О выборе и спасении

В какой момент добровольный и расчётливый отказ от всяческих привязанностей сменился паническим страхом стать ненужным, покинутым?

И зачем я снова позволил этому случиться?

      С Дазаем хорошо и правильно. Настолько, насколько вообще может быть хорошо с человеком, который никогда не вписывался в концепцию партнёра для Чуи. Настолько, настолько никто не мог мечтать конкретно о нём, представляя Дазая, пока заваривал кофе, узнавал новое, созвучное с ругательством французское выражение и думал об улыбке, фырканье и горделивом восторге… В общем, если бы кто-то и мечтал о ком-то вроде Дазая в качестве партнёра — точно меньше, чем Чуя, купивший на его шлем наклейки с лисом. Только чтобы не перепутать — очень прагматично, так все поступают.       Не то чтобы у него был охуительно чёткий и длинный перечень критериев, как у какого-нибудь Куникиды с его блядским блокнотом… списка не было вообще.       Но если бы у него был такой блокнотик, спрятанный в укромном месте между матрасом и изголовьем кровати, с замочком, цветочками и единорогами на радугах… Там была бы нарисована тупоголовая лохматая мордочка с бинтами и сердечками вместо… чего, блядь, угодно. Если честно, лучше бы был конкретный и прагматичный список.       Однако когда-то у Чуи было чёткое видение: идеальный партнёр не может бесить; отношения непременно должны быть ровными, спокойными, переполненными пониманием и пресловутой гармонией, и перешитыми нитками из совпадающих взглядов на будущее. Желательно, совпадающие абсолютно во всём: от представлений о добре, зле и контрацепции до любимого завтрака. Но это мечты, вряд ли бы Чуя с кем-то настолько…       И уж тем более, блядь, Накахара никогда не рассматривал мужчин в качестве потенциальных партнёров. Скорее, он видел в своём далёком и очень туманном будущем скромную, симпатичную, хорошо воспитанную девушку, которую непременно сможет полюбить и стать ей хорошим мужем. Дом, дети, совместная старость — все дела. Всё, как-то, что он видел в своём ближайшем окружении в Мисиме. Как у всех.       Но не у него. И Чуя ни хуя не имел против.       Дазай попадал разве что под один критерий: между ними действительно царила гармония. Хотя складывалась она каким-то непостижимым образом: из раздражения, которое разбивалось о непоколебимую нежность; терпение уравновешивало непостоянство; сомнения ломались об уверенность; беспокойство — о щемящую безмятежность. И список этот можно было продолжать до бесконечности.       Порой Дазай бесил до скрежета зубов — так, что хотелось расколошматить его башку о стену, но примерно с такой же силой — если не большей — Чуя желал поцеловать его, когда видел нежную улыбку в ответ на свою злость. И Осаму мастерски её тушил, то доводя до бешенства и подталкивая выпустить пар в сексе, то заставляя Чую тонуть в своей мягкости, словно он проваливался в глубокий бассейн из плюшевых игрушек, и этому невозможно было сопротивляться.       Накахара бы нагло напиздел, если бы сказал, что ему это не нравилось.       Он считал, что это подходило ему гораздо больше, чем та идеальная стерильная картинка, которую когда-то себе придумал.       Да, Дазай вовсе не был идеальным. Но он, вероятно, был идеальным для него.       А это многое меняет. Очень странно знать, что то, что должно быть идеалом, никак не сходилось с действительностью. Чуя мог думать, что в безвкусной картинке счастья у него не могло быть и поводов рявкать и огрызаться, а на деле… у него должна быть лёгкая возможность выплеснуть свою прямолинейность, не сокрушаясь, что будет потом. Потому что поймут. Ну, или оседлают, что тоже неплохо.       И вот как раз это Чуя осознал, пока увлечённо покрывал поцелуями взмокшие плечи Осаму, бесстыдно насаживающегося на его член. Фантазии и идеалы имеют свойства сбываться и сталкиваться.       — Чуя-я-я… — простонал тот, упираясь ладонями в сбитую простыню на футоне. Колени Дазая едва не разъезжались в стороны от силы толчков сзади. — Да, вот так!       Накахара, наконец, оторвался от его плеч, крепче вцепился в таз — почти до белых пятен на коже — и стал ещё энергичнее втрахивать Дазая в постельное. Локти подкосились, и Осаму рухнул лицом в мятую подушку. Чуя заворожённо наблюдал, как его член исчезал в пошедшей алыми пятнами от шлепков заднице, и чувствовал стремительно приближающийся оргазм. Дазай, глухо стонущий в подушку, вытянувший руки и скребущий дрожащими пальцами по футону, совершенно не помогал.       Как раз в этот момент в стену раздался грозный предупреждающий стук.       — Блядь, — прошипел Чуя, жмурясь.       — Забей, ох… — пробормотал Осаму, выглядывая из-под вороха спутанной и влажной каштановой чёлки. — Он просто завидует…       Накахара вовсе не собирался упускать свой блядский оргазм, а предаться стыду из-за того, что Куникида прекрасно слышал, как они развлекаются за стенкой, он сможет и позже. Желательно в одиночестве. Эту комнату он, вероятно, покинет под покровом ночи, и одним приготовленным омурайсу тут уже не отделаешься. Наверняка придётся организовать грёбаный фуршет за каждый секс, свидетелем которого — косвенно, но через стенку всё-таки считается? — станет бедный Доппо. Чуя бы не завидовал.       Но как тут сопротивляться, когда к нему так настойчиво ластился Дазай, пока Чуя правда, блядь, пытался прочитать долбанную статью по учёбе, присланную Рембо на электронную почту. Стоило сфокусироваться на горячем шёпоте в ухо, вещающем что-то об анальных пробках, которые Осаму прикупил в том долбанном секс-шопе — и по счастливой случайности именно одна из них оказалась в его заднице… и что-то ещё вроде: «Не хочешь посмотреть, лисёнок?» — дальше Накахара уже не слушал. Моментально вставший член вытеснил из и так скудно концентрирующихся мозгов последние крохи разума, твердящие, что, по-хорошему, стоило бы, вообще-то, и подготовиться к грядущей конференции… Почитать там, может быть, отрепетировать лицо, с которым он будет держаться, не выдавая всего своего восторга, но… Чуя, наверное, нихуя не имел против.       Из-за того, как часто Чуя хотел Дазая и боролся с нежелательным стояком в самые неподходящие моменты, он чувствовал себя ебучим извращугой или, по меньшей мере, спермотоксикозным мальчиком в пубертате. Однако это ни в какое сравнение не шло с сексуальными аппетитами Осаму. Казалось, будто он хотел Чую везде и всегда. И вот уже отсос в подсобке кофейни, который Чуя недавно и очень внезапно организовал Дазаю, что лапал его всю смену под стойкой, не шёл ни в какое сравнение с животным трахом, из-за которого Куникида долбил в стенку вот уже блядскую минуту. Или не минуту — он не настолько плох.       Дазай выгнулся ещё сильнее и собирался было потереться истекающим членом о простыню, что Чуя рывком пресёк и, не сбавляя темпа, прохрипел в чужую влажную спину:       — Без рук.       Осаму на это лишь шумно вздохнул, когда его таз приподняли над футоном и стали вдалбливаться в зад ещё активнее, чем прежде. Растраханный податливый вход пошло хлюпал и истекал смазкой, а Чуя глотал скудную слюну, чтобы хотя бы чуть-чуть смочить пересохшее от восхищения горло. Если бы ещё несколько недель назад кто-то сказал ему, что он окажется в этом положении, Накахара бы лишь посмеялся и покрутил пальцем у виска. Теперь? Теперь он желал оказываться в таком положении по меньшей мере постоянно, потому как ранее понятия не имел, что Дазай может быть таким… таким покладистым, очаровательно разморённым и нуждающимся. Правда, работало это только тогда, когда его нагибали, но Чуя воспринимал это условие охуенно приятным бонусом.       Грохот за стеной становился громче, кажется, Куникида кричал что-то про то, что он съедет к чёртовой матери и вызовет полицию… Перед тем, как кончить, уткнувшись грудью и лбом в спину Дазая, Чуя отстранённо подумал, что, пожалуй, с удовольствием бы посмотрел на лица полицейских, которые будут выслушивать жалобы Доппо на специфический шум за стенкой. Будь он на месте этих несчастных офицеров, вручил бы Мистеру-Фригидному-Всезнайке визитку какого-нибудь соапленда. Или утешающе похлопал по плечу, мол, Куникида, когда один мальчик очень любит другого мальчика, иногда это случается…       Дазай протяжно застонал и рухнул на грудь, часто дыша. Чуя перенёс часть веса тела на руку, упёршуюся в футон, чтобы Осаму под ним было не тяжело. Отрываться от его кожи вовсе не хотелось. Однако Накахара коротко чмокнул его в шею, на что Осаму отреагировал невнятным бурчанием в подушку, и медленно вышел из него. Завязанный полный презерватив полетел на пол: тащиться до урны было жутко лениво, как и двигаться в общем. Чуя рухнул на футон и закинул руки за голову, сладко жмурясь.       Стук за стенкой прекратился. Либо Куникида решил, что он добился своего, и успокоился; либо уже направляется сюда, чтобы прочитать лекцию о благочестии, закрывая при этом глаза растопыренными ладонями — а то стыдно ведь смотреть на этот срам. Чуе тоже было капельку стыдно, вообще-то, но он решил подумать об этом потом, когда придёт в себя и поспит хотя бы полчаса.       Осаму отмер достаточно быстро: заворочался на простыни, перевернулся на бок и устроил голову на плече уже почти сопящего от утомления Накахары. Смятое покрывало осталось валяться у ног: жарко было настолько, что нагота стала единственным спасением.       — Лисёнок, — шепнул Дазай.       — М?       — Ты ведь будешь по мне скучать?       Осаму стал водить кончиком пальца по всё ещё влажной от пота груди Чуи. Накахара, усмехнувшись, притянул его за плечи ближе к себе, и Дазай закинул на него ногу. Пальцы на его ногах были холодными, почти ледяными. Этот контраст температур застал врасплох, от прикосновения Чуя коротко зашипел и разлепил глаза, уставившись в карюю радужку.       — Меня не будет всего день, Дазай.       — Это не ответ, — нахмурился тот. — Значит, не будешь?       Осаму сделал попытку картинно отстраниться, но ему, ожидаемо, не дали этого сделать. Накахара перевернулся на бок и прижал его к себе уже двумя руками, невесомо поглаживая голую поясницу кончиками пальцев.       — Ты поэтому сегодня устроил мне секс-марафон с фанфарами? — Если сперма тут и там засохнет, будет и конфетти. — Боишься, что я о тебе забуду за пару дней, придурок? Чуя тихо засмеялся, увидев скользнувшее по чужому лицу выражение крайней озабоченности. Вот же олух несчастный.       — Ну-у-у… — протянул Дазай, лукаво опустив взгляд. — Приедешь в Токио, сойдёшь на станции, и за тобой непременно увяжется какая-нибудь красавица, которая захочет вскружить эту чудесную голову, — он поднял руку и накрутил вьющуюся рыжую прядь на палец. — Или услышишь, как противный студентишка из Парижа на конференции наизусть читает стихи французских символистов, и сойдёшь с ума.       Чуя фыркнул, дёрнул головой, и прядь упала на лицо, слегка пощекотав кожу.       — Как жаль, что я уже повёлся на противного студентишку, читающего Шекспира по пьяни, — парировал он, шлёпнув Осаму по ладони. — Да и кто бы, блядь, говорил. Стоит оставить тебя в «Узумаки» одного, как ты тут же собираешь вокруг себя толпу вздыхающих девиц. Я порой думаю, что надо наконец-то подарить тебе футболку с надписью: «При отсутствии члена я не заинтересован», что думаешь?       Дазай рассмеялся. Он обвил рукой талию Чуи, и та тут же поползла ниже, сжав задницу.       — Ревнуешь, лисёнок? Как можно, мы ведь в ответе за тех, кого приручили, уже забыл? Осаму рывком оседлал бёдра Чуи и впился в губы, зарываясь пальцами в спутанные пряди. Накахара тихо простонал в поцелуй и положил ладони на талию, поглаживая кожу подушечками больших пальцев.       — Ты, придурок, — прошептал он в губы, когда Дазай оторвался от него, чтобы сделать глубокий вздох, — плохо сказку читал. Совсем забыл, что после этого Маленький принц оставил Лиса? Мне стоит ждать, что ты загадочно свалишь в закат?       Между бровей Осаму пролегла едва заметная складка. Чуя слегка склонил голову вбок, рассматривая выражение задумчивости на его лице. Он сказал это без задней мысли, совсем не думая, но, похоже, заставил Дазая чуток поднапрячь мозги, чтобы придумать достойный ответ.       Иногда… ввести этого человека в ступор — даже большее наслаждение, чем вводить в него что-то другое.       Достойным ответ не вышел, как и вся болтовня, что постоянно вылетает из этого порочного рта.       — Маленький принц был глупым, — сказал Осаму, пожав плечами.       Он не дал Чуе ответить, заткнув того поцелуем. Что ж, это тоже какой-никакой ответ. Можно было бы с ним поспорить, да только вот то, как Дазай углублял этот самый поцелуй, потираясь пахом о Накахару, слишком громко говорило о его намерениях. Грязных, низких, антиморальных (как сказал бы человек за стенкой, готовящийся, наверное, перебинтовать запястье, чтобы громче стучать) намерениях. Всяческие мысли тут же вылетели из головы, и Чуя отдался этому, позволяя затаскивать себя в трясину из возбуждения снова и снова.       Он удивлённо простонал, когда ощутил твёрдый член Осаму, и разорвал поцелуй, расширенными глазами уставившись вниз.       — Что, уже?       Дазай, сидя на нём, как можно более невинно хлопал глазами.       — Не могу держать себя в руках, когда лисёнок рядом.       Чуя облизнул пересохшие губы и подавил порыв посмотреть на часы на полке, чтобы посчитать, сколько времени прошло с тех пор, как Осаму в последний и надо сказать в третий раз за этот день кончил. При том, что этот, сука, день ещё даже не перевалил за половину.       Накахара сглотнул вязкую слюну.       — Ты меня досуха собрался выдоить, что ли? Яйца и так уже пустые.       — Это вызов?       Осаму вскинул бровь и сместился ниже, устроился между ног Чуи и нагло раздвинул его колени в стороны.       — Дазай…       «Дай подремать хотя бы полчасика» потонуло в вырвавшемся из горла вздохе, когда Дазай опустился между ног и обвёл влажным языком вход. Это было уже знакомо, но всё так же будоражаще, как и в первый раз. Словно по команде, низ живота прострелило жаром, что натянутой леской пополз вниз и свернулся где-то на дне мошонки. Господи, блядь, боже.       — Ты мне, конечно, льстишь, но я бы предпочёл просто Дазай.       Кажется, Чуя всё же сказал это вслух.       — Завали… ох!       Он поспешно приложил ладонь к губам, чтобы следом не вырвался ещё более громкий стон, когда язык Осаму юркнул внутрь. Видимо, Куникиде снова придётся потерпеть. Чуя лишь надеялся, что на двери в комнате Дазая замок достаточно крепок, иначе он точно не переживёт позора при появлении разъярённого Доппо с отрядом полицейских в тот момент, когда его зад так самозабвенно вылизывают и вытрахивают одним языком вместе с крохами души.       Член постепенно наливался кровью, становясь всё твёрже, а Осаму уже бесцеремонно проталкивал первый палец, помогая Чуе расслабиться и языком, и губами. А он, жмурясь от наслаждения, прогонял непрошенные и слегка странные мысли, что стоило бы, наверное, это обсудить… или такое не принято обсуждать? Да и что он скажет? «Не мог бы ты, пожалуйста, хотеть секса со мной хотя бы чуточку реже»? Ещё ляпнет что-то не так, и Дазай подумает, будто Чуя его вовсе не хочет, а он, блядь, хочет, правда, но не так… часто.       Да нахуй это всё.       Накахара прикрыл глаза и отдался медленно расползающемуся по телу возбуждению. В конце концов, это ведь нормально, когда юноши так много трахаются. Правда ведь? Даже если это трахаются-трахаются-трахаюются? Определённое «Д-да» рассеялось, когда добавился второй палец, а зубы впились в бедро.

***

      Аномальная июльская жара отравляла жизнь с самого утра. Висящий за спиной чёрный рюкзак моментально нагрелся, и Чуя всю дорогу от университета морщился из-за мокрой футболки, мерзко прилипающей к спине, и взмокших волос у затылка, что постоянно цеплялись за этот треклятый рюкзак и противно тянулись.       «Какая огромная плата. Жизнь требует от него слишком многого для пресловутого будущего», — подумал Чуя, чуть не споткнувшись об очередную ступеньку.       Стоило спуститься на станцию Мотомати, как он спокойно вздохнул, почувствовав прохладу кондиционеров и характерный запах подземки. Каждый раз спускаясь в метро, Чуя неосознанно вспоминал летние жаркие дни в Мисиме, когда они с Ширасэ, утомлённо таща за спиной рюкзаки, шли из школы домой по железной дороге. Стрёкот кузнечиков, зной, шелест травы и разговоры ни о чём. Позже у Чуи появился мотоцикл, и он перестал ходить домой пешком, так что совсем позабыл, как пахнут шпалы, смазанные креозотом. Но этот запах неизменно возвращал в наполненные подростковыми заботами деньки. Интересно, спускаясь в метро, Ширасэ тоже об этом вспоминает?       Чуя сделал глубокий вдох и тряхнул головой, хмурясь.       Не стоит об этом думать.       Артюр Рембо встретил всех студентов прямо у входа в университет Канагавы и повёл за собой, попутно объясняя, какими станциями они будут добираться до Токио. Увидев старшекурсников, Накахара немного стушевался — попробуй тут не оробеть, когда тебя окружают ребята, уже набравшиеся опыта и стоящие на пороге взрослой жизни, в отличие от тебя, кто на их фоне наверняка выглядит как букашка.       Но когда Чуя понял, что никто из них не смотрит на него свысока и не считает бесполезным мелким балластом, успокоился. Он не успел запомнить имён девушек и юношей, которые быстро представились, прежде чем отправиться в путь, но одно имя всё же зацепилось в мозгу — и то потому что Рембо шепнул: с Коске Хасэгавой они будут делить один номер в отеле.       Оказалось, что всех студентов уже заранее разбили по парам. Не стоило и ожидать, будто у каждого будет свой отдельный номер: всё-таки деканат щедр, но бюджет университета не резиновый.       Коске серьёзен и молчалив, казался таким… слишком серьёзным, даже для типичного идеального образа старшекурсника. У него были тёмные жёсткие волосы, стоявшие слегка торчком на затылке, будто он с утра подскочил с кровати и не успел пригладить пряди смоченной в воде ладонью. На остром носу были очки в коричневой оправе, и, когда он смотрел кому-то в лицо, его глаза сквозь толстые линзы становились карикатурно огромными, как у персонажей аниме.       При этом всём, кажется, Хасэгава воспринял слова Артюра, что Чуя самый младший в делегации, и он доверяет его на попечение старшим, слишком серьёзно. Коске, как сосед Накахары, похоже, почувствовал ответственность за товарища, поэтому из раза в раз садился рядом в Синкансэне. Постоянно перечитывал свои записи для выступления на конференции, карикатурно поправлял съехавшие на кончик носа очки и умудрялся не выпускать Чую из виду, будто он, блядь, дитя малое, которое может затеряться в толпе.       Чую это, скорее, забавляло, чем раздражало. Немного напоминало ненавязчивую, но всё же ощутимую заботу Поля. По крайней мере… привычно и ностальгически, почти как запах шпал, вкус залежавшихся онигири в школьной столовой или отеческие трепания по голове.       Он тоже таким станет? Так тщательно в своё представление будущего Чуя особо не всматривался: его горизонт планирования пока что ограничивался первым курсом университета и призрачной мечтой об учёбе за границей, а где-то там, между туманными картинками академических успехов и путешествий, мелькала непременно довольная рожа Дазая. Можно сказать, что теперь успешно оконченный университет, перспективы и Осаму где-то рядом были чем-то вроде трёх китов, на которых стояла вся личность Чуи Накахары. Но чьим-то сэмпаем стать когда-нибудь в будущем он совсем не против.       Где-то в районе Денэнтёфу Чуя всё же вытащил наушники из ушей и предпринял попытку заговорить с Коске, когда в вагон зашла дама с очень морщинистой собакой, похожей на историка.       — Не знал, что Мелвилла выгуливают на поводке, — хмыкнул Накахара, пихнув соседа в плечо.       Получив смешок и утвердительные кивки, Чуя почувствовал себя смелее, а потом пошутил и назвал Коске сэмпаем, на что тот забавно приосанился и, кажется, стал в два раза внимательнее следить на пересадках, не потерялся ли Накахара.       А когда вся компания вывалилась в переполненную и ужасно душную станцию Сибуя, Хасэгава воспользовался предложением передышки от Артюра, смылся куда-то на пару минут, а затем вернулся с двумя уже изрядно подтаявшими морожеными в рожках, с посыпкой из драже, одно из которых протянул Чуе.       — Это зачем? — хмуро спросил он, но всё же принял рожок.       Жарища была невыносимая, так что отказаться от мороженого было бы верхом тупости. Потом точно наступит сушняк от сладкого, но это будет потом.       О потом не стоит думать, когда тебя вполне устраивает сейчас. Если не считать плавящихся подошв, что прилипали к асфальту.       — Младших вроде принято баловать, — важно ответил Коске, пожав плечами.       Он подхватил со скамейки портфель, что сторожил Накахара, и махнул головой в сторону выхода со станции. Артюр, комично подняв руку вверх, чтобы никто не потерял его из виду, уже продирался сквозь толпу толкающихся и спешащих на работу горожан.       Чуя фыркнул и поспешил следом. Только успевал изредка поедать своё несчастное подтаявшее мороженое, а в перерыве между — пялился по сторонам, откуда со всех сторон на него смотрели кричащие рекламные баннеры и экраны торгового центра, куда они приехали. Запахи смешивались в странную какофонию из сладостей, жареного стритфуда и приторного парфюма из магазина косметики, от которого едва ли не сразу разболелась голова, и запаха бензина, как будто где-то на горизонте случилась невидимая авария.       Вскоре показался и сам выход на улицу, а вслед за ним — знаменитая статуя печально известного пёсика, которого так бездарно эксплуатировали американцы в опостылевшей адаптации с Ричардом Гиром. Бронзовую собаку облепили туристы, что тянули к ней свои ладони, чтобы погладить нос, и вокруг мелькали вспышки фотоаппаратов. Чуя засмотрелся на фреску с Хатико на стене и едва не наступил на наземный люк с изображением той же собаки, но уважительно обошёл его и почти врезался плечом в офисного работягу, получив кейсом по руке.       Коске предусмотрительно схватил его за локоть и потащил сквозь толпу к светофору, где над головами виднелась всё ещё поднятая рука Артюра. Надо было ему прихватить палку и присобачить к ней дощечку с надписью: «Группа малышей из университета Канагавы».       Чуя озвучил эту мысль, на что Коске впервые хрипло посмеялся, а затем, поправив очки, буркнул, что малыш тут один.       — Блядь, да за что мне это… — беззлобно прошептал Накахара себе под нос и, услышав сигнал светофора, поплёлся за уже немного поредевшей толпой.       Через пару улиц, пока он разглядывал возвышающиеся над головами небоскрёбы, цветастые вывески и мелькающую рекламу, вызывавшую тошноту, народу стало ещё меньше и Артюр, наконец, остановился рядом с какой-то шумной корейской едальней, потирая уставшую руку. Из приоткрытой двери орала музыка, а ещё пахло чаджанмёном, и пустой желудок Чуи, требующий внимания больше, чем от простого рожка, тут же дал о себе знать.       — Сейчас мы отправимся в отель, заселимся, а затем прямиком на конференцию. Попрошу не теряться и не опаздывать. — Рембо погрозил улыбающимся студентам указательным пальцем. Выглядело не очень сурово — скорее, умоляюще. На его лице уже отражалась вся скорбь мира, но, вероятно, дело было в изнуряющей дороге по ужасной жаре. Старики хуже переносят температуру или только этому не повезло? — Очерёдность выступающих строгая. Если кто-то опоздает, я не стану за вас просить перед организаторами — так и знайте.       — А что после конференции, сенсей? — подала голос девушка из группы.       Кажется, её звали Рика. Или Рэйко?..       Артюр улыбнулся уголком губ, поправил съехавший в сторону галстук и откинул прилипшую ко лбу прядь волос.       — После — свободное время, на ваше усмотрение. — Толпа одобрительно загудела, и Чуя усмехнулся про себя. Рембо приподнял брови, с напускной строгостью оглядев своих студентов. — Главное, чтобы вы все в полном составе появились в семь утра на Сибуе. Если кто-то приедет туда не прямиком из отеля, а особенно, если это будет после какой-нибудь весёлой ночки… — Чуя тихо прыснул. Наверное, весёлая ночка в представлении сенсея — это читать друг другу анекдоты из журналов и хохотать до утра. Ну, или что-то типа того. — …мне до этого дела нет. Моя задача — лишь доставить всех вас… — он обвёл ладонью студентов. — …обратно в Йокогаму, ясно?       Девушки смущённо захихикали, услышав слова преподавателя о бурной ночке. Коске рядом фыркнул и сморщил нос. Похоже, его не очень интересовала такая перспектива. Чуя вполне мог его понять. По крайней мере, будет с кем коротать время в номере.       — Да, сенсей! — раздалось вразнобой.       Артюр хлопнул в ладоши и развернулся, зашагав в сторону отеля. Остальные потянулись за ним.       Запах жареного мяса с соевыми бобами всё удалялся, зато на смену чувству голода приходил голод иного толка. Чуе хотелось посмотреть как можно больше, побывать везде, где получится, ведь он впервые на самом деле в Токио, а не проездом. Ну и что, что всего лишь на один день?       Спохватившись, он достал телефон из заднего кармана джинсов и сделал фото небоскрёбов с ясным голубым небом и редкими разводами белых облаков. Скинул в чат с братом, подписав:

Вы

Мы приехали.

Старик 👍🏻👍🏻👍🏻       — Вот же старпёр, — пробурчал Чуя себе под нос, уткнувшись в экран телефона.       — Ты про сенсея? — переспросил рядом идущий Коске.       — А? — Накахара заблокировал телефон, выставил беззвучный режим и решил забыть о нём хотя бы на эти сутки, чтобы потом не жалеть, что проторчал там всю поездку. — Нет, про моего брата. — Чуя посмотрел на своего названого сэмпая и многозначительно вскинул брови. — Хотя, знаешь…       Хасэгава рассмеялся и закивал.       Этот Коске по виду ботаник, похоже, редкостный, но в целом приятный парень. Да и Накахара, кажется, ему понравился, что не могло не радовать. И это то, о чём он задумывался и не задумывался одновременно.       Странное дело: только приехав в Йокогаму, Чуя испытывал какую-то внутреннюю неуверенность от того, что у него не получалось сходу завести друзей и знакомых в университете, как это непринуждённо выходило у Ширасэ. Не получилось с «Эй, ты, кажется, клёвый парень, я подсяду и стану твоим другом до конца времен?» Может, и не так, но хотя бы близко. А может, он подсознательно отталкивал людей, пока не разрешил себе наконец-то расслабиться и подпустить уже хоть кого-то. Этим первым кем-то стал вечно раздражающий Дазай Осаму, который вдруг перевернул всё восприятие Чуи с ног на голову.       Или он не стал, а просто пробился.       И теперь Накахара испытывал, может быть, немного глупую, но всё-таки гордость за себя. Да, гордость. Не такую, как когда мама подталкивала в спину, чтобы он познакомился с одноклассниками, а какую-то… личную, очень глубинную. Как удовлетворение, умноженное на облегчение. Потому что теперь у него получалось.       Внутреннее ощущение трепета от предстоящего дня всё никак не покидало, расползаясь по всему телу, словно стая жужжащих и неугомонных пчёл. Накахара сделал глубокий вдох, вцепился в лямки рюкзака и прибавил шагу, чтобы поспеть за ребятами.       Его ждёт прекрасный день, наполненный впечатлениями, новыми знакомствами и интересными местами, о чём он когда-то мог только осторожно мечтать.

***

      Ноги гудели как никогда. Ещё и промокли из-за ливня, что обрушился на Токио вечером, стоило двинуться в сторону отеля.       Чуя плюхнулся на кровать, что занял ещё утром, когда они с Коске отстояли очередь на заселение и разобрались с ключ-картой. Он устало потёр глаза кулаками и, наверное, заснул бы прямо так, в мокрой одежде, если бы не здравый смысл. Утренний Чуя себе прошлому спасибо точно не скажет. Да он и сейчас бы не сказал, каждым шагом до ванной хлюпая дождевой водой в обуви.       Номер, в котором их поселили, был скромным, в европейском стиле: две односпальные кровати, общая тумбочка со стационарным телефоном, прикроватные лампы для чтения, пустующий комод напротив кроватей и большое окно, через которое было видно мерцающие огни ночного города. Мини бар, в котором Чуя не мог себе ничего позволить, и брошюры с услугами в номер, которые… да, конечно, стиралка и сушка бы не помешали, но придётся обходиться дверным косяком. Ну и, конечно же, ванная комната, которую он так и не успел осмотреть, потому что переоделся и умчался за Коске в лобби, где уже собиралась делегация из Канагавы.       Главный корпус Токийского университета был… впечатляющим. Это мало сказано, но его и уставшего, и цензурного лексикона хватило бы только на это. Чуя радовался, что не он один, словно чёртова деревенщина, впечатлённо вертел головой, пока они проходили по парку и музейному комплексу, прилегающим к университету. Если бы там продавались сувениры университета, он бы еле сдержался, чтобы не напялить футболку, кепку и дурацкий клаксон для болельщиков. Вокруг было очень много иностранцев: слух улавливал то английскую речь, то французскую, то немецкую.       Хотелось неспешно прогуляться по кампусу, но создавалось впечатление, будто и целого дня не хватит, чтобы всё посмотреть. Так что Накахара покорно последовал за своей группкой прямо в красивое здание из красного кирпича — то самое, что красуется на всех рекламных буклетах для студентов, желающих поступить в Тодай.       Он практически не обратил внимания на интерьер, зато залип рядом со стендом, на котором были размещены фотографии и имена знаменитых выпускников: писателей, политиков, общественных деятелей — в общем, каких-то крутых старых пердунов, как выразился бы… Чуя остановился напротив портрета Оэ Кэндзабуро, лауреата Нобелевской премии по литературе.       — Впечатляет, да? — раздался рядом голос Артюра.       — Да, — отозвался Накахара. — Мечта.       — Любую мечту можно сделать реальностью, Чуя. — Рембо повернулся к группе студентов и мечтательно улыбнулся. — Пойдёмте в зал, у вас ещё будет время немного осмотреться в перерывах между выступлениями.       Происходящее дальше смазалось в одно большое зрелищное пятно из ярких мазков. Большую часть времени Чуя либо сидел с Артюром в зале, внимая докладам, либо скромно ходил за ним по пятам, подслушивая академические разговоры между знакомыми преподавателями из соседних университетов, точно так же прибывших сюда со студентами. Он сбился со счёта, сколько раз за этот день представился, а скулы всё ещё, даже под вечер, ныли от не сходящей с лица улыбки. Вежливой или исходящей от сердца — Чуя и сам запутался.       Даже пару раз довелось попрактиковать разговорный французский с носителями из Тулузы, правда, из-за волнения Чуя умудрился напутать в лексике, но Артюр быстро ему подсказывал и одобрительно кивал, когда тот тут же схватывал.       Уже позже, когда все старшекурсники закончили выступать, Рембо, у которого словно бы открылось второе дыхание, повёл всех в буддийский храм Сэнсо-дзи. Он увлечённо рассказывал об убранстве храма и его окрестностях, пока все, вертясь по сторонам, прогуливались по торговой улочке внутри и перебегали от палатки к палатке.       В храмовом комплексе Чуя, поддавшись общему воодушевлению, даже заплатил за предсказание. Надпись на его листочке гласила: «Удача». Кто-то из девушек радостно пискнул: кажется, им попалась большая удача. А вот Коске потряс своим перед лицом Накахары и, надув губы, протянул:       — Не по-вез-ло… А у тебя что?       — Удача, — хмыкнул Чуя.       — Счастливый малый.       Хасэгава сложил свой плохой листочек в полоску и свернул узлом, повесив на священное дерево. Чтобы не мешать желающим в очереди купить предсказание, Накахара отошёл от стенда с пронумерованными посланиями и уткнулся в свой. Ниже было приписано небольшое пояснение его удаче: «Надвигается ливень в горах, и весь терем продувается ветром. Удача сопутствует тому, кто преодолевает преграды. Ливни проходят, и за ними проясняется небо. Заветные желания исполнятся».       Странное какое-то предсказание, однако выкидывать удачные не принято, так что Чуя свернул его пополам и положил в карман. Можно будет потом показать Дазаю — у него наверняка найдётся тысяча и одна интерпретация этой пространной писанине. Чуя попытался вообразить, что бы Дазай сказал первым и как, но… блаженная пустота. Ладно, не суть важно, свою удачу он за хвост уже поймал.       Артюр, приподняв брови, стоял поблизости и читал своё предсказание. А потом незаметно сунул его во внутренний карман пиджака. Накахара улыбнулся. Кажется, сэнсею тоже улыбнулась удача.       Ближе к пяти часам вечера Рембо распрощался со студентами, сославшись на работу, которая не ждёт даже в поездке, поэтому все двинулись в Сибую и разбрелись кто куда, петляя по магазинам и лавкам со стрит-фудом.       Вечером Сибуя выглядела уже по-другому, хоть и всё равно очаровывала свой живостью, кипящим, словно пузырящаяся вода, ритмом и разнообразием красок.       Один из магазинчиков со всякой мелочёвкой заставил Накахару задержаться в нём подольше. С витрины на него смотрели плюшевые тосты, безэмоциональные мордашки Рилаккумы и мило краснеющий Тиикава — от совсем крошечных игрушек до просто огромных. Он очень долго ходил между рядами, пытаясь удержать под контролем свои разбегающиеся глаза, но в конечном итоге купил очаровательную чёрненькую Манэки-нэко и решил по возвращении в Йокогаму вручить её Дазаю, потому что лукавый кошачий взгляд напоминал о нём. Ему он об этом, конечно, не скажет. Можно будет отмазаться, будто подумал, что, может, хотя бы эта кошка принесёт удачу, и Осаму перестанет быть нищим.       Кроме этого Чуя успел только перекусить удоном и пересечься с ребятами, что собрались сходить в бар, но он отказался от этой затеи и направился обратно в отель. Как раз по дороге туда и зарядил ливень, так что пришлось топать по быстро образовавшимся глубоким лужам в кроссовках, что теперь тоскливо сохли у порога. Хотя сохнуть в накапавшей луже вряд ли выйдет. Но Чуя устал.       Галерея его телефона была забита кучей фотографий: от банальных достопримечательностей до ростовой куклы Тоторо, даже нашлась парочка сэлфи для Поля, иначе ведь не успокоится.       Чуя многое не успел увидеть, но вовсе не жалел об этом, ведь знал, что теперь ещё не раз вернётся. И, скорее всего, не один.       И уж тогда… Всего времени должно хватить. Это… согревало сильнее, чем любое одеяло.       Он потянулся на кровати и перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. Влажные пряди неприятно мазнули по лицу.       В номере был один, ведь Коске, похоже, оказался не совсем безнадёжным ботаником, потому что умчал в бар вместе с остальными ребятами. И чёрт его знает, вернётся ли он этой ночью. А если не вернётся, пара шуточек про неудавшегося сэмпая, что подаёт младшим плохой пример, уже наготове. Надо только порепетировать выражение подраматичнее, чтобы, возможно, отыграть обиженную жену. Сэмпаи бывают разные. Где-то в складках покрывала завибрировал телефон.       Устало простонав, Чуя кое-как извернулся и дотянулся до него. Экран резанул по зрачкам яркостью, а из расплывающихся пятнами иероглифов он различил название контакта: «Дазай 🤡».       Перед тем, как ответить, Накахара со стыдом вспомнил, что так и не успел прочитать кучу отправленных Осаму сообщений в диалоге: оставил до момента, как доберётся до номера. Видимо, Дазай заебался ждать и решил напомнить о себе сам.       Он свайпнул звонок и приложил телефон к уху.       — О, живой всё-таки? — раздалось на том конце провода.       — Кончай драматизировать, — невнятно пробормотал Накахара, пытаясь найти удобное положение на кровати. Тщетно: всё тело ныло от усталости и непривычно долгой прогулки в любом, блядь, положении. — Я только добрался до отеля. Кажется, Осаму был чем-то занят, потому что на фоне что-то шуршало, гремело, хлопало, хоть и довольно тихо.       — И кем же я тогда стану без драмы? — фыркнул Дазай. — К тому же, если бы ты ответил хотя бы на одно сообщение, я бы об этом знал, — уже тише добавил он.       Чуя скривился. Осаму был прав: ему ничего не стоило зайти в диалог и написать: «Всё хорошо, отвечу тебе позже». Ведь нашёл время отправить сообщение брату, просто… просто. Просто усталость тут на самом деле не при чём. Просто Накахара и сам понятия не имел, почему так поступил. С ним так бывает, наверное, он впервые в такой ситуации, и ему… странно получать такие вопросы. У него должны быть реплики в стиле: «Если ты хочешь мне что-то сказать, вперёд, говори» или «Не начинай»? Чуя просто чувствовал себя придурком. Мальчишкой, которого отчитывают за провинность — вроде разбитой вазы или содранной коленки, которую теперь надо будет непременно обработать, — что вызовет недовольство и так уставшей за день мамы.       Но что на самом деле скрывалось за тоном Осаму? Он правда недоволен или, как обычно, излишне драматизирует всего лишь, чтобы получить желаемое? Такая стратегия его поведения была привычна, однако именно сейчас, когда Накахара не видел чужого лица и глаз, только раздражался за неимением ответов.       Будто не он себя накрутил по ерунде.       — Эй… — позвал Чуя. — Я занимался делами. Ну, и я правда сильно заебался за этот день, не было даже времени толком взять телефон в руки. — Он приподнялся на кровати и провёл ладонью по волосам. Некстати строгим голосом мамы в голове прозвучало: «Врать нехорошо, Чуя». Хотелось огрызнуться: «Я не вру… просто… не знаю». Едва ли это было ответом. Если ответ и был, его хотелось засунуть в дальний ящик или глубоко под кровать рядом с розовыми блокнотиками о сокровенном. — Рассказать, как всё прошло?       Ощущение, что этот разговор с самого начала пошёл не туда, не покидало. Точно не когда его оправдания — не хотелось воспринимать это так — перебивал беспорядочный звон клавиш от прижатого к уху телефона. Фоновая тревога стала ощутимой, поэтому Чуя поднялся на ноги и стал ходить кругами по комнате. От кровати Коске, стоящей у окна, до шкафа в прихожей, где валялся забытый рюкзак с купленной Манэки-нэко. Туда и обратно, чтобы услышать:       — Угу.       Угу? И всё?       Чуя остановился перед плоским телевизором, в чёрном отражении экрана он видел свой жалкий понурый силуэт — даже ещё меньше, чем в действительности. Блядь, надо взять себя в руки и вывести разговор в какое-то другое русло. Что-то точно спокойное, привычное, знакомое… Но какое? Чаще всего именно Дазай задавал направление их бессмысленной болтовне, заполнял тишину своим приятным бубнежом, даже когда Чуя злился; именно Осаму был тем, кто становился громоотводом, каким-то непостижимым образом нивелировал раздражение и ловко жонглировал направлением мыслей Накахары.       Сейчас же… почему-то создавалось впечатление, будто на том конце провода пустота. Лишь оболочка от Дазая, которая разговаривает его голосом. Чуя вдруг ясно ощутил: он понятия не имел, как ему взаимодействовать с таким Осаму.       Хотя, может, он просто себя накрутил. Перенятая привычка. Откуда вообще взяться этому другому Дазаю? Чушь какая. Он просто, наверное, недоволен из-за игнора. Ведь случалось же такое и раньше. Бывало, что Чуя игнорировал его сообщения сутками, правда, это происходило до того, как они… ну, стали чем-то большим друг для друга, чем просто знакомые по университету.       Блядь.       Накахара плюхнулся на край кровати и с силой вышвырнул из головы эти надоедливые мысли. Нужно просто продолжать разговор, всё в конце концов как-нибудь разрешится, ведь обычно у них так и происходит.       Или он не замечал, что паузы между их репликами всегда такие пиздец длинные и перекрученные?       — В Токио классно, — произнёс он и едва не шлёпнул себя по лбу. Да, молодец, Чуя, просто блеск. — Э-э-э, мне понравилось в Тодае. На конференции была целая куча иностранцев. Знаешь, они немного странно реагировали на обычные поклоны, смущались и всё такое… — Накахара слабо улыбнулся и откинулся на спину, ощутив поясницей твёрдый матрас. Даже твёрже, чем в его комнате в общежитии. — Пока я таскался за Рембо-сенсеем, услышал много интересного и про заграничные вузы, и про программы обмена, но больше всего меня зацепила магистратура в Токио. Я даже… задумался, может, стоит попытаться? Потом. Если получится.       Чуя замолчал, прислушиваясь. Тишина была слишком красноречивой, она ощущалась как-то неестественно и зловеще. Зловещая долина или ёбаная «Мгла», когда ты убил, не дождавшись спасателей. Он сам себе спасатель, поэтому закусил губу и поспешил продолжить:       — В общем, так всё и не расскажешь…       — Ну, конечно, — буркнул Дазай.       — А потом, после конференции, мы пошли гулять, посетили буддийский храм в центре города, — продолжил Накахара, с большим усилием не обращая внимания на ремарку. Чего он ждал? Надо было, эм, ляпнуть какую-то романтическую чушь в стиле: «Классно, но без тебя мир не имеет красок?» или «Я был слепой в чужом мире без своего маяка, путеводной звезды?». Ещё чего, не дождётся. — Я даже заплатил за дурацкое предсказание. Если хочешь, потом тебе покажу. Там были торговые палатки со всякой всячиной — ты бы оттуда не вылез, не прикупив какую-нибудь ненужную дрянь. Коске предлагал пойти со всеми вечером в бар, но я отказался, потому что устал пиздец как. Немного погулял, промок под дождём жутко и отчалил в отель, вот.       Спустя несколько секунд напряжённого дыхания и тихого шороха в динамике, Дазай ответил:       — Супер. Значит, поездка удалась.       Да сука. Как же бесит. Накахара сжал зубы, оттолкнулся от матраса и сел.       — Ты меня вообще слушал? Что, даже не спросишь, кто такой Коске? Куда делась вся эта хуйня с «найдёшь себе кого-нибудь в Токио»? — Чуя нелепо передразнил лукавый тон Дазая, но из-за раздражения вышло больше пискляво, чем действительно похоже на него.       В ответ хмыкнули и, наверное, это нужно было видеть. Не в хорошем смысле, а просто нужно было видеть.       — Ты сказал это только, чтобы проверить какие-то свои дурацкие догадки?       Дурацкие? Догадки?       Закипающее внутри раздражение мешало спокойно и здраво мыслить. Хотелось схватить Осаму за плечи, заглянуть в глаза, чтобы понять, что вообще, блядь, происходит. Встряхнуть его и заорать, что «догадки» вовсе не «дурацкие», что он чувствует, он, блядь, знает: что-то не так.       Но как вообще можно вывести Дазая на нужные эмоции, чтобы он признался, что случилось? Это же практически невыполнимо. Он как чёртов скользкий таракан, которого просто невозможно прижать к полу свёрнутой в трубку газетой: стоит её убрать, и тот убежит восвояси, будто и не было его, пока не свалится, щекоча своими длинными усиками, падая в открытый во сне рот.       Чуя не знал, как облечь в слова то призрачное ощущение, что его не покидало. И это тоже злило.       И злило то, что, похоже, ощущение ни хуя не призрачное.       — Нет, всего лишь рассказываю о своём дне. Думал, тебе будет хотя бы чуть-чуть любопытно, — холодно ответил Накахара. — Кстати, купил тебе подарок в сувенирном магазинчике в Сибуе. Кое-что, что напомнило о тебе.       — М-м-м. Рад, что есть вещи, которые всё же напоминают обо мне, — в тоне голоса Дазая присутствовал отголосок язвительности.       Блядь.       Вскочив на ноги, Чуя тяжело прошёлся до окна. Ночной Токио мелькал яркими огнями, вывесками и рекламой. Вон, вдалеке, на небоскрёбе ярко светился зелёный логотип Старбакса, рядом — ИКЕА, а с цифрового экрана на него смотрела девушка с микрофоном, рекламирующая какую-то мобильную игру. Она складывала сердечко пальцами и склоняла голову вбок, прелестно улыбаясь потенциальным покупателям.       Остальные мелкие вывески сливались в какофонию цвета и света, выступая фоном для чёрных иероглифов. Если прищуриться, можно было прочитать складывающееся слово: «Осторожно». И настоящих людей, а не достопримечательности и неон. Вывески пытались его о чём-то предупредить? Или это собственный мозг играл с ним шутку? Ему, блядь, нужно было вытянуть большую удачу, потому что обычной ему недостаточно?       Всё каким-то образом шло не так. А Чуя даже не понимал, в какой момент разговора они вообще свернули не в ту сторону, и был ли этот момент на самом деле.       Просто его Дазай тут же начал бы перебирать варианты, что же такого интересного ему купил Чуя, и эти предположения, от брелока в виде пениса до смешной жёлтой шапки Гудетамы (потому что Осаму иногда и правда похож на этот ленивый желток), могли длиться до самого утра.       Его Дазай сходу бы начал рассказывать, как прошёл его день: от пробуждения и утренней рутинной перебранки с Куникидой до того, как сладко он ворочается на футоне, думая о своём лисёнке. Обязательно бы поинтересовался каждой деталью поездки; он бы точно спросил, кто такой этот ёбаный Коске, а потом до конца жизни делано обижался из-за того, что Накахара спал в одном номере с чужим мужиком — или что-то типа того.       Его Дазай, в конце концов, хотя бы раз произнёс бы это дурацкое «лисёнок».       И Чуя, блядь, скучал по своему Дазаю.       — Как прошёл твой день? — едва ли не сквозь зубы спросил он.       Чуя подошёл к тумбочке и накрутил на палец провод от стационарного телефона, прислушиваясь к негромкому шуму у Осаму.       — Нормально, — лениво ответил Дазай. Спустя мгновение, видимо, решив, что этого недостаточно для поддержания более-менее функционирующей беседы, добавил бесцветное: — Собираюсь в бар…       Если бы кто-то услышал этот телефонный разговор со стороны, точно бы сказал, что эта беседа была по-настоящему вымученной. Однако ни один по какой-то причине не желал её заканчивать, словно им обоим действительно было что сказать, но они просто не могли. То ли дело болтаться на телефонном проводе, который и так хлипко приделан к самому блоку телефона.       — В бар? — резко переспросил Чуя. Из-за того, что он слишком крепко накрутил провод вокруг пальца, трубка перевернулась и грохнулась на тумбу. — Ты уверен, что это хорошая идея? Я всё ещё помню, каким пиздецом обернулся твой поход в клуб в прошлый раз. Только сейчас я не смогу тебе помочь.       — Да что ты, — послышалось тусклое. — А я и не догадывался. Спасибо, что объяснил, поговорил со мной.       — Так, всё, хватит. — Накахара переложил телефон в другую руку и резко сжал его. — Какого хера происходит? Ты что, правда решил устроить весь этот цирк из-за того, что я не ответил тебе на блядские сообщения?       Ответ не заставил ждать. Всё такой же раздражающе ровный, теперь уже даже без примеси язвительности или недовольства.       — Что? Чуя, со мной ничего не происходит. Не понимаю, о чём ты.       — Кончай пиздеть. Я знаю, как ты звучишь, когда всё, сука, нормально. И сейчас нормально — ровно ни хуя.       — Может, тебе мысли о твоей драгоценной магистратуре мозги затуманили? Прелести холостяцкой жизни в мегаполисе? — спросил Дазай, а следом послышался холодный смешок. — Я же сказал: всё нормально.       — О, то есть, теперь тебя задело… что? Что я тут вообще-то был занят и посмел думать о своём ёбаном будущем, вместо того, чтобы торчать у тебя между ног круглые сутки, как ты того наверняка и хотел? Да? Теперь я правильно понял твоё «нормально»?       Нет. Нет-нет-нет. Он этого вовсе не имел в виду. Блядь, нет, всё не так.       Всё ужасно — ебаный ты в рот, сука, какой же он идиот, блядь, что же он несёт — не так.       Чуя сжал переносицу, прошёлся между кроватей, остановился в коридоре перед ванной. Онемевший и потерявший всякий голос, кроме внутреннего.       — Что ж, как минимум спасибо за честность, лисёнок.       То, что он так хотел услышать, всё же прозвучало. Только вовсе не тем тоном, к которому Накахара привык.       — А тебе понятие честности абсолютно чуждо, да, Дазай? — Чуя не знал, как остановить это. Да и что это? Он хотел бы сказать совсем другое, но изо рта продолжали вылетать не его слова. — Вместо того, чтобы сказать прямо, что тебя беспокоит, ты будешь играть в ёбаную игру, в блядское горячо-холодно, чтобы я сам понял, что случилось? Давай, не стесняйся, у нас же так дохуя времени на это.       Что?       — Я же сказал: всё в порядке, — процедил Осаму. — Тебе не кажется, что ты слишком много на себя берёшь? Думаешь, я бы стал расстраиваться из-за отсутствия каких-то бесполезных СМСок? Думаешь, я такой человек, что стал бы убиваться из-за такой ерунды?..       — Бе… бесполезных? — тихо переспросил Чуя.       В динамике послышался шумный, протяжный вздох. И зачем он набирал столько воздуха в лёгкие?       — Я не это имел в виду, — после долгой паузы ответил Дазай.       — Я думаю, как раз это ты и хотел сказать, — процедил в ответ Накахара. Получается, шах. — Что ж, как минимум спасибо за честность. Ну или что там у тебя вместо неё.       — Чуя…       — Просто… — Накахара зажмурился и выдохнул. — Просто что, блядь, с тобой не так?!       Мёртвая, почти удушающе вакуумная тишина на том конце провода перебирала пальцами по нервам, словно по струнам. Те расстроенно звякали в такт стучащей в ушах крови. Чуя ощутил неприятный страх, причину которого пока ещё не мог осознать. Это было похоже на паучье чутьё из комиксов про Человека-паука, что он читал в детстве. Угрозы ещё нет, но ты загривком чувствуешь: она уже близко. Или когда ты в эпицентре смерча, и вокруг тебя всё кружится так, что тошнит, но в целом… ты должен быть в порядке.       Чуя думал, что бесконечно может, хочет, должен находиться рядом с этим человеком, думал ещё много всего такого, что… Но Базз Лайтер говорил: «Бесконечность не предел». Или у бесконечности есть пределы — ему никогда не нравился этот мультик.       Что же…       Он расстроенно перешагнул порог в ванную, включил свет и уставился на собственное отражение. Усталое, помятое, задолбавшееся…. Несчастное.       Почему же…       Чуя подошёл к зеркалу ближе. В носу засвербело от фантомного запаха марли, пахнущей медикаментами. Так пахли обычно только свежие бинты, уже через час носки они пропитывались запахом Осаму. Тем самым, что можно было назвать родным. И он должен бы был назвать.       Свежесть порошка, оседающая на толстовках пастельных цветов, запах кофе, вечно путающийся в таких же кофейных кудрях. Да, в тот вечер он так и пах. А ещё в тот вечер Чуя скользил подушечками пальцев по шершавой марле. Он сжал свободную руку в кулак.       «Меня таскали по психологам, пытались выяснить, почему я веду себя не так, как другие дети…»       «Может быть, если бы я был нормальным…»       «…я всегда всё порчу, понимаешь?»       И сказанное тогда им самим вторило грохоту крови, бьющему по черепной коробке:       «С тобой всё в порядке, Дазай. С тобой всё в порядке».       — Дазай, — выдохнул Чуя за секунду до того, как услышал щелчок в трубке, а затем гудки.       Он трусливо прикрыл глаза, чтобы не видеть в отражении зеркала своё виноватое лицо. Порыв тапнуть по контакту и перезвонить сразу же задохнулся под тяжестью мыслей. Нужно подумать. Нужно время, чтобы успокоиться самому и не наломать ещё больше дров.       Чуя зажал кнопку блокировки, а затем молча вышел из ванной, выключив за собой свет. Скользнул пальцем по выключателю в комнате, стянул с себя влажную одежду, бросив ту прямо на пол, и зарылся под мягкое, пахнущее кондиционером для белья одеяло.       — Какой же мудак, — прошептал он в пустоту комнаты и натянул одеяло прямо на лицо. Как ребёнок от монстра под кроватью, честное слово.       Чуя не хотел этого говорить, правда. Оно… само как-то вырвалось, он даже не успел обдумать, что произнёс вслух. Когда его накрыло понимание, вся злость на Осаму лопнула, точно проткнутый иголкой воздушный шарик. И из него, как из наполненной пиньяты, повалилось прямо на голову чувство вины, что было, пожалуй, уже привычным. Как можно было надавить именно туда? Именно в это, что ему с боем доверили, лёжа у него на груди. Он так долго ждал, пока Дазай откроется ему хоть в чём-то, верил, что постепенно, слой за слоем, снимет с него все воображаемые бинты, в которые тот укутался, зная, что под первым слоем ещё так много слоя, чтобы добраться до…       И что теперь?       Осаму переступил через себя, переступил через свою боль и рассказал Чуе если не самое сокровенное — точно слишком уж личное, чтобы он, как последний ублюдок, пусть и неосознанно, использовал это в момент ссоры? Да, это ссора — пора бы признаться, а не думать, как они выглядят со стороны.       И ведь всё началось с сущего пустяка, с простого недопонимания, с неясной до сих пор обиды.       Заблаговременной и оправданной, раз он, блядь, не умеет держать язык за зубами.       — Сука, — прошипел Накахара.       Он ударил кулаком в несчастный матрас и нащупал на простыни телефон. В темноте номера загорелся яркий белый свет от экрана. Чуя перешёл в сообщения, что так и висели непрочитанными. Дазай 🤡 Лисёнок, надеюсь, ты не опоздал (￢‿￢) Я, конечно, рад, что моя скромная персона является причиной, по которой ты едва встал утром (๑˘︶˘๑) Но я бы не хотел, чтобы ты упустил свой шанс, так что удачной поездки (ﾉ◕ヮ◕)ﾉ*: ･ﾟ✧       Что ж, это… читать это уже после разговора немного отрезвляюще. Накахара вздохнул и перелистнул диалог пониже. По ходу чтения сообщений создавалось впечатление, будто Дазай где-то тут, рядом, сейчас вылезет совсем не страшный и не пугающий из-под кровати и обязательно скажет, что действительно всё нормально, а это была та самая пугающая часть сказочки. Сегодня в универе застал Йосано за просмотром видео с фенеками — это такие крохотные лисички! Всё напоминает о тебе, это просто нечестно (ᗒᗣᗕ)՞       А ты где был? Ты чёртов мудак, Чуя Накахара. Просто непроходимый, блядь, тупица. Посмотрел погоду в Токио — надеюсь, ты захватил зонт, как я предупреждал. Не уверен, но мне кажется, мокрых лисят вряд ли пускают на конференции (个_个)       Да, дождь действительно был. Зонт Чуя так и не взял — забыл. А вот Осаму какого-то чёрта посмотреть погоду в Токио не забыл. Человек, который себя-то покормить порой забывает, позаботился о том, чтобы кое-кто не промок под блядским дождём. Мелвилл сегодня ещё более нудный, чем обычно… кто-то из аудитории даже кинул ему на стол скомканный лист бумаги, чтобы проверить, не помер ли       Между сообщениями какая-то неразрывная пауза. Без мордочек. Как закинуть комок бумаги в Токио?       И желательно прямо в башку, чтобы в следующий раз думал перед тем, как говорить. Чуя шумно вздохнул и сглотнул горчащую слюну. И всё-таки кофе в той забегаловке, куда постоянно таскается Йосано и компания, отвратительный Убил бы за сваренный лисёнком капучино (♡°▽°♡) И за его чудесную компанию (ಡ‸ಡ) Куникида пообещал, что выселит меня к чёртовой матери. Я сказал, что ему стоит аккуратнее переходить дорогу и оглядываться на рёв мотоциклов Сомневаюсь, что это может рассматриваться в суде, как угроза жизни, но нужно спросить у Рампо (￣_￣) Ты бы переехал Куникиду на байке, если бы я очень попросил? Ты же знаешь, я могу достаточно убедительно упрашивать…       Прочитав последнее сообщение, Чуя грустно усмехнулся. Потому что он практически слышал елейные нотки, которые бы Дазай вложил в этот вопрос. А потом недоумённо бы приподнял брови, услышав ответ, что наверняка знал наперёд. Он имел привычку задавать вопросы просто так, чтобы они были озвученными. А если бы очень-очень??? Ладно, я понял, отваливаю       Улыбка резко сползла с лица. Накахара поджал губы и долистал диалог вниз. Наверное, впервые за долгое время он по-настоящему осознал, что о нём переживали, по нему скучали, его ждали. Да, порой Осаму мог действительно показаться навязчивым, но лучше уж так — пусть уж лучше он ведёт себя естественно, чем будет закрываться в своей ёбаной скорлупе, которую Чуя так сильно ненавидел. Чёрт, как-то даже грустно без «отъебись» Я понимаю, ты наверняка занят, но было бы здорово, если бы ты дал знать, что всё в порядке? Лисёнок?       Предпоследнее сообщение было отправлено в девять вечера — в это время Чуя вовсю исследовал улочки Сибуи и покупал чёртову Манэки-нэко в той лавке с мелочёвкой. Дазай 🤡 Ну как ты там?       А последнее — прямо перед звонком: Я скучаю       Сжав зубы, Накахара свайпнул последнее сообщение и напечатал ответ:

Я тоже.

      Но так и не отправил. Писал заново и стирал, писал и стирал, писал и стирал, пока не психанул и не кинул телефон в складки одеяла.       Да, Дазай имел право быть недовольным, потому что, серьёзно, ответить на сообщения — дело минуты, а Чуя так и не соизволил выделить для него драгоценные секунды своего блядски драгоценного времени. Да, первое, что он сказал на резонное недовольство Дазая: «Кончай драматизировать», обесценив чужие чувства, как последний мудак. Как будто у Дазая и не должно быть таких чувств, если блядское его величество соизволило нажать одну кнопку, чтобы принять вызов.       Да — он перегнул палку, да — он вспылил, да — он не уследил за языком.       Он виноват.       Но и Осаму тоже, ведь какого чёрта? Почему нельзя было просто сказать: «Я правда переживал за тебя», а не нести весь этот бред, вроде: «Да-да, Чуя, всё в порядке, я просто звучу как бесчувственный урод, но ты не обращай внимания»? Хотя, с другой стороны, когда вообще с ним бывало просто? Чуя ведь сам сказал, что переживёт. Он прекрасно знал, на что подписался, когда позволил этому… им продолжаться.       Интересно, если бы Чуя ответил как-то по-другому… или, например, просто извинился, всё бы обошлось?       Скрипнула входная дверь, и чёрный пол разрезала полоска света. Коске, должно быть, вернулся.       Накахара понятия не имел, сколько сейчас времени. По ощущениям будто прошла целая вечность, которую он провёл на этом ёбаном жёстком матрасе отеля, мотая сопли на кулак и коря себя за несдержанность.       Он закрыл глаза и притворился спящим, чтобы не поддерживать обязательно возникший бы совсем не к месту разговор, как ребята классно посидели в баре, и не слышать вежливое: «Жаль, что ты с нами не пошёл». Сил на это просто не было.       Жаль, может быть с утра бы этого не было. Чего бы там ни было: их, ёбаной усталости, вымученности, снова их.       Когда копошения Коске в темноте затихли, Чуя перевернулся на другой бок и, уткнувшись в подушку, пообещал себе, что первым делом по приезде в Йокогаму найдёт Дазая и поговорит с ним лицом к лицу. Даже если придётся тащить его волоком из комнаты или искать по всему университету, он, блядь, это сделает.       Да. Зачем-то. Он запутался, всегда должен быть один виноватый и легче бы было быть им в одиночку.

***

      Страшно. Страшно поднять голову и увидеть в проходе лисёнка, который наверняка будет смотреть разочарованно и злобно, потому что Дазай снова — не удивительно, да? — облажался.       И он это заслуживал, потому что был таким — таким, про которых говорят, что не все дома, хотя в действительности никого у него дома никогда и не было.       А ещё было тревожно. Он понятия не имел, с чем сегодня столкнётся, потому что трусливо просрал пары и ушёл рано утром из дома, чтобы бесцельно таскаться по улицам города и думатьдуматьдумать. Хотя, скорее, пережёвывать себя изнутри.       Впиваться зубами в прожилки мировой скорби по собственной ничтожности, высасывать все соки мнимой надежды, что ему показалось и что дверь откроется и никакого такого взгляда не будет, напряжённо сглатывать, пытаясь протолкнуть подальше внутрь отвратительный колкий ком из… Из всего.       Телефон молчал, в диалоге с Чуей так и болталось одинокое, жалкое, умоляющее, совсем в его стиле: «Я скучаю». Без ответа, без звонка.       Дазай понятия не имел, какие действия Накахара предпримет после этого чёртового разговора, в котором он повёл себя, как противный капризный ребёнок, у кого отняли любимую игрушку. Хотя нет, если развивать эту метафору, всё гораздо прозаичнее: любимая игрушка от него отвернулась, и Осаму, обуреваемый слишком смешанным количеством чувств и всего, не выдержал: сел в угол и разревелся.       Устроил истерику, пусть тихую, пусть исподтишка, с язвительными ремарками и колючими, острыми иголками вместо слов, но истерику. Именно так они и выглядят, когда люди взрослеют, учатся бить в слабые точки и манипулировать.       Раньше он себе такого не позволял. Вообще никогда не позволял, с тех пор, как в четырёхлетнем возрасте его после таких же неосторожных капризов заперли в лазарете детского дома. Темноты и одиночества Дазай не боялся, как и пауков, что прятались в грязных углах палаты, но без еды было тяжеловато. Рано утром сварливая тучная прачка, чей шаг можно было узнать издалека, потому что, передвигаясь, она хромала и перекатывалась из стороны в сторону, как облезлая Дарума из игровой комнаты, поставила перед Осаму поднос. Плошка риса, палочки и паровая булочка, что уже обветрилась и подзасохла на кухне. Дазай не жаловался — накинулся на еду, словно голодающая как минимум неделю псина.       Жадная, наглая псина, постоянно требующая внимания; едва ослабишь хватку — откусит тебе полруки, что ты выставил, чтобы погладить, но на секунду отвлёкся.       Прошли всего сутки с наказания, но эти сутки научили его двум вещам: ценить еду и не устраивать истерики. Ни при каких обстоятельствах, потому что никогда не знаешь, чем это может обернуться. Это попросту небезопасно.       А ещё третья вещь: внутри всегда безопаснее. Когда ты внутри, у тебя не прорезаются клыки, чтобы оттяпать протянутую руку.       Рядом с Чуей он совсем позабыл, что такое небезопасно. Слишком расслабился, слишком доверился, слишком положился на всё понимающего и принимающего лисёнка. Закрывающего глаза на его безобразие, просто сквозившее и проглядывающее сквозь всё. Стоило позволить этой бурлящей внутри грязи вырваться наружу, как небезопасная истерика обернулась гневом, закономерным отторжением, и как вишенка на торте: «Ты просто конченный, не приближайся ко мне, мерзкий маленький урод. Лечи башку, придурок, чтобы в следующий раз повезло больше». Никаких следующих разов не предполагалось — лисёнок такого не говорил, но сложнее в этом убедить себя.       Дазай неуловимо чувствовал, будто что-то и в самом деле не в порядке, но, когда Чуя сказал это вслух, не в порядке вдруг стало реальным. Самым реальным, реальнее, чем его веснушки, его редкое: «Я скучаю», его маленькие родинки на бёдрах, которые получилось каким-то чудом заметить. Реальное, душащее, заталкивающее щупальцы в рот, заставляя давиться едкой слюной и блевотой. Что ж, он и не сомневался, что в нём нет ничего другого.       Протирая тряпкой уже сотый раз одно и то же место на столешнице, Осаму пялился в панорамные окна «Узумаки» невидящим взглядом. Он пришёл на смену чуть пораньше, чем заставил счастливого Каджи, пританцовывая, снять фартук и едва ли не вприпрыжку уйти домой. Тот не стал интересоваться меланхоличным настроем Осаму, что упустил с десяток моментов подшутить над нелюбимым коллегой, а лишь слабо махнул рукой и звякнул колокольчиком, выбежав под лучи палящего солнца.       Хорошо, что сейчас в кофейне пусто, ведь Дазай был не в состоянии оторваться от своего монотонного занятия. И если бы кто-то сейчас пришёл и заказал кофе, Осаму наверняка машинально намешал бы какую-нибудь бурду, потому что не видел перед собой практически ничего. Да и не хотел видеть.       В какой-то момент ему придётся столкнуться с Чуей, что, как ответственный бариста, конечно же, заявится на смену вовремя. Что от него ждать? Последует ли за истерикой заслуженное наказание? Строгий взгляд, прижимающий к полу? Быстрая ухмылка и целая смена притворства, что Дазая больше не существует?       Хах, было бы славно.       Или стоит ли начать разговор первым? Да и как объясниться? Что сказать?       Что Осаму совершенно внезапно вдруг почувствовал себя ненужным и брошенным, стоило Чуе его оставить? Что это повторится, даже если Чуя не просто не будет ему отвечать сутки, а и когда, эм… Что тогда? Что одна лишь мысль, будто лисёнок может от него устать, заставляет обливаться холодным потом и тревожно заламывать пальцы? Что просто очень сильно захотелось взять Накахару за плечи, встряхнуть и закричать в его лицо: «Скажи, что ты меня всё ещё видишь! Я существую! Я настоящий, я, я, я…»       Только «я», конечно же, мелкое эгоистичное убожество, даже сейчас не думал о том, что натворил с Чуей.       Если рассуждать логически, это полный бред и околесица, однако чувства, клокотавшие глубоко внутри тем вечером, когда всё пошло не так, говорили о другом. Дазай не мог игнорировать рассасывающуюся в груди трясину с гнилью, опоясывающую внутренности, перевязывающую их в узел, что выплеснулась на лисёнка так не вовремя.       «Что с тобой не так?»       Хороший вопрос. Просто замечательный. Если бы он знал, ещё в десятилетнем возрасте бы ответил на него приёмным родителям — может, тогда от него бы не отказались.       Зачем пытаться завести ещё одного ребёнка, если приёмный в полном порядке? Кто вообще сможет быть с человеком, который не в порядке? Строить планы; подбирать квартиру; мыть посуду в две руки, когда один возится в воде, а другой вытирает; тырить друг у друга толстовки…       Кто вообще захочет быть с человеком, который не в порядке?       Дазай скомкал тряпку и бросил под столешницу, уткнувшись лбом в сложенные в замок руки. Темно, немного больно, а ещё тошнота…       Нужно просто… просто взять себя в руки. И сыграть так, как он это умеет.              Профессионально, с отдачей и мастерством. Жизнь не раз доказывала, что таким образом порой можно обмануть и себя самого, если достаточно постараться.       Притворись, что понимаешь, о чём речь, пока не поймёшь. Улыбайся, пока не сведёт скулы и не защемит лицевой нерв, чтобы ты так и остался. Изобрази, что счастлив, что понимаешь, что с тобой происходит; будь человеком, который знает, что у него всё нормально, пока это не станет таким…       Повезёт — и всё получится, он выиграет немного времени, а дальше… дальше будь что будет. Дальше будет дальше. Потом, когда-нибудь, если повезёт.       Не повезёт, что ж… об этом думать и вовсе не хотелось, дабы не свалиться ещё глубже в образовавшуюся под ногами лужу грязи, что с него накапала. И так уже пугали слишком хлипкие подмостки, жал потрёпанный костюм не по размеру и раздражал подтекающий и трескающийся на лице грим.       Всё получится, только нужно постараться. Давай, Дазай. Ты же, чёрт возьми, можешь, когда хочешь.       — Как будто это так легко… — пробубнил он себе под нос.       — Дазай? — послышался за спиной настороженный голос Чуи.       Осаму подскочил на месте и уставился на Накахару растерянным взглядом. Секунда — и взял себя в руки: к лицу приклеилась мягкая улыбка, затем Дазай извиняюще поджал губы, сложил руки в карманы передника и покачался с пятки на носок.       — Если планируешь бить, лисёнок, сразу попрошу: не по лицу. Моя миловидная мордашка твой тяжёлый кулак не переживёт. Так что, если хочешь, предлагаю целиться…       — Ты в порядке?       Чуя проигнорировал попытку в привычный каламбур. Занятный, сообразительный лисёнок. Он внимательно осматривал Осаму с ног до головы, будто пытался отыскать в его образе что-то новое, выбивающееся, что дало бы ему подсказку к тому, как себя вести. Но Дазай выглядел как — в этом и проблема — обычно. Чуть игриво, расслабленно, даже в какой-то степени немного лениво. От того Осаму, что мгновением назад болезненно жмурился и сгорбленно упирался лбом в свои руки, не осталось ни следа.       — Бывало и хуже, — пожал плечами Дазай.       — Тебя на парах не было.       Накахара схватил с полки передник и накинул на шею. Волнение и напряжение выдавала рваность движений, с которой он завязывал ленты на спине. Осаму даже порывался подойти помочь, чуть-чуть прикоснуться, но одёрнул себя: нечего распускать руки. Нечего болтать обо всём, что придёт в голову. Нечего лишать Чую кислорода своим слишком близким и навязчивым присутствием.       Дазай и правда верил: дистанция поможет убедить, что всё в порядке. Он в порядке. Он нормальный, не навязчивый, не мнительный, в нём нет той гнили, которую Чуя успел разглядеть лишь краем глаза. Да, нормальный, хах, видишь, лисёнок? Всё в порядке, давай просто двигаться дальше.       Прошу.       Пожалуйста.       — А ты следил за мной? — усмехнулся Осаму.       Он упёрся спиной в стойку и проследил за тем, как Накахара перевязал растрёпанные после мотоциклетного шлема волосы резинкой.       — И дома тебя не было. Куникида сказал, что ты свалил с утра пораньше, — продолжил Чуя. Он избегал смотреть в глаза, но в его тоне ощущалось скорее беспокойство, чем вчерашнее раздражение. И это… плохо? — Если бы я не нашёл тебя тут…       — Но я нашёлся же.       Дазай вновь пожал плечами. По столешнице тревожно стукнула банка с монетами и купюрами, в которую обычно гости «Узумаки» складывали чаевые. Стукнул ею Накахара, когда зачем-то решил передвинуть. Он опёрся о стойку и поджал губы.       — Хватит, блядь, — огрызнулся Чуя. — Да что с…       И внезапно осёкся, едва не прикусив собственный язык.       Осаму вскинул брови. Это что-то новенькое. Чтобы лисёнок в его присутствии следил за речью? Вообще в чьём-либо присутствии? Да чёрта с два.       Новенькое… перемены бывают вообще хорошими? С одной стороны, все перемены в его жизни, связанные с Чуей, — потрясающие, лучшие, что только могли быть. С другой… перемены несут и холодный лазарет с затейливым узором плесени по углам.       — Ты хочешь о чём-то поговорить? Или… рассказать? — спросил Дазай и подошёл чуть ближе.       Чуя оторвал взгляд от своих ботинок и посмотрел на Осаму. И тогда Дазай с ужасом осознал, что в чужих глазах ни капли раздражения, разочарования, отвращения — ничего, что бы он там себе ни придумал. Только вина.       — Да, хочу, — с трудом выдавил Накахара. — То есть… — он резко мотнул головой, и от его волос знакомо потянуло цитрусом. Это заставило Осаму прикусить кончик языка во рту. Несмотря ни на что, это всё ещё его Чуя. — Сука, да не смотри на меня так!       — Как? Лисёнок просто отвык от…       Что, боже, ну что?       — Будто я ёбаная мать Тереза или ангел во плоти. — Накахара хлопнул по карману джинсов, где наверняка лежали сигареты, но вспомнил, что они в помещении, и поджал губы. Что ж, мать Тереза не была доброй в реальности. — Я… наговорил тебе вчера всякого дерьма.       — Всё в порядке, — тут же ответил Дазай.       Так, будто готовился к этой реплике всю свою чёртову жизнь. Так, будто это не его слова заставили ворочаться всю ночь в постели и перекатывать тяжёлые, словно тысячелетние валуны, мысли.       — Нет, ни хуя не в порядке. — Чуя устало пощипал переносицу. — Я не имел этого в виду, ясно? Вообще ничего из того дерьма, что сказал. Прости, что я не ответил на твои сообщения. Прости, что нагрубил. — он вскинул голову, и его щёки заалели. — И я скучал по тебе. Хоть ты и вёл себя вчера тоже как говнюк.       Дазай вцепился в стойку за спиной до побелевших пальцев. Это «и я скучал по тебе» врезалось в грудь и тяжело осело где-то внутри. Хотелось кинуться к лисёнку, заключить это замечательное, родное, хмурящееся лицо в ладони и расцеловать каждую складку, чтобы разгладить, стереть, убрать так не подходящую ему вину.       Но Дазай этого не сделал.       Что с тобой не так?       Что с тобой не так?       Что с тобой не так?       Я в порядке.       В порядке.       — Извини за это, — тихо сказал он. Дазай грустно усмехнулся и расцепил пальцы. — Иногда я веду себя как мудак.       — Иногда? — Чуя саркастично приподнял бровь и склонил голову вбок.       — Туше.       Они замолчали. На фоне продолжала играть ненавязчивая музыка, гудел холодильник с молоком и десертами, а за окнами неспешно текла жизнь под палящим июльским солнцем. Всё было как всегда, но в то же время не так.       Никак.       Дазай развернулся к окну. Он подпёр кулаком щёку и уткнулся взглядом в стопку салфеток с логотипом кофейни. Тот был совсем незамысловатым: чашка чёрного кофе, в которой белой спиралью завивался водоворот из кофейной пенки. Чем больше Осаму гипнотизировал этот водоворот, тем явственнее ему казалось, будто его куда-то затягивает.       Резкий шорк по полу заставил сморгнуть наваждение, и Дазай почувствовал, как его талию обвивают родные руки. Чуя уткнулся носом между лопаток и шумно вдохнул, прижимая ближе к себе. Одновременно хотелось и врасти в лисёнка с корнями, и исчезнуть, раствориться прямо здесь и сейчас, чтобы это… мешающее, ноющее в груди, словно опухоль, выросшая на лёгких, эта дрянь, чем бы она ни была, исчезла вместе с ним, Дазаем.       — Как сходил вчера в бар? — тихо спросил Чуя.       Осаму едва смог вспомнить, о чём вообще шла речь. Не собирался он ни в какой бар — так, ляпнул не подумав, чтобы задеть, чтобы привлечь внимание, чтобы…       — Я никуда не пошёл. Йосано отменила планы, — соврал он.       Выверенным, как по нотам, тоном. Не прикопаешься. Молодец, настоящий Оскар.       — Ведь всё в порядке? Ну… у нас? — после недолгой паузы прошептал Чуя.       Он потёрся щекой о ткань толстовки Осаму, словно таким образом смог бы преодолеть эту преграду между ними. Дазай опустил взгляд на сложенные в замок ладони Накахары на своём животе и мягко коснулся его запястий. Даже это прикосновение ощущалось как-то совсем по-другому. Словно он никогда и не имел на это права и всё равно посмел тронуть то, что никогда ему не принадлежало.       Такое чистое, солнечное, искреннее и правдивое во всех своих проявлениях, не играющее роль, просто такое… что Дазаю не получилось бы никак сыграть.       Осаму облизал пересохшие губы, сглотнул.       — У нас всё в порядке, — ответил он.       «У меня — нет», — осталось не озвученным.       «Я хочу тебе верить», — тоже.       Облегчённый выдох за спиной и чмок между лопаток ощущался как отмеренная отсрочка.       Когда колокольчик на двери зазвенел, и хлопнула входная дверь, тень прикосновения рук Чуи пропала. Он как ни в чём не бывало отошёл к дальней столешнице и стал проверять чистоту кофемашины после смены Каджи. Всё как всегда, как всегда, как всегда.       Да — просто рядом, просто сосуществуют, да — просто они, у которых всё в порядке, как и всегда.       Женщина, подошедшая к стойке, слегка склонила голову в приветствии и обратила свой взгляд к меловому меню над головой Осаму. Он натянул на лицо очаровательную улыбку, и верёвочки туго завязанной на затылке маски затрещали от натяжения.       — Добрый день! — концентрируйся на звуках на фоне, там Чуя, там он, там безопасно, ты привыкнешь, обязательно привыкнешь. — Могу я вам что-нибудь подсказать?