По ту сторону тьмы

      Очередная попытка разлепить глаза. Всё гудит. И по всей квартире разит запах спирта. Пустые бутылки, что раньше были коллекцией дорогого алкоголя, что Даша столько времени собирала. Кружки. Грязные. Кажется, от очередного вина. Постепенно перестаёт трогать всякую посуду и пьёт прям так, с горла. И почти не просыхает же. Закидывает в злости и котором пьяном угаре очередную бутылку куда подальше, что бьётся вдребезги на множество осколков.       Но голова всё ещё кипит. Почему-то. И никакое количество спирта в организме это дело не поправляет даже на йоту. Только обжигает глотку. И, кажется, пару раз заставило Донцову вырвать. Слишком много мыслей. О ней самой. Об Осаму. Об их последнем разговоре, что ни язык, ни разум никак не хочет называть ссорой. И неясно, в чём именно причина такого поведения. То ли это нечто большее, чем просто «ссора», и, соответственно, признавать это никак не хочется? Или, быть может, дело всё-таки в том, что в глубине души слишком сильно въедается желание верить, что это не является чем-то столь масштабным, что способно разрушить, что было до? И совсем скоро кто-то из них поймёт, что совершенно не прав, и прибежит извиняться первым. Вот, ещё немного. И всё точно встанет на свои места. Обязательно.       Только ничего, как на зло, и близко не меняется. Что и вынуждает Дашу злиться ещё сильнее. Бить кулаками по стенам в который раз то ли в припадке, то ли в истерике. Стирать костяшки до крови. Скатываться по стенке вниз. Рухнуть на пол. Так глупо пялиться в потолок. И, кажется, даже рыдать, захлёбываясь в слезах, из-за которых перед глазами временами уже появляется пелена. Мерзко и гадко. Так ещё и из-за чего именно? Из-за какого-то там человека? Даже звучит жалко. Впрочем, как и она сама.       Дура. Невозможная дура. Такая невыносимая и непросветная. Ещё и тупее всех на свете, вместе взятых. Причём, буквально. Сколько раз ей раньше вообще успевали сказать, что в людях она разбирается из рук вон плохо? Что быстро привязывается к тем, кто проявляет к ней доброту и заботу? Определённо больше, чем самой Даше того бы хотелось. И спустя четыре года. Четыре чёртовых года, что она пыталась измениться, убивая в себе абсолютно всякую способность привязываться к кому-то ещё, дабы больше ничего плохого, что разрушит её окончательно, не могло случиться. Ровным счётом, мало что изменилось. Снова доверилась. Хоть и знала. Знала буквально всё. Чем именно это закончится. Но всё равно повелась. Ну, точно идиотка. Сумасбродная и гадкая.       Лучше бы ничего этого не было. Лучше бы никогда не встречала Дазая вновь, в принципе. Не начала бы меняться и так стремительно преображаться. Лучше бы не срывалась из России так глупо. Ещё и додумалась, куда именно. В самое пекло. Сидела бы в той гадкой коморке и продолжала пить, иногда прерываясь на сигареты. Всё равно разницы никакой нет, где именно она это делает. А так хоть безопасно. Никто бы и близко не тронул. Потому что никому и не нужна. Лучше бы тогда не смирилась и достала обычный пистолет, против которого у неё не было бы ни единого шанса. И сейчас ничего бы не чувствовала. Лучше бы четыре года назад её всё-таки убили, а не плюнули, посчитав, что жить ей осталось не так уж и много. А, значит, и с собственной смертью тоже сможет справиться. Только вот не справилась. Спустя столько лет. По-прежнему не справляется.       На секунду задумывается о мобильнике. Видимо, куда-то закинула. Впрочем, как и всегда, собственно. Лишь бы не наворотить каких-нибудь глупостей на пьяную голову, о которых она потом наверняка будет. Отчего во время абсолютно всех пьянок запихивает телефон куда подальше, чтобы уж точно найти его было невозможной задачей. И звонить. Тоже никому не станет. Ни при каких обстоятельствах. У неё, в конце-концов, сохранилась хоть капля уважения к самой себе, которую никто отнять не сможет. Никто и никогда.       Но зато под рукой всегда остаётся фотография. Та самая, где ещё всё хорошо. Никакие старые душевные раны не вскрыты навзничь. И наговорить самых последних гадостей никто не успел. Почему-то таскает её повсюду. Смотрит на неё сквозь слёзы, захлёбываясь от кома в горле. Надрывает голос в которой истерике. Будто бы в желании быть услышанной и высказать всё это Осаму в лицо. Но не может. Ведь так она станет уязвимой. А позволять такую роскошь Даша себе никак не станет. — Почему.. Почему ты вообще решил это сделать.. — в который раз испепеляет снимок взглядом. — Я же.. Я же ведь.. Просто хотела побыть нормальной.. А ты.. На кой хер было всё портить?! — срывается на крик. — Почему ты такой эгоист?! Почему? Решил давить меня до конца, да? Прямо как и.. — не договаривает вслух, но от одной мысли начинает потряхивать. — Тоже считаешь меня сумасбродной идиоткой, да? Но тогда зачем.. Зачем ты вообще пытался из себя что-то строить?! И я.. Неужели я, правда, настолько дура, да.. — в горле встаёт настолько странный и тяжёлый ком, что становится трудно дышать. — Взяла и поверила, что ты поменялся.. Ещё и из-за чего.. Наговорил пару слов и решил, что стал хорошим?!       Постепенно голову заполоняет странное осознание. А ведь те встречи. Ещё тогда, в Крысах. Постепенно пробуждали в ней что-то, будто бы совершенно неизвестное в последние годы, и вместе с тем такое, что когда-то, быть может, действительно и существовало, но под грузом боли было беспощадно забыто. А Дазай напоминал. Постепенно приводил её в чувства, словно стараясь вернуть к тому самому темпу жизни, о котором сама Даша и думать-то перестала. Заставлял чувствовать. Смеяться и заливаться самой искренней улыбкой. Быть откровенной. Самой собой. Той, кого она всеми своими силами пыталась прятать, куда поглубже, боясь, что такое вызовет отторжение. Только вот Осаму это почему-то нравилось. И до сих пор не до конца понятно, почему именно. Непонятно, но успокаивающе. Так, словно дают опору. Настолько крепкую, что и падать-то будет нестрашно.       Дазай заботился и помогал. Оберегал. Так искренне и неподдельно. И эти его странные выходки, что порой были направлены никак не то, как казалось ранее, чтобы разозлить Дашу ещё сильнее, а наоборот. Совсем наоборот. Подтолкнуть её к чему-то такому, отчего действительно станет легче. И ещё удивительнее, что оно и впрямь срабатывало. Совершенно непонятно, как именно, но срабатывало. — Но ты же.. Сам надо мной издевался! — мозг в который раз по-новому кругу начинает прокручивать старые раны. — И тебе нравилось.. Смотреть на мои страдания.. Как я рыдаю.. Боюсь тебя.. Унижаюсь.. Тебе же всё это нравилось, придурок, да?! — чувствует, как от криков голос начинает сипеть. — Тогда почему.. Почему сейчас тебя трясёт.. Ты же не можешь.. Такой ублюдок, как ты, чувствовать вину не может.. И сожалеть тоже.. — с накатывающей злостью бьёт рукой о пол. — Какого чёрта ты вообще хочешь?! Чтобы я тебя простила?! Снова повелась.. Доверилась.. А потом ты бы вновь мною воспользовался?! Просто потому что гении вроде тебя по-другому не умеют?! И ты такой же, да?! Да что с тобой тогда не так, Осаму?! — закидывает очередную опустошенную бутылку в стену, после чуть пугаясь звука битого стекла. — Да пошёл ты к чёрту, понял?!       Хочется провалиться в сон. Но вместо этого, сама не помня, как именно, шатается и поднимается на ноги, словно на этаком автопилоте. Не знает, зачем, но складывает и запихивает фотографию в какой-то карман. Накидывает, кажется, первый попавшейся пиджак. Кое-как завязывает галстук. Ключи не берёт. Чуть было не оставляет дверь открытой на распашку. Случайно захлопывает её со всей дури. И идёт. Не имея никаких особых мыслей в голове, но идёт.       Пытается прокрутить время в голове. Три часа ночи, кажется. Только теперь от этого факта Даше, в принципе, безразлично. Главное — держать путь вперёд. А остальное — не столь уже важно. Время от времени шатает так сильно, приходится искать опору, лишь бы идти дальше. Хоть и держаться выходит не всегда успешно. Отчего несколько раз и падает, собственно. Подолгу сидит на асфальте и потирает точки неудачного столкновения с землёй. Однако всегда встаёт. Хоть и непонятно как.       Доходит, кажется, до очередного моста. Осознаёт данную глупость, держась за перила. Вот чёрт. Настолько идиотское совпадение. Как можно быстрее, старается перестать думать. Попытка посмотреть на воду или звёзды. И успешно провальная. Бьёт кулаком со злости. И чувствует чьё-то присутствие. Выдыхает с явным раздражением. Ведь вся злость берёт и глушит всякую тревогу с чувствами особой западни. — Дарья Аркадьевна.. — слышит какой-то знакомый голос. — Вернитесь, Дарья Аркадьевна.. — Блять, только идиотов вроде вас не хватало, — вздыхает с некоторой агрессией при виде Асадова, — Я сейчас очень злая и судьбу испытывать не рекомендую.. Вы-стре-лю.. — Но Фёдор вас ж-ждёт, и.. — с каждым словом начинает дрожать всё больше. — Вы нам нужны. Возвращайтесь. Пожалуйста.. — На-хер.. — покачивается из стороны в сторону. — Сходи. Пожалуйста. Нахер.       Поднимает на него взгляд. Какие-то странные искры в его глазах. Мгновенная вспышка. Ослепляющая. Заставляет почти сразу же упасть и потерять сознание. Последующее пробуждение сопровождается непонятной тяжестью. Чешет затылок, пытаясь сориентироваться в пространстве. Всё на том же месте. Только ощущения какие-то неестественные. Туман в голове. Неизвестная пустота. Пробует подняться на ноги и смотрит на воду, ловя отражение своих розовых глаз, что почему-то никак не напрягают.       Странные мысли. Фёдор. Её ждут. Вернуться. Чувства. Почему-то вернулись. Значит, и к Достоевскому нужно вернуться. Как можно скорее. Ведь как можно сопротивляться тому, что говорит, кажется, сердце? Только вот что-то странное. Вместе с теплом появляется и желание разгрызть себе вены вдребезги. Словно всё это воссоединение — наижутчайшая ошибка, допускать которую никак нельзя и от которой обязательно будет кошмарно плохо. И тут же мотает головой, отгоняя все эти «глупые мысли». Чушь и вздор. Просто боится встречи, не более. Она же поступила так гадко. Ушла от него столь мерзко и подло. Ещё и куда. И получается, что сам он был прав — ей и впрямь нет нигде места, кроме как рядом с ним. Значит, Даша будет рядом. Обязана быть. Другого выбора, ведь, и быть не может. Особенно, если таковой является самым лучшим для неё.       Сама не помнит, как именно, но доходит до нужного места. Несколько минут молчит и опускает глаза вниз. Какая же она дура, что решила сбежать. Здесь же лучше. Рядом с ним всегда лучше. И уходить отсюда Донцова никак не смеет. Отчего и кидается со столь болезненными объятиями ему на плечи. Вся дрожит. Что-то бормочет, что пока разобрать не выходит. Всхлипывает. Больше не уйдёт. Никогда-никогда. — Что-то произошло, душа моя? — спрашивает Фёдор, касаясь её волос. — Я хочу вернуться.. — вжимается в него ещё сильнее. — Прости.. Прости меня! Я-я сделала тебе столько зла.. Пока ты.. Т-ты.. Только ты меня понимал! И-и.. И любил.. Пожалуйста.. Скажи.. Я-я.. Я так сильно ошиблась.. И некуда идти.. — судорожно что-то нащупывает в кармане пиджака, находя там флэшку. — В-вот.. Держи.. Я готова помогать.. И делать.. Всё делать ради тебя.. Т-только.. Только.. — Вот как, — вытирает слёзы с её лица, — Душа моя, я бы очень хотел, чтобы всё было, как раньше.. — медленно качает головой. — Ты столько раз предавала моё доверие и бросала меня, хотя я всегда относился к тебе с нежностью и любовью. — Т-такого больше не будет! — выпаливает Даша. — Я обещаю! — Я бы очень хотел в это верить, но мне нужны доказательства, — обвивает руками её тонкую шею, — И как бы мне не было больно, я, правда, постараюсь дать тебе ещё один шанс. Но только в том случае, если ты будешь следовать каждому моему слову и указанию. И надеюсь, ты, правда, не станешь подводить меня. — Я согласна.. — кивает головой, цепляясь в Достоевского всё сильнее. — Я так скучала.. М-мы.. Можем ли мы быть вместе? — Конечно, душа моя, — касается губ Донцовой в поцелуе, — У тебя очень измотанный вид, что крайне неудивительно, учитывая, как долго тебя обманывали и пытались использовать в своих целях, будоража твою светлую и невинную голову абсурдными. — Я-я.. Просто хочу помогать и-и.. Быть н-нужной и любимой.. — И ты будешь, — нежно дотрагивается до её подбородка, — Но для начала, Дарья, избавься от этого непотребства, — указывает на пиджак с галстуком, — Твоя любовь к костюмам напоминает мне о тех ужасных временах, когда ты предавала меня, и режет меня без ножа, любимая. Я же могу рассчитывать, что ради меня ты способна измениться в лучшую сторону?       Какое-то странное и тревожащее чувство в груди. Что-то столь невыносимо колит. А отголоски разума начинают прокручивать воспоминания. Первые дни на свободе. Та самая вылазка в торговый центр. Множество смеха. Такая искренняя улыбка. Осаму, что предлагает что-то поменять. Его прикосновения. Как касается её волос, убирая несколько совсем непослушных и неподатливых светлых прядей с лица. И протягивает пиджак. Тот же, что и сейчас. Тот самый, от которого требуют отказаться с такой лёгкостью. И будто бы отказаться от самой себя в том числе. — Х-хорошо, — снимает с себя неугодную одежду и скидывает её куда подальше, — Я не стану тебя подводить. — Твои слова будоражат моё сердце, душа моя, — ещё одно касание, что почему-то кажется невыносимо грубым, — Но для начала тебе следует отдохнуть. Тем более, что тебя наверняка мучает усталость и боль в голове. — Д-да, — медленно кивает черепной коробкой перед тем, как направиться в нужную комнату, — Спасибо..       Со всей дури плюхается на кровать. Подолгу ворочается из стороны в сторону. Странные ощущения. Будто бы даже совсем гадкие. Едкие и неправильные. Невозможно паршиво на душе. Пробует выдохнуть. Это просто сильная усталость. Может быть, последствия алкоголя. И наутро ей станет легче. Обязательно. И желание измучить себя окончательно тоже пропадёт. Тем более, к чему ему вообще быть? Если Даша наконец дома. Там, где и должна быть. Только дом, на удивление, почему-то совсем противный и чужой. Селящий неизведанную тоску. Впрочем, как и всегда.