. И смысл. Есть ли он теперь вообще хоть в чём-то? Какое значение может быть хоть в чём-то, если Даша настолько слаба и беспомощна? Если у неё снова не получилось спасти чью-то жизнь от его когтей? Если она снова не смогла ничего сделать и помешать этому?       Чувствует, как кто-то осторожно и с некоторой мягкостью касается её плеч. Будто бы в волнении и желании успокоить. Медленно поворачивает голову. Осаму. С невозможно взволнованным взглядом и таким, за которым наверняка последует какой-нибудь глупый вопрос, в порядке ли она сама. Вдруг Дашу резко прошибает. Бьёт в самую голову. Да так, что глаза заливаются злостью. Это он её оттащил. Взял и помешал. Не дал помочь. Спасти. А она могла. Могла же. А Дазай? А что он, собственно? Почему-то посчитал, что может решать за неё, хотя сама Донцова и близко такого не просила. Сдерживаться больше не выйдет. — Зачем ты это сделал? — спрашивает, будто бы находясь в этаком бреду, а в голосе читается тихая ненависть. — Зачем ты это сделал, Осаму.. — А надо было смотреть, чтобы тебя тоже подорвало? — в его голосе чувствуется некоторая твёрдость, которую он мягко пытается сбавить. — Невозможно спасать всех, Дон-дон. Однажды тебя это уничтожит, и.. — Ты не понимаешь.. — медленно мотает черепной коробкой. — Ты ни черта не понимаешь.. — От твоей жертвы не стало бы легче никому.. — давит тем, чего сама Даша слышать никак не хочет. — Ты ей помочь не могла. И вы бы обе погибли. А для тебя.. — Да откуда ты знаешь, что для меня было бы лучше?! — догадывается, что именно ей хотят сказать, и срывается напрочь. — Может, я бы этого хотела.. И тогда.. Тогда бы.. — И что бы это дало? Кому бы от этого стало проще? — Мне.. Мне бы стало, — на пару секунд опять переходит на шёпот, — Почему ты вообще решаешь за меня.. И всё время портишь мне жизнь.. Ты эгоист.. Ты такой эгоист, Осаму! Я просто пытаюсь.. — Избавиться от постоянного чувства вины, потому что помочь себе ты не можешь? — кажется, ещё немного, и его точно ударят, но всё равно продолжает резать её без ножа правдой. — Ты бежишь от себя. Постоянно. И имя с фамилией сменила по этой же причине.       Как он может. Как он вообще может говорить нечто подобное. В особенности, когда дело касается её настоящего имени. Того самого, от которого разит кровью. Ужасом. Слезами и долгими рыданиями. Множеством шрамов и боли. Пытками и подвалом Мафии. Всем тем, в чём виноват только один Дазай. Не будь его — и ничего плохого тоже не было. Ничего бы не было. Это уж наверняка. — Да если бы не ты, то и бежать бы никуда не пришлось! — произносит это настолько резко, самой от себя никак не ожидая, что на пару секунд закрывает рот обеими руками. — Ты продолжал издеваться надо мной даже после того, как я всё рассказала. И это просто очень большое везение, что меня нашли прежде, чем я бы откинулась от всего, что ты со мной сделал, — шипит сквозь ком в горле. — Я девять лет живу с этим, пока ты до недавного времени ни разу даже не придавал случившемуся значения.. Моя семья меня буквально ненавидела.. Мои родные желали мне смерти.. Из-за тебя.. И моя жизнь тоже бы была совсем другой, не будь там тебя.. И поэтому если ты считаешь уместным обвинять меня в том, как именно я справляюсь с одной из самых жутких вещей, которая со мной только могла случиться, то будь добр, напомни и себе любимому, что всё это происходит по твоей вине.. — хочет сказать что-то ещё, но захватывает дыхание. — Я не знаю, какой именно реакции ты от меня ожидаешь, потому что, как устроены головы у чёртовых гениев вроде вас, я понять никак не могу, но.. — То есть, я для тебя — просто утешительный приз? — перебивает её и скрещивает руки на груди. — Что? — в непонимании нервно усмехается. — Что за чушь ты несёшь? — Между мной и Достоевским, ты выбрала меня только потому, что в настоящем времени я не делал тебе чего-то плохого, — слова Дазая будто бы выбивают землю у неё из-под ног, — Не произойди этого, ты бы никуда и близко уходить не стала. Тебя всё устраивало. Абсолютно. — Остановись, — произносит это с некоторой резкостью, но как будто бы молит, — Я тебя умоляю, остановись.. Ты понятия не имеешь, через что мне пришлось проходить последние два года.. И поверь, если я начну говорить, то этот список тебе не понравится. — Ты могла уйти от него ещё давно, и никто бы тебе помешать не мог, — с каждым словом хочется всё больше крикнуть, какая это глупость и неправда, — И весь этот последний месяц. Был бы он вообще возможен, если бы четыре года назад у вас всё вышло? — Знаешь, а я понимаю, почему твой друг тебя не послушал и пошёл на смерть, — видит, как Осаму меняется в лице чуть ли не моментально, но напору не сбавляет, — Потому что он всё знал. И хотел, как можно скорее, отделаться от того, кто готов тешить своё эго буквально всеми методами, плевав на их суть, и для кого в жизни нет буквально ничего дорогого или хоть сколько-то значимого. Только в лицо сказать этого не смог. Потому что был мягок. — Прекрати это, — проговаривает тихо и твёрдо. — Твой друг подох абсолютно зря, как самая последняя собака, — чувствует, что теперь и её собеседник еле держится на своих двоих, — Ты ведь ни черта не поменялся. Просто очень хорошо лицемеришь, не более. И за произошедшее девять лет назад тебе тоже нихера не жаль. И моего прощения такой больной ублюдок, как ты, не добьётся буквально никогда. — Больше не зови меня своим другом, — единственное, на что хватает сил произнести, — Видимо, мы оба в чём-то ошиблись. — Я до последнего хотела верить и надеялась, что вы с Федей, правда, разные, — болезненно жмёт плечами, — Но, похоже, сильно ошиблась. Все гении действительно одинаковые, — ощущает, что рванное дыхание вновь возвращается, — Ты мне — никто. И я тебе — тоже незаботливая подружка, — оборачивается и убегает напрочь, не вслушиваясь, что именно кричат ей вслед.

***

— Почему нельзя перехватить и забрать её прямо сейчас? — не понимает Цветаева. — Всё ведь уже случилось. — Потому что Дарья должна прийти сама, — улыбается Достоевский, — Уязвима она всегда, а вот разбита — нет. Дадим ей осознать всю свою сломленность. Много времени на это не уйдёт, я обещаю..