По ту сторону тьмы

      Какой-то странный и неестественный провал в сон. Впрочем, не сказать, что после последнего возвращения в стены привычной квартиры эти ночные погружения чем-то друг от друга отличались. Разве что, истерики перед всем этим процессом исчезли. Только тупое отключение сознания. Ничего более.       Которые кошмары. Правда, что-то с ними не так. Ничего едкого или склизкого, что могло бы напомнить о столь невыносимой связи. И та весенняя ночь четырёхлетней давности. Самая жуткая из всех, что только были в её жизни. Тоже не она. Лишь пугающая темнота, в которой, словно этакое пятно, прослеживается чья-то окровавленная фигура. Вся истерзанная и измученная. Без сознания и надежды, что в него, в общем-то, придут. Резкие и короткие лучи некоторого света, что наконец освещают чересчур знакомы кудри, схожие с каштаном по цвету и перемешанным с чем-то алым, что пронзает всякую душу и сердце.       Несколько пронзительных вскриков. Только уже её собственных. Перехватывает всякое дыхание, что теперь становится рванным и сбивчивым и почти что заставляет хрипеть и вместе с этим жадно глотать свежий воздух. По некоторой старой привычке, о которой сама она и думать-то уже забыла, на автомате поджимает к грудной клетке колени. И тут же скулит. Потому что в ногах раздаётся чудовищная боль почти что от любого резкого движения.       Проснулась. Кажется, правда, проснулась. Но прийти в себя всё равно не выходит. В поисках телефона рука нервно бегает сначала по простыне, а затем и по полу. Пока набирает знакомый номер и слушает по-дурацки длинные гудки, голову неожиданно посещает странная мысль, от которой становится исключительно хуже, заставляя тело трястись. Даша так на кошмары не реагирует. Уже давно. Даже не так. Слишком давно. Тогда что с ней стряслось? Она поломалась? Что опять в глубине души надломилось столь резво и стремительно, что дурные сны вызывают эту гадкую и чудовищную реакцию, что вынуждает чувствовать себя до ужаса слабой и беспомощной?       Чушь. Просто самая настоящая чушь и белиберда. Всё то, что недавно произошло, не могло так повлиять на неё. Это не конец света, чёрт возьми. Это не хуже, чем было тогда. Значит, и все эти чувства не столь значительны. Тем более, она же сама сказала, что с ней всё в порядке и она в норме. А Даша не врёт. И не даёт пустых обещаний в том числе. Значит, и тут отказаться от своих слов тоже не может. И не станет. Без единого исключения.       Впрочем, сейчас всё это совсем неважно и, в общем-то, лишено хоть какого-то достойного смысла. Ей не отвечают. И это важнее. Гораздо волнительнее и важнее всего остального. Вместе со страхом, что мгновенно запечатляет самые жуткие картины, черепная коробка прокручивает и кое-что ещё. Что именно сама Даша наделала всеми своими действиями. Взяла и дала понять, что Осаму ей не безразличен. Дорог и важен. Что они, как минимум, друзья, чёрт возьми. И полбеды было бы, будь дело в действительно безобидных окружающих. Но ведь и Достоевский это тоже понял. И выходит, она со столь тонкой простотой взяла и подарила этому монстру действительно рабочую нить её души, за которую можно так легко потянуть. Быть может, даже с некоторым успехом. Ну, точно идиотка.       Которое смещение мыслей. Попытка вскочить с кровати, что почти заканчивается падением из-за ослабевших ног. Раздражается ещё сильнее. Как она вообще, пускай даже под действием чужой способности, могла повестись на нечто подобное, сделавшее её калекой, во второй раз? И времени. Времени у неё нет. На долгое восстановление, что займёт не меньше года уж точно. Ей нужно быть в норме сейчас. Без этих невыносимых приступов боли и невозможности ходить самостоятельно. Без этой идиотской трости, в конце концов. Нужно прорваться. Быть в норме уже сейчас. Взять себя в руки, чёрт возьми.       Но когда тревога заполоняет её голову всю целиком, вся боль уходит куда-то в даль. И часть разумных мыслей в том числе. На некотором адреналине забывает про необходимую трость напрочь. И одежда. Выбегает из квартиры в том же, в чём и спала. Повезло, что на пару секунд в черепной коробке что-то всё-таки щёлкнуло, отчего хоть какая-то первая попавшаяся под руку в прихожей обувь была почти что каким-то чудом одета.       И сам выход на улицу. Тоже теперь чувствуется отнюдь иначе. Вызывает страх. Панику, заставляющую замирать на месте время от времени. Её поймают. Схватят. Убьют. Уже где-то рядом. За ней следят. Точно следят. Несмотря на все её попытки. Чувства безопасности не возникает. Только боязнь с паранойей. Боязнь самого Фёдора. Та самая, от которой Даша столь долго избавлялась. Но и зарываться куда-то вглубь, к удивлению, тоже не хочется. Уверенности и впрямь нет. Абсолютно никакой. Однако сама мысль вновь вернуться к бездействию словно ужасает в разы сильнее, чем все возможные страхи. Даже если всё это закончится из ряда вон плохо.       Кое-как добирается до знакомого подъезда. По привычке поднимается по лестнице, хоть и скрипит зубами и чуть ли не рычит от которых болезненных ощущений. Ничего, стерпит. Нужный этаж. Квартира. Дверь. Почти что готова выломать последнюю грубой силой привычным размахом с ноги. Но вместо этого только стучит по дереву, пока колени подкашиваются от чудовищной боли и, по всей видимости, чересчур сильной нагрузки, к которой те явно не готовы.       Чувствует, как её ловят. Знакомые прикосновения. Руки. Тёплые и шершавые. Взгляд наверх. Осаму. Дома. Он дома. С ним всё в порядке. Вид только обеспокоенный. И попутно явно заинтересованный в объяснениях. В тех самых, с которыми у Даши всё плохо. А на неё смотрят. Продолжают смотреть. Ждать ответа, каким бы он ни был. — Плохой сон приснился, — единственное, что выдаёт Даша почти что шёпотом, пока не посмотрит на свою одежду, а голову не пронзит осознание, — Твою мать.. — То есть, плохой сон заставил тебя пробежать полгорода ночью в пижаме и без трости? — закономерно спрашивает Дазай, а затем начинает помогать Донцовой подняться и идти. — Пойдём. — Если бы ты брал трубки — ничего бы не было, — шипит она, попутно корячась от боли. — Ноги? — почти сразу догадывается обо всём. — Сильно больно? Тебе.. — Обезболивающее, — тут же его перебивает, — Если у тебя что-нибудь есть, конечно, — забирает протянутый стакан с таблетками, — Спасибо, — вглядывается в шатена повнимательнее, — Ты же всё-таки куда-то бегал, да? — Подловила, — протягивает ей фотографию, — Ты, видимо, выронила её.       Фотография. Та самая. Их единственная общая фотография. Та, которую Даша так спонтанно забрала. На которую столько времени глядела. Которая вернула ей прежнее сознание, чёрт возьми. Она здесь. Её нашли. Даже не так. Специально пошли в то здание. Обыскивали и искали. Потому что понимают. Даше это важно. До невозможного ценно. И это уважают и принимают. С этим считаются, чёрт возьми. А это ещё важнее. Чего бы то ни было. — Спасибо.. — продолжает внимательно рассматривать снимок, будто бы не знает его чуть ли не досконально. — Я так затёрла её за ту неделю.. — Зачем ты вообще потащилась с ней? — Не знаю, — качает головой из стороны в сторону, — Я её случайно захватила в ту ночь, когда.. — чувствует поперёк горла ком. — Ну, тогда.. — Ты можешь не продолжать, — тонких и холодных плеч мягко касаются, — А раны.. Те, которые.. — От пистолета и ножа? — сглатывает, когда чувствует очередные болезненные ощущения в груди. — Регенерация плохо подействовала, видимо.. Заживают, конечно.. Но ноют, сволочи.. — крепко прикусывает губу в потоке очередных мыслей. — Я могу остаться у тебя?       Удивляется услышанному. Это на неё не похоже. Попросила остаться. Сама. И даже ни разу не поспорила. Не попыталась возразить. И в её взгляде что-то не так. Некоторый страх. Такой, что явно пытается сковать. И, быть может, в какой-то мере у него действительно выходит это делать. Ведь и произносит же. С неким ужасом. Даже с дрожью, что наверняка сопровождается мыслью, о которой сам Осаму ещё не в курсе.       Её поломали. Всё-таки поломали. Даже если и не до конца. Но надломить уж точно сумели. Заставили бояться. Сомневаться в собственных силах и уверенности. И прийти в норму. Сама по себе. Без чьей-то помощи и необходимого разговора У Даши тоже никак не выйдет. Значит, придётся тормошить. Даже если и не с первого раза. — Скажи честно — ты его боишься? — от этого взгляда Дазая приходится только лишний раз напрячься. — Немного? — Даша говорит сквозь зубы. — Какая разница-то? Тем более, ты же сам хотел, чтобы я была осторожнее и сидела в безопасности. Вот я и следую твоим словам, — нервно трясёт головой, срываясь на болезненную усмешку, — В чём тогда проблема, Осаму? — В том, что это не ты, Дон-дон.       Эти слова злят ещё сильнее. Не она. Действительно не она. Не та она, которой она была весь последний месяц. А вновь что-то уязвимое и слабое. Такое, чего от неё как раз таки и добавились. Нечто очень удобное и податливое. Такое, у чего практически не будет сил ни на какое сопротивление. Ведь о каком противостоянии вообще может идти речь, когда страх перекрывает абсолютно любые иные желания? — А кто? — хмыкает с явным раздражением. — Ты же хотел узнать обо мне больше. Я такая, да. Я была такой раньше. Тебя уже не устраивает и это тоже? — по привычке хочет стукнуть ногой, но сдерживается из-за подступающей боли. — Кто мне совсем недавно говорил, что я — это всё ещё я? Или что-то поменялось? — непроизвольные смешки начинают раздаваться вновь. — Я буду в норме. Обещаю. — Тогда расскажи. — Чего? — Выговорись. Хоть раз. — А в этом есть смысл? — водит пальцами по лодыжке, которую после сжимает ими, и тут же жалеет о содеянном. — Всё уже случилось. Федя — конченный ублюдок, мои друзья погибли ужаснейшей и, что ещё хуже, несправедливой смертью по моей вине, а я — дура. Причём последняя, — резко поднимает черепную коробку, протяжно вздыхая, — Ничего из этого не поменяется. Вне зависимости от того, ограничусь ли я коротким рассказом или вывалю абсолютно всё. — Когда мы поссорились, ты сказала, что я даже близко не мог представить, через что тебе приходилось проходить последние два года, — вспоминает с несколько серьёзными и глухими нотами в голосе, — Так вот, я хочу это знать. Расскажи, — вновь о чём-призадумывается, —Раньше ты постоянно сдерживалась, потому что рядом был Фёдор. Сейчас его нет, и мы оба понимаем, что ты к нему не вернёшься ни при каких обстоятельствах. Затем ты снова терпела, потому что боялась моей реакции. А мы недавно вроде как оба решили, что проблем с этим более нет. У тебя больше нет ни одного условия, которое препятствовало бы этому разговору. — А мне он нужен, по-твоему? — Более чем. Ты весь месяц невольно заводила разговоры о ваших с ним отношениях. Для тебя это важно. — Ты, правда, думаешь, что после всего произошедшего за последнюю неделю я захочу вспоминать хоть что-то об этой гадине? — прокашливается несколько раз. — Будь возможность не помнить ничего из этой хери — быть может, я бы действительно ей воспользовалась. — Дон-дон, ты же пом.. — Да знаю я. Зна-аю, — очередной долгий выдох, за которым следует лишь жест пистолета пальцами, поднесёнными к вискам, — Ни к чему хорошему это не приводит. Ни разу не привело. Ни-ко-го.       Всю квартиру вновь переполняет тишина. Какая-то долгая и пронзительная. Но при этом и будто бы какая-то иная. Странное и ничем необъяснимое спокойствие. Словно мир и впрямь рушится, но не так. Не здесь. Потому что здесь она не одна. Потому что здесь чувствуется дом. Хоть и слегка неправильный. Дом ведь не здесь. Дом остался четыре года назад за тысячи километров отсюда. С людьми, которые исчезли навсегда. И такими, кого заменить никто не может. Никто, никого и никогда.       Только вот сам Дазай. Грань близости с ним. Ощущается как-то иначе. Не так, как с кем-то из них. И с трудом-то напоминает обычную дружбу. И тянет на неё мало-то. Что-то более личное. Более сокровенное. Более тёплое, чем та самая «дружба». Чувство, которого не было уже очень давно. И даже если было, то не таким. А это пугает ещё сильнее. Потому что любить у Даши выходит с большим трудом. И, в принципе. Как можно полюбить хоть кого-нибудь после всего случившегося с ней ужаса? Опять согласиться на которую глупость и утонуть в океане, всплыть с дна которого в прошлый раз вышло с большим трудом? Увольте.       Даша не любит. И полюбить никого не сможет. И её тоже. Не смогут же. Этого и в первый раз, в общем-то, не произошло. Так о какой второй попытке может идти тогда речь? Значит, нужно просто перестать думать. Пустота в голове. А все те слова — просто глупость. Попытка её запутать и сбить. Сделать уязвимой. А этого она не позволит. Вне зависимости от обстоятельств. И собственных чувств в том числе. — Тебя волнует что-то ещё? — голос Осаму неожиданно выдёргивает её чуть ли не силой из всего того потока мыслей. — Я не могу успокоиться, — жмурится и кусает губу прежде, чем с явным трудом начать подбирать слова, — Я не сплю, не ем.. Дело в Асадове, понимаешь? — Мы его остановили и поймали. Или этого недостаточно? — Меня волнует его амнезия. И обещание Феди, которое тот ему дал. — Ты действительно веришь, что Достоевский стал бы его выполнять? — Да, конечно, я не верю. Суть в другом, понимаешь? — начинает жестикулировать пальцами, с некоторой нервозностью даваясь в объяснения. — Федя просто так с балды ни о чём болтать не станет. Даже если в самой сути есть подвох, отправная точка может быть хоть сколько-то верной. И получается, раз он, в принципе, начинал разговор о возвращении Асадову памяти, вполне возможно, что с ним может сотрудничать кто-то, у кого есть доступ к этим воспоминаниям. А, следовательно, этот человек может пользоваться памятью и других людей тоже. — И? Ты отлично знаешь, что я буду против твоего участия во всём этом. — Ну, признаться честно, я тоже против него, — подолгу жмёт плечами, — Но одной я идти туда не хочу. И я.. — Ты всё равно туда пойдёшь, я знаю, — говорит всё за неё, — И отговаривать тебя тоже нет абсолютно никакого смысла, потому что ты останешься при своём. — Ты со мной или.. — С тобой, — твёрдо заканчивает Осаму, — Но не вдвоём. — Потому что в последний раз, когда мы решали что-то вдвоём, всё закончилось тем, что мы вместе сходили с ума от какой-то дури, после чего я тебя пытала не по своей воли, и нашей ссорой? — договаривает за него уже Даша. — Смысл в этом есть. Ты успокоишься, если мы позовём кого-то из мафиози? — Вполне, — ищет очередные подходящие слова, — Оставайся. Утром будем думать. — Зайдём ко мне в квартиру, — иногда постукивает пальцами в такт своему слегка монотонному голосу, — Я во всё это тоже не до конца верю, но.. Нужно найти некоторые старые вещи, которые смогут ему что-то напомнить, а нам — найти отправную точку.

***

      Всё начинает казаться непонятным и каким-то едким. Ведь помимо самого сознания вернулись и те самые воспоминания, которые Тигр так беспощадно стирал. Только теперь давят они в разы сильнее, чем прежде. И появляются новые. После пробуждения. Эта идиотская перепалка с Чуей, о которой выходит сожалеть ещё сильнее, чем о каких-либо других невзгодах, что были до.       Дурацкий перерыв. Уйма дурацких и явно в какой-то мере тех ещё обидных слов для них обоих. И возвращаться назад. В их родной дом, откуда точно никто не прогонит и где, в общем-то, не осудят. Неимоверно стыдно. В особенности перед самим Накахарой. Смотреть в глубокие глаза которого будет той ещё задачей. Потому что стыдно. Потому что знает, что не прав. Облажался. Наделал глупостей. И во всех этих действиях проблема исключительно в нём. Потому что надумал всё самостоятельно, хотя ту самую заветную помощь протягивали чуть ли не каждый час. Волновались и всячески пытались сделать хоть что-то, лишь бы Ацуши стало легче. А он взял и отказался от всего этого. Абсолютно самостоятельно. И от этого ещё хуже.       И если часть ощущений, что раньше действительно свидетельствовали о присутствии паразита, исчезли, то короткие провалы в чужие воспоминания никуда и не пропадали, в общем-то. И от них становилось ещё хуже. Ведь если их по-прежнему удаётся видеть, то, значит, и никакого освобождения от контроля не произошло. И всё может повториться. И избавиться от гадких воспоминаний всё ещё хочется, что временами походит на некоторую ломку от этакой зависимости. Но нельзя. Итог-то известен. И испытывать ни себя, ни кого-либо ещё, никак не хочется. Ровно так же, как и подвергать кого-то всему тому ужасу из-за собственного эгоизма.       Короткие проблески чужих воспоминаний. Будь они неладны. Только в этот раз от них замирает сердце. Ведь разглядеть в них выходит что-то совсем ужасное. Даша. Рядом с Достоевским. Явно не в себе. Не в своём сознании. С настолько побитым видом и пустым взглядом, которого у неё не было даже при работе в Крысах. Какая-то катастрофа. И затем — заброшенное помещение. Удар ножом и несколько выстрелов. Ввод чего-то непонятного в шею. Сама она. Почти что на грани смерти. Получается, от неё избавились. Пока его не было. Специально, чтобы Накаджима никоим образом не мог увидеть всего этого, а, следовательно, и помочь. И всё из-за собственной и совершенно дурацкой прихоти не помнить ужаса, произошедшего с ним, что из раза в раз оправдывался словами, что всем остальным от этой «жертвы» станет значительно лучше. Только вот не стало. Абсолютно никому.       Весь этот круговорот мыслей разрушает резкий звук, исходящий от телефона, от которого Ацуши всячески старается дистанцироваться. Потому что боится увидеть хоть какую-нибудь весточку от Чуи. Причём неважно какую. Будь то звонок или которое сообщение. Даже самое просто уведомление. От всего становится стыдно. А от того факта, что он сам берёт и игнорирует всё это, не находя в себе силы хотя бы на короткий ответ, если не разговор, в принципе, становится ещё хуже.       Но трубку всё равно почему-то поднимает. Особо не вглядывается в экран мобильника, отчего и не успевает вдумчиво и внятно всмотреться, кто именно решил позвонить. Несколько помехов, которые слегка режут ухо и после которых хочется сбросить вызов. Однако делать этого всё равно не спешит. И наконец голос. Такой знакомый. И тот, от которого в горле теперь тоже неожиданно встаёт ком. Отчего и выходит лишь выслушивать, что именно ему говорят. — Давай сразу пропустим ту часть с прелюдиями, где выясняется, что я жива, — где-то в глубине души от этих слов Донцовой, быть может, даже хочется слегка усмехнуться, — Федя — придурок, никто никого прибить не смог, и вообще нечего верить его воспоминаниям.. Во-от.. Ацуши, блин.. Ацуши! — Я здесь.. — подавлять некоторую усталость с опустошенностью выходит с трудом. — Что-то произошло? — Ну, нам с Ому не помешала бы ваша помощь в одном вопросе. — С кем-кем, подожди? — Да что же у вас с Накахарой так туго в этом вопросе? — теперь в её голосе чувствуется лёгкое раздражение. — С Осаму. О-са-му. И только попробуй ляпнуть какую-нибудь глупость, — ещё один вздох, — Нужно прикрыть нас, пока мы будем решать пару вопросиков, которые, скорее всего, связаны с эспером со способностью, которая позволяет влиять на человеческую память. Мы можем на вас рассчитывать?       Чуть было, не соглашается сразу. Как вдруг сам себя одёргивает. Нет, Чую в это втягивать нельзя. Тем более, у них перерыв. И если уж они оба пошли на такое, то и проблемы тоже придётся решать по отдельности. Даже если и прошлые разы с принятием решений за другого ни к чему хорошему особо и не приводили. Быть может, хоть так будет лучше. Хотя бы в этот раз. — Я буду, — наконец озвучивает свой ответ Накаджима, — Один. — Ла-адно? — с трудом подбирает слова, стараясь себя сдержать, дабы не полезть в чужую душу. — Ещё свидимся.

***

— Дарья всё-таки выжила, — будто бы подытоживает Марина, — И Накаджима. Тоже вернул себе сознание. Вы не боитесь? — Разве есть повод для волнений? — Достоевский только монотонно перебирает пальцами по очередным файлам. — Сознание Ацуши всё ещё открыто для меня. А Дарья.. Признаюсь честно, сам факт её выживания в какой-то степени и впрямь удивителен. У неё не должно было остаться сил, чтобы доползти до противоядия и вколоть себе его содержимое. Впрочем, у нас с ней был заключён некоторый договор, по которому ей остаётся всё меньше времени. Поэтому волнения излишни. — А Асадов? Они так просто его схватили. А если они захотят.. — Даже если у кого-то из них возникнет желание докопаться до его памяти, то их в любом случае будет ожидать человек, который не даст им этого сделать. Всё идёт так, как нужно..

***

— Ты в моей квартире.. — шепчет в лёгком шоке и с некоторой усмешкой. — Обалдеть.. — Дон-дон, ты повторяешь это уже восьмой раз. — Я знаю, Ому, — выдыхает и оглядывает одну из комнат, — Достань вон те коробки, пожалуйста.       Смотри на покрытые пылью ящики из картонок. Столь знакомая надпись на русском языке. Квартал неудачников. Не видела и не слышала эти два слова так долго, что как будто бы прошла целая вечность. Кусает себя за губы и щёки, как чувствует, что глаза становятся предательски влажными. Не плакать. Не рыдать. Не сейчас. Держать себя в руках. Время же лечит. И хуже ей стать не сможет. Тем более, от какой-то там коробки. Даже если в тех самых двух словах таится что-то нечто невероятно важное и близкое сердцу.

«Значит, назовёмся кварталом неудачников..»

      Сознание мгновенно захватывают воспоминания. Точно. Даша же сама это придумала. Потому что называться обычным номером отряда казалось чем-то нудным и будто бы неправильным. Неподходящим всем им. А такого быть не должно. Они ведь — единое целое. Значит, и учитывается мнение каждого. Без единого исключения. Все должны быть услышанными. Ведь в противном случае в этом и смысла-то нет особо никакого. «Почему квартал-то? Разве не логичнее было бы назваться квартетом?»

«Потому что квартет — это кварта. А кварта — это пять, а нас шестеро. И выбрасывать кого-то нельзя..»

      И выбросила. По итогу взяла и выбросила их всех. И ради чего, собственно? Какой-то несусветной глупости, цена расплаты за которую оказалось столь неподъёмной. Даже прислушалась. Не попыталась услышать. Хоть что-то. Что-то, кроме собственного я. Ещё и столь страшной гибелью. В множестве мук. Непосильных страданий, что практически граничили с агонией. Да она же монстр. Самый настоящий. Раз с такой лёгкостью позволила обречь самых близких людей на нечто подобное. И их мысли. В те самые последние вздохи и секунды жизни. Прошли в ужасающей боли? Ненависти к ней самой? К самому факту встречи с ней, в принципе? Или нет? Или было нечто иное? Такое, на что сама Даша не сможет найти ответа буквально никогда. — Дон-дон? — смотрит на Дазая испуганными и растерянными глазами. — Ты как? — Я здесь, да.. — обращает внимание на свои трясущиеся пальцы. — Она скотчем проклеена вроде. Разрежь, пожалуйста.. — с каждым словом голос становится всё более глухим. — Если тебе несложно, конечно..       Смотрит на содержимое коробки. Вещи, которые ни разу так и не были подняты отсюда. Моток гитарных струн. Правда, совершенно бесполезных. Уже. Гитары ведь нет. И будет-то навряд ли. Набор наклеек. Две страницы. С динозаврами и акулами. Несколько скальпелей с чёрной хирургичкой. Наручные часы. Приглядывается повнимательнее. Время. То самое. Последние секунды. Серёжки в виде крестиков. Затёртые и в пыли. Пачка сигарет. Та, притронуться к которой рука так ни разу и не поднялась. Хотя содержимое в ней до сих пор имеется. Побитая записная книжка. Тоже слегка грязная. И будто бы забытая. Впрочем, как и всё здесь.       Взгляд падает на что-то, поблёскивающее в углу коробки. Приподнимает поближе. Кассетник. Даже наушники вставленными остались, кажется. Вставляет их в уши, попутно молясь, лишь бы батарейки не оказались севшими. Привычный ранее, но теперь настолько чужой звук перемотки ленты. Первые попавшиеся ноты. Узнаёт их чуть ли не сразу же. А в горле в ту же секунду встаёт настолько сильный и тяжёлый ком, что вместо знакомых слов выходит только всхлипывать.

...Просвистела и упала на столе, Чуть поела, да скатилась по золе Убитых песен, да — мне нечего терять. Мир так тесен — дай-ка, брат, тебя обнять...

      Песня. Та самая. Та, которую они из раза в раз пели после миссий, чей конец мог завершиться смертью кого-то из них. Со слезами на глазах. С множеством облегчённых вздохов. И даже после всего случившегося. Будь то пустой штаб, забитая квартира или столь знакомое место на кладбище, дорогу до которого Даша знала чуть ли не наизусть. Из раза в раз продолжала её напевать. На этаком автомате. Столь тихо и пронзительно. Временами срываясь на подступающую дрожь в голосе.

..Всюду черти — надави, брат, на педаль. Час до смерти, да сгоревшего не жаль, А в чистом поле — ангелочки, васильки. А мы на воле — нет ни гари, ни тоски...

      Потому что перестать нельзя. Хоть и непонятно, в чём именно дело. В самой привычке и, быть может, даже этакой традиции. Или всё-таки в том, что ни мозг, ни разум никоим образом не были способны признать весь случившийся ужас? И сама песня. Она бы брала и означала, что всё произошедшее — просто дурацкий сон. Столь невыносимая неправда. И всё не так. Они тут. Они рядом, чёрт возьми. И никто никуда не уходил. Не погибал, в конце-то концов. Всё это ужасная неправда, мать вашу.

..А на небе встретят Сашка да Илья, Хватит хлеба, да сто грамм — без них нельзя. Что нам плакать, здесь не срам — чего страдать. Рай не слякоть, вьюга — наша благодать...

      Только вот из раза в раз портит всё одно. Столь гнусный и пронзительный факт. Никакого слияния голосов более не слышно. И гитары не слышно. Ничего не слышно. Только почти что мёртвая тишина. Этакий белый шум, что прерывается столь тихий и дрожащий голос самой Даши. И ничего более. Ведь ничего и никого более больше нет. Только боль. Невыносимая тоска, перемешанная со столь едкой и гнусной горечью. И не меняется же. Ни в одну из секунд. И ни в какой из дней тоже.

..Всё расскажем про восход и про закат, Горы сажи, да про горький мармелад, Что доели, когда закончили войну. Да как сели — мы на Родине в плену..

      И погибли же. Действительно погибли. А она — нет. А она осталась. Осталась обречённой на нескончаемые страдания и терзания совести. Она этой жизни недостойна. Ещё и подобной ценой. Столь высокой и невыносимой. Лучше бы никогда не становилась командующей. Не заводила разговор ни с кем из них. И не втягивала. Никогда и ни во что. И все они были бы живы. Даже если бы и не знали друг друга. Но, быть может, хотя бы так было правильнее. И лучше. По крайней мере, для всех остальных.       Вновь будто бы выныривает наружу, когда чувствует странные ощущения по бокам. Как наушники выдёргивают чуть ли не силой. На пару мгновений глаза чуть ли не заливаются злостью. А после следует что-то совсем другое. Боль, которую более невозможно подавлять. Почти что срывается на крик. Рваное и неестественное дыхание. Дрожь. Странное чувство в груди. И страх. Будто бы сердце не выдержит и вот-вот остановится. Раз.. Два.. Три..       Но вместо ужаса следует только непонимание. Что-то накинули на плечи. Тепло. Стало теплее. Стало лучше. И силы наконец выдохнуть. Тоже появились. Пробует дышать. Хоть сколько-то размеренно. Пусть с первой попытки ничего и не выходит. Но не до неё сейчас. Чувствует, как её касаются. Но с осторожностью. Такой, будто бы бояться спугнуть израненного зверя. Чтобы тот себе лишний раз никак не навредил. И она в том числе. — Лучше? — Дазай наконец решает сказать что-то вслух, на что в дальнейшем получает еле заметный кивок головой. — Сделать чай? — Нет.. — Отойти? — Нет.. — вновь с некоторой заторможенности покачивает головой, а затем произносит нечто столь странное для самой себя. — А ты можешь.. Меня обнять? — Иди сюда, — чувствует, как в него вцепляются чуть ли не мёртвой хваткой, — Ты не обязана продолжать. Что-нибудь придумаем. — Не могу.. — Хорошо.. — на долю секунды переводит взгляд в сторону коробки. — Тогда что именно мы ищем? — Мою фотографию.. — щёлкает пальцами, словно в попытке что-то вспомнить. — У меня очень мало вещей осталось с первого года работы в отделе, поэтому здесь она будет навряд ли.. — несколько раз бьёт кулаком по груди. — Я справлюсь.. Давай дальше..       Жмурится и начинает рыскать по дну коробки. Так проще. И будто бы легче для самой Даши. Нащупывает что-то тонкое. На бумагу чем-то похоже. Наконец достаёт и распахивает глаза. Резко и с неимоверной силой. Фотография. Первая их фотография. Как отряда. Как семьи. В тот самый вечер, как её назначили командующей. И как долго праздновали. Чуть ли не до самого рассвета. Как о чём-то болтали. Перескакивали с темы на тему. Что-то обсуждали. Как слышался звонкий смех. Как это всё казалось вечным и нескончаемым, чёрт возьми.       А теперь. А что теперь? Ничего не осталось. Нет, не так. Тут же пресекает себя за подобную мысль. Говорить так она не может. Что-то ведь осталось. Это всё. Всё, что осталось после них. И Даша выбрала сохранить каждую крупицу, которую только можно было унести. Потому что иначе не может. Потому что неправильно. Память о них должна жить. Пускай даже лишь в её голове. Ведь более и помнить-то некому. Пускай и ей самой вспоминать выходит с большим трудом. — Ты в порядке? — хочет забрать у неё фото, но держит только пальцы в воздухе. — Я по ним скучаю.. — с каждым новым потоком всхлипов и слёз всё больше прикусывает щёки. — Очень. — Расскажешь про них? — К-конечно.. — приглядывается к снимку повнимательнее и заостряет внимание на девушке с будто бы рвано стриженными пепельными волосами, среди которых выбиваются цветные пряди по бокам. — Ну.. Это Алиса.. Она была моей первой подругой.. И очень любила втягивать всех нас во всякие авантюры.. Ну, знаешь.. — Прямо как ты?       Эти слова отзываются этаким эхом в светловолосой макушке. Потому что правда. Потому что именно она и растормошила её. Показала нечто простое и одновременно столь сумасшедшее, что раньше сама Даша наверняка бы находила абсолютно диким и неправильным. И смех. То, с какими горящими глазами она может о чём-то рассказывать. Влезать во всё подряд. Весь этот настрой. Будто бы и изначально не её. Но теперь ставшее тем, что продолжает жить. Несмотря ни на что. Даже если и изначальный хозяин давно исчез. — У вас причёски похожи, — произносит это значительно тише.       И в памяти резко что-то вспыхивает. Сколько же раз Алиса всегда говорила, что Даше уж точно пойдёт чёлка и рваные пряди. И как из раза в раз последняя всегда отнекивалась от подобных изменений во внешности, заверяя, что ничего лучше её привычных волос и быть-то не может. А теперь. А теперь касается той самой чёлки и накручивает светлые пряди, что смотрятся слегка рвано. И вправду ведь пошло. — Она всегда расстраивалась, что я никак не хочу попробовать что-то новое, — переводит взгляд чуть дальше, останавливаясь на высоком и худощавом парне с длинными угольными волосами, — А это Блок. Он иногда мог казаться достаточно заносчивым и спорить с ним было тем ещё удовольствием, но.. Но друг из него был отличный. А-а.. А ещё мы все вместе помогали ему освоить его способность. — Не знал, что эспер? — Аг-га, — кивает с еле заметной и столь слабой улыбкой, — Мы очень много разговоров потратили, чтобы объяснить ему это.. И детектив из него тоже отличный был.. И человек тоже. — Эти серьги.. — присматривается повнимательнее. — Его же? — Часы тоже..       Голос становится значительно тише, чем был до. Помнит, с каким трудом забирала их. Как возвращалась в те ужасающие разрухи, потому что, когда дело дошло до морга и опознания тел, среди кучки вещей, найденных рядом с ними, тех самых часов не было. А они были важны. Больше, чем кто-либо мог предположить. Как нашла их. Как пыталась привести их в хоть сколько-то надлежащий вид. Завести, правда, так и не вышло. Отчего на стрелках по-прежнему продолжает стынуть в точности до самой последней секунды то самое невыносимое время, смотреть на которое не хватает абсолютно никаких сил. Впрочем, чтобы помнить те секунды, Даше никакие часовые механизмы и не нужны-то. Гадкой собственной памяти с черепной коробкой и так хватает. — А эти двое.. Мафиози в прошлом? — Ну, не мафиози, правда, но.. — покачивает головой, издавая смешок. — Да как ты.. — Догадался. — Они вместе ушли.. Из-за друга.. — замечает, как что-то во взгляде Осаму меняется. — Извини.. Там долгая история.. Мы пытались его спасти, но.. Неважно уже.. — глухо прокашливается и начинает водить пальцем по фигуре парня с чёрными взъерошенными волосами. — Это Володя.. Он, конечно, был временами островат на язык, а-а.. А когда про нас с Алисой начали ползти всякие слухи, нам приходилось его оттаскивать силой, чтобы никто не пострадал.. Фокусы любил показывать ещё.. — чувствует ком в горле, когда переводит взгляд в сторону знакомого лица с пепельными прядями и янтарным отблеском в глазах. — А это.. Это Антон.. М-мы с ним в больнице познакомились, когда мне семнадцать было.. Меня на одном из заданий подорвало, а он был моим лечащим врачом.. И от глупости уберёг.. Всегда берёг.. — Что-то не так? — Он больше всех настаивал против того плана, — голос постепенно начинает сипеть и дрожать, — Мы с ним сильно поругались.. Перед тем, как.. Как.. — вновь чуть не срывается на всхлипы. — Как всё случилось.. — рука тянется, дабы расчесать шею. — И не успели поговорить..       Не успела поговорить ни с кем. Абсолютно ни с кем из них. Не сказала чего-то важного. Напоследок. Такого, о чём следующие четыре года будет хотеться говорить чуть ли не каждую секунду. Ни с кем не помирилась. Да её же ненавидели. Наверняка ненавидели. За такое ненавидят. И вполне заслуженно. И Даша этого тоже заслуживает. Абсолютно и точно. Без единой толики сомнения. — Они меня ненавидят, я уверена.. — медленно и с некоторой нервозностью вертит головой из стороны в сторону. — Точно уверена? — Более чем.. — сжимает одной из ладоней плечо. — Как можно не ненавидеть того, кто так по-идиотски отобрал твою жизнь из-за какого-то помешательства на человеке? Они не должны были идти туда.. А я.. А я не должна была соглашаться.. — А они не хотели бы чего-то иного для тебя? — Не знаю.. Я этого не знаю.. — на пару секунд вздёргивает голову к потолку, мысленно что-то считая, после чего вновь смотрит на снимок и обращает взор на человека с каштановыми волосами, что чуть отливают чем-то красным. — Это Твардовский.. Тихим был, с первого взгляда, но мы ему помогали, конечно.. Хотя.. Кто бы вообще не был зашуганным после того, как его заперли в чужой способности на уйму лет? — У него тут руки и шея ранены.. — Мы его только спасли тогда, считай.. — вспоминает Донцова. — В первое время тяжело, конечно, было, но.. Мы никого никогда не бросали.. И он тоже.. Не бросал, — почти прикусывает язык, — Мне их не хватает.. — случайно бросает взгляд на коробку, замечая, как к одной из стенок что-то прилеплено. — Погоди-ка.. — Ещё одна фотография? — Та самая.. — впервые за долгое время глаза начинают сверкать. — Мы нашли.. Ому, мы её нашли.. Я же тут.. — Такая маленькая.. — пытается хоть как-то разбавить разговор. — А сколько.. — Семнадцать..       Очередное молчание. Только мысли будто бы совсем другие. Неестественная пустота, которая почему-то сменяется чем-то непонятным. Желанием быть ближе. Двигаться иначе. Действовать иначе. Более откровенной и открытой. Быть может, где-то более вдумчивой. Быть может, чтобы хоть в этот раз всё сложилось как-то иначе. — Как разберёмся с Асадовым — обо всём поговорим. Я обещаю, — разрывает поток этой тишины, а затем переходит на серьёзный шепот, — Ому? — Что такое, Дон-дон? — Давай больше никогда не ссориться, ладно?

«Это всё, что останется после меня Это всё, что возьму я с собой..»