О выборе и спасении

      Чувствовать. Абсолютное. Ничего.

      Захлопнув дверь в университетскую библиотеку и ощутив на влажной коже прохладу кондиционера, Чуя вздохнул с облегчением. Рюкзак за спиной привычно, но жутко неприятно лип к футболке, повлажневшей от мокрой спины. Июль совсем не щадил. И как только в такую жару он будет сдавать экзамены, которые начнутся уже через полмесяца?       Если мозги превратятся в желе — липкое и такое же растаявшее, — не видать ему успешно закрытой сессии. Так же недостижимо, как для Дазая — стать приличным в обществе человеком. Кстати о нём, раз ни одно неприятное ощущение на лоснящейся коже не обходится без воспоминания об этом невыносимо надоедливом…       Накахара бросил рюкзак у того самого стола, за который так нагло и бесцеремонно к нему подсел Дазай в апреле. На столешницу приземлился наполовину допитый стаканчик с бамблом и уже подтаявшими кусочками льда, учебник по истории и пухлая тетрадка с бесполезными конспектами. Не стоило Осаму тогда любезно предлагать помощь в подготовке к тесту, потому что в этот раз Чуя собирался на самом деле воспользоваться привилегиями настоящих отношений и готовиться вместе, ведь первым экзаменом в расписании значилась ебучая история, с которой у него не заладилось с самого начала.       В этот раз Дазай отреагировал на предложение подготовиться к истории как-то… ну… типа вяло и без присущего ему энтузиазма — в кои-то веки естественного, когда дело касалось Чуи. Но Накахара списал всё на навалившиеся на Осаму долги по учёбе, о которых как-то обмолвилась всё же забежавшая за стаканчиком кофе в «Удзумаки» Йосано. Он и понятия не имел, что у Дазая были какие-то сложности, поэтому почувствовал себя по-дурацки, когда Акико сказала, что вечно прятаться от Мори-сенсея не выйдет и Осаму всё равно обязан будет сдать все свои хвосты, если не хочет на первом же курсе вылететь из университета. В тот момент Чуя сделал вид, будто понимает, о чём речь, но внутри всё же что-то оборвалось: ему рассказывают далеко не всё.       О чем ещё он молчит?       И что ещё Чуя не знает?       Во что ещё его не посвящают?       Пока он болтал с Йосано и любезно подсовывал ей самые — «Ты так и умрёшь нецелованной лесбиянкой, если их не попробуешь!» — вкусные кексики, Накахара молча намывал группу кофемашины и накручивал себя неприятными, горькими мыслями.       Куда вдруг делась привычка вываливать всё и даже больше в разговоре — в SMS, в тупых записочках, оставленных под кассой? Да, когда дело касалось чего-то серьёзного и личного, Дазая приходилось предварительно мучить и готовить к тому, чтобы он открылся, но о всякой учебной херне он вечно пиздел без умолку, вон даже про этот свой дурацкий клуб хайку рассказал. Он вообще ещё ходит туда? Ну, или можно вспомнить стопки трёхстрочных стикеров на капучинаторе о том, как прекрасный Чуя умеет к ней прикасаться, и что Дазай иногда завидует.       Накахара гнил в своих думах весь день и перебирал в уме формулировки, как бы об этом поинтересоваться. Нормально, так, чтобы Осаму не решил, будто он из тех долбанутых партнёров в приторно-сладких парочках, которые закатывают истерики, когда им не рассказывают о каждом чихе.       Вообще-то Чуя думал, что учёба — это достаточно важно, но, может, у Дазая к ней было совсем другое отношение, и он не считал это достойным обсуждения. Обсуждения, упоминания, случайно кинутого, блядь, слова, не говоря уже о ди-а-ло-ге.       Хотя, раньше он и любопытные дорожные знаки обсудить был не прочь, а Накахара часто находил его нескончаемый пиздёж крайне утомительным, но теперь… всё как-то неожиданно изменилось. Блядь, как сложно. Лучше бы он и дальше продолжал комментировать любую хрень, встречающуюся по дороге до парковки, где Чую дожидался его нагретый за день солнцем байк.       Когда чего-то так много, что дохуя, в этом хотя бы что-то есть. А сейчас что?       Сложно — и это слово ещё более жалкое, более оправдательное, потому что это всё ещё Дазай — и странно стало с тех пор, как он вернулся из Токио, что обернулось первой настоящей ссорой. Накахара всё чаще ловил себя на мысли, что действительно подбирает слова в разговоре с Дазаем. Разбирает по составу, перекатывает формулировки на языке, задаётся вопросами, задерживает взгляд на понурой лохматой голове, что как-то непривычно молчалива и задумчива.       «О чём думаешь?»       Неплохая попытка, Накахара, если бы речь шла не об Осаму. Он никогда не ответит на столь прямой вопрос правдиво — только если к его башке не будет приставлено дуло пистолета. И то вряд ли. Очень вряд ли, даже если его внутренний мир под черепушкой грозил бы стать внешним.       «Слушай, может, прокатимся куда-нибудь на выходных… куда ты хочешь… ты что-то говорил о том дурацком блошином рынке в Гиндзе…»       Блядь, нет. О Токио лучше вообще не упоминать — желательно, никогда — и забыть о его существовании. То, что было в Токио, то, как этот город вынуждает сбрасывать вызовы — останется в Токио.       «Как твоя… э-э-э, твоя учёба? Я могу чем-нибудь тебе помочь?»       Господи, это безнадёжно. И попросту тупо, фальшиво, как-то даже слишком принуждённо. Эти попытки в осторожные вопросы выводили из себя даже самого Чую — что уж говорить о Дазае.       «Эй, хочешь о чём-нибудь поговорить?»       Нет, это тоже тупо. Чуя бы никогда в здравом уме не задал подобный вопрос. Ему не требовалось спрашивать у Осаму, хочет ли тот вообще чего-либо. Обычно, если Дазаю что-то было нужно, он брал и делал. Причём брал в прямом смысле, абсолютно естественно и непринуждённо.       Дазай не должен был быть человеком, которого нужно спрашивать. Он тот, кто отвечает; тот, кто заставляет покопошиться в себе и ответить на вопросы. Он не тот человек, к которому надо подходить с: «Эй, кажется, что-то случилось, не молчи, я волнуюсь».       Дистанция, которую какого-то хера держал Осаму, тревожила. И эмоциональная, и физическая.       Хотелось, чтобы всё стало как прежде. Чтобы Дазай, как обычно, висел на Чуе всю смену, точно блядский лемур на ветке; чтобы перехватывал за талию, когда выходил из подсобки с запакованными коробками зёрен; чтобы быстро чмокал в кончик носа, пока не видят гости кофейни (да и не всегда достаточно убеждаться, что никого нет рядом). Чуя, наверное, был придурком, когда не ценил все эти крохотные прелести, от которых моментально заходилось в стуке сладко ноющее сердце. И понял он это, только когда Осаму стало значительно меньше в личном пространстве, когда отметки его присутствия почти доходили до критических обозначений.       Порой казалось, будто Дазаю даже приходилось напоминать о прежних привычках. Например, когда он пялился пустым взглядом в одну точку, а, почувствовав внимательный взгляд Чуи, давал себе буквально пару мгновений на «загрузку», прежде чем расплыться в улыбке и выдать какую-нибудь глупость. Опять-таки, по ощущениям, не такую, а будто утопленную под толщей воды.       Теперь большую часть смены Осаму проводил либо в задумчивом молчании, либо в редких и дежурных разговорах обо всём и ни о чём; вместо талии Чуи его ладони выхватывали из чужих рук лишь пачки с зёрнами; тёплые поцелуи в кончик носа теперь казались чересчур механическими — будто место Дазая занял клон, считавший все воспоминания, но так и не осознавший, зачем это всё вообще нужно.       «Для подзарядки и восстановления ментального баланса», — хихикнул бы, прежде чем снова поцеловать, тот Дазай, который сейчас даже не удосуживается перестукиваться с Чуей через воздвигнутую им стену.       Чёртова тишина в кофейне, не перебиваемая даже чёртовой кофемолкой, за обедом на крыше и на подоконниках в перерывах между парами всё чаще казалась Чуе зловещей, натужной и ненатуральной, но он, хмурясь, списывал всё на остаточный привкус ссоры, которая, похоже, ударила по Дазаю сильнее, чем по нему самому.       А правильно ли, что по нему самому ударило меньше? Всё ли, что происходило в Токио, должно оставаться в Токио?       Накахара по праву считал себя довольно отходчивым человеком и, стоило ему вернуться в Йокогаму и увидеть щенячий взгляд, как отголоски злости словно рукой сняло. Это всегда работало безотказно. С объятием улетучилось то, что тяготило и заставляло желудок неприятно скручиваться в спазмах. Но для Осаму всё, видимо, было чуточку сложнее. И серьёзнее.       И опять это слово — сложно.       «У нас всё в порядке», сказанное тогда, звучало правда искренне. Однако поведение Дазая немного расходилось с представлением Чуи о «всё в порядке», но он терпеливо ждал, потому что… как там говорят? Время лечит и расставляет всё по местам.       А если оно не поможет — он в конце концов просто припрёт этого говнюка к стенке и заставит поговорить, честно и открыто, без привычных увиливаний.       Пока они вместе, всё хорошо. Так Накахара решил. И порой даже начинал сомневаться, а не придумал ли он себе эту дистанцию вообще? Может, так и ощущается конец конфетно-букетного периода (или как его там, блядь, называют парочки?).       В «Узумаки» было душно, пожалуй, слишком. Наверное, гости тоже это понимали, так что никто из них не заказывал горячие напитки и вообще почти не донимал присутствием двух напарников-барист, которым было отнюдь не до работы.       Чуя, не услышав звон колокольчика ни разу за последние два часа, шумно вздохнул. Ну и правильно. Кому вообще нужен этот кофе?       Он посмотрел на Дазая рядом и покусал губу, прежде чем заговорить.       — Ты не упоминал, что у тебя проблемы с учёбой, — как мог, равнодушно бросил Чуя, пока Дазай меланхолично — ещё бы, он жутко ненавидел уборку — протирал столики перед закрытием кофейни. — Что-то серьёзное?       Осаму, будто не сразу услышал вопрос, завис и нахмурился, а потом махнул тряпкой в воздухе, что мазнула ему по щеке, и покачал головой.       — Пустяки.       Но Чуя продолжил так быстро, что практически перебил:       — Я не спец в английской литературе, но, если хочешь, можем позаниматься вместе в библиотеке не следующей неделе. — Накахара пересчитал кассу и захлопнул её, стараясь греметь не очень сильно, будто мог спугнуть, и, глядя на Дазая, что задумчиво мял тряпку в руках. Капли с неё приземлялись на полную разводов столешницу. Вроде бы прокатило. Он тут же продолжил: — К тому же, мне бы пригодились твои феноменальные репетиторские способности… — Чуя подёргал пальцами, заключая когда-то брошенную фразу Осаму в ироничные кавычки. — …в подготовке к экзамену по истории.       Дазай слабо улыбнулся, хмыкнул. Сунул несчастную салфетку в карман передника, устало потянулся, зевнул и повернулся к Чуе. Всё ещё никакого энтузиазма. Раздражает, но с этим хотя бы можно работать.       — Лисёнок просит о помощи?       — Это называется взаимопомощь, придурок.       Он не переборщил? Это не было лишним? Боже, как всё сложно.       Накахара сгрёб связку ключей, сжал их в ладони до побелевших следов и шагнул к чёрному выходу, кивками поторапливая Дазая заканчивать с уборкой. Тот лениво стянул передник, бросил его на стойку и поплёлся за Чуей.       Первая порция никотина за несколько часов работы ударила в голову, и Накахара зажмурился, выдыхая дым в вечерний воздух. Осаму спустился по ступеням в переулок и уставился на носки своих потрёпанных кроссовок, отстранённо покусывая нижнюю губу. Чуя вновь затянулся и пошарил в кармане толстовки, ища ключи от мотоцикла.       — Ну?       Он стряхнул пепел с сигареты и глянул на Дазая исподлобья. На мгновение показалось: по его лицу пробежала тень усталости — очень тяжёлая и тёмная, такая, какую нечасто встретишь в повседневной жизни в лицах прохожих, — но это видение испарилось со взмахом ресниц. Накахара тряхнул головой и затянулся сильнее. Звенящий отдалённо и словно бы из-под воды, приглушенный сигнал тревоги Чуя бы всё равно не услышал из-за своих слишком громких и отчётливых мыслей.       «Да что, блядь, с тобой не так?»       «Что же я упускаю?»       «Если ты скажешь «посмотрим», мне ударить тебя или вызывать медиков?»       «Может, мне просто кажется, и на самом-то деле ничего…»       — Ладно, — бросил Дазай, пожав плечом.       — Ладно? — переспросил Накахара, хмурясь и зажимая между зубов фильтр.       Что, неужели это всё, чем его удостоят? Ни одной глупой шутки, никакой пошлости — да вообще, сука, ничего? Просто «ладно»?       Он вдавил подошвой ботинка окурок в асфальт и сжал зубы.       — Ладно, — эхом повторил Осаму, пялясь в разливающийся алым закат на небе.       «Время лечит», — повторял про себя Чуя, пока плёлся к красной Ямахе, припаркованной в переулке.       «Всё в конечном итоге станет нормально, просто, блядь, не дави», — цедил он в голове, пока Дазай натягивал шлем, непривычно тихо, даже без нытья и настопиздевших когда-то просьб о помощи, по которым Накахара теперь тосковал.       Он ненавидел недосказанности, увиливания и тяжёлое молчание, обёрнутое в молчаливые укоры и тяжёлые вздохи, будто говорящие: «Ну, может, теперь-то ты поймёшь, в чём провинился».       А ты сопливый ребёнок, который готов извиниться, стоять на коленях, унижаться, хотя тогда такого слова ещё не существовало, сказать что угодно, что потребуется, лишь бы тебя продолжили замечать.       Но Чуя не считал, что Осаму его за что-то наказывал. Это был бы не тот Дазай. Да и вроде бы и не за что было.       Так ведь?       Однако отсутствие вездесущих прикосновений, механический поцелуй кончика носа в открытое забрало шлема и явно натянутая на прощание улыбка перед тем, как Дазай скрывался в подъезде своего дома, — всё это ощущалось как наказание. Язык безумно чесался поговорить. Губы едва раскрылись, челюсть почти пришла в движение, чтобы выдавить из этого блядского рта хоть звук, крикнуть: «Подожди!», а потом… Чуя не знал, что было бы потом.       Именно это его и подвело. А ещё — ёбаное почти. Дверь подъезда закрылась, Осаму за ней исчез, момент оказался проёбан. Как и Дазай, не обнимающий его на прощанье и не залезший «случайно» под футболку, когда слезал с байка.       Чуя едва не зарычал на самого себя. Зарылся пальцами в волосы и зажмурился, оттягивая корни. У него на носу первые экзамены, а ему приходится переживать любовную драму посреди этого хаоса. Любовную драму, в которой он даже не понимает своей роли. Вообще ничего не понимает, честно говоря.       Несчастный, сука, мать его, герой любовник — не то, что Чуе должно подходить.       А что, блядь, ему должно подходить?       Библиотека продолжала знакомо и по-уютному пахнуть старыми книгами, когда Чуя закончил пережёвывать воспоминания последних дней в опухших от мыслей мозгах. Он открыл учебник, для вида перелистал ненавистные конспекты по истории и оглянулся: в выходной читательский зал не пустовал.       Чувствовалось скорое приближение сессии: то тут, то там раздавались шаркающие шаги между стеллажей, шелест страниц книг и хитровыдуманных шпаргалок, стук клавиш ноутбуков. Дверь в главный зал периодически скрипела, отдаваясь эхом от пустых углов, словно оповещая об очередном бедолаге, пришедшем грызть учебники вместе со всеми. Студенты лениво отрывались от своих конспектов и ноутбуков, разглядывая «пополнение», и вновь утыкались обратно — если вообще поднимались, не замечая ничего, кроме иероглифов перед собой.       Чаще всех голову вскидывал именно Чуя. Он упрямо не приступал к учёбе даже тогда, когда назначенное время встречи с Дазаем перевалило за полчаса. Бросал взгляд на чёрный экран смартфона, что только насмешливо подкидывал пуши от приложений, которые Накахара уже давно хотел отключить, да руки никак не доходили. Метался к двери, когда она скрипела, и разочарованно утыкался в учебник, поняв, что и это тоже не Осаму.       Если он опаздывает, какого чёрта не предупредил? Если появились дела, почему не сказал? Раздражение закипало с каждой секундой, проведённой в одиночестве над конспектами.       В конце концов, когда прошёл час, Накахара схватил телефон и перешёл в переписку с Дазаем, где последнее прочитанное сообщение было отправлено им самим вчера вечером: день, время, место встречи. На что Осаму ответил сухое «ок».       Он закусил губу и напечатал:

Вы

Ты где?

      Чуя пару секунд смотрел на своё сообщение, ожидая непонятно чего, но раздражённо заблокировал телефон и отложил его подальше, сдавшись. Если Дазай по какой-то, блядь, необъяснимой причине решил не прийти — это не значит, что не стоит заниматься. Он всё равно планировал прийти сюда сегодня, чтобы подготовиться к экзамену по истории, просто с Осаму это было бы куда более приятное времяпрепровождение.       Спустя ещё полтора часа упорного чтения, исписанных страниц тетради, кое-где помятых от слишком усердного и раздражённого перелистывания, нескольких непрочитанных сообщений в чате, трёх безответных звонков и примерно миллиарда злых вздохов, Накахара всё же взорвался.

Вы

Не мог предупредить, что опоздаешь?

Или ты вообще не придёшь?

Что за хуйня? Договаривались же.

Дазай, блядь

Надеюсь, ты там не помер

Потому что иначе я сам тебя убью.

      Он скидал учебник, тетради, слегка смятые от прикладываемых усилий и нажима на ручку, и письменные принадлежности в рюкзак. Отрешённо сдал книги, что взял для подготовки к экзамену, и вышел на улицу, щурясь от яркого солнца. Жара даже и не думала спадать, что бесило и утомляло только сильнее вдобавок к паршивому дню.       Чуя, насупившись, направился в сторону общежития. В кармане джинсов он сжимал телефон, и ему всё мерещилось, будто тот вибрирует от нового уведомления. Он доставал его, смахивал ненужные рекламные пуши, переходил в переписку, убеждался: сообщения всё ещё не прочитаны — и тяжело, шумно вздыхал, до случайных скриншотов сжимая корпус.       Ожидая разрешающего цвета светофора, Накахара предпринял последнюю попытку связаться с Осаму и набрал знакомый номер. Чуя зло шагал по зебре и слушал рваные гудки на том конце провода, закипая с каждой секундой всё сильнее. Он не смог бы признаться себе, что хотел бы, чтобы ему ответил тот Дазай на расстоянии максимум двух гудков, а не тот Дазай, сообщения которому даже не пометились прочитанными.       Мимолётная мысль «А вдруг что-то случилось?» резко и здорово остудила пыл. И какого чёрта он об этом даже не подумал? В конце концов, Дазай не грёбаный неуязвимый Супермен, скорее, наоборот. Он ведь вечно не смотрит под ноги, когда переходит дорогу, не следит за языком даже в незнакомых компаниях и в обстоятельствах, что невозможно предугадать. А ещё иногда совершает странные поступки, вроде того раза, когда чуть не свалился с перил… Блядь, он мог попросту заболеть и свалиться в сон от жара, случайно перепутать рисовый уксус со средством для оттирания жира, поскользнуться на уточке в ванной — мало ли вариантов.       Накахара, разволновавшись от собственных предположений и коря себя за несдержанность, нашёл в контактах номер Куникиды, который зачем-то сохранил, когда Дазай звонил соседу с его телефона, посадив свой в ноль.       Чуя прислонил телефон к уху и остановился посреди тротуара, как его тут же пихнули в плечо вечно спешащие куда-то прохожие. Он этого даже не заметил, покусывая кончик ногтя на большом пальце и слушая очередные длинные гудки в динамике.       — Да? — раздалось внезапно.       — Куникида? — выпалил Накахара, хотя с опозданием понял, что этот тон и голос, пожалуй, вряд ли бы смог с кем-то перепутать.       — Да, — повторил тот уже утвердительно.       — Это Чуя. Ну, друг Дазая.       — Благодарю за уточнение, но я и так сразу узнал, — саркастично сказал Доппо. — Чем обязан?       — Ты случайно не знаешь, где он?       Накахара почувствовал, как его снова пихнули в плечо, и отошёл в сторону, прислонившись к живой изгороди почти у самой дороги. Он жадно вслушивался в звуки на том конце провода, поэтому пришлось заткнуть левое ухо пальцем, чтобы разобрать речь Куникиды, звучащую приглушённо из-за шума машин.       — Знаю, — сурово ответил Доппо. — Выполз из своей конуры за стаканом воды, даже из моих запасов продуктов ничего не стащил, что крайне ему не свойственно. А сейчас бездельничает и валяется в своей комнате, как мешок с бататом. Как и обычно. А что?       — Подожди, ты уверен?       — Приезжай и сам проверь. Может, это заставит его поднять свою чёртову задницу и…       Чуя нажал на сброс и шумно выдохнул.       Блядь, и ради этого он… «Привет, Куникида, это д-друг Дазая». Блядь.       Вот, значит, как. Никакого жара, никаких переломанных костей от столкновения с машиной, даже без выбитых за длинный язык зубов. Его просто нагло игнорировали. Всё внутри кипело и рвалось наружу желчью.       Кто-то из прохожих резко пихнул в плечо и бросил язвительное: «Нечего стоять посреди дороги», на что Накахара неосознанно вслух огрызнулся сквозь зубы:       — Пошёл на хуй!       И тут же устыдился: посылать стоило явно не бедолагу в офисном костюмчике, что быстро удалялся от Чуи и опасливо оборачивался, сжимая свой бэнто. Без обид, чувак, день — дерьмо.       Накахара сунул телефон в карман и, обходя поток прохожих, свернул к университету, рядом с которым находилось и общежитие.       Если раньше Чуя и мог с натяжкой списать поведение Дазая на свои собственные додумки и глупые мысли — теперь всё выстраивалось в чёткую картинку, в которой Осаму действительно отстранялся, источал холод и… не хотел его видеть. Живот кололо ледяными иглами от осознания, что всё это — всё, что у них двоих было — могло просто разрушиться из-за глупости, из-за какого-то… недопонимания.       А что у них, собственно, было?       Из-за дурацкой ссоры, в глубинах которой Чуя просто не стал копаться, доверившись в этом Осаму, поверив, будто у них всё действительно в порядке. Верить Дазаю, ха! Как глупо было полагаться на этот пиздёж.       — Сука, — прошипел он, пнув носком кроссовка бордюр.       Здание общежития встретило его тишиной, как и их с Ширасэ пустая комната, в которую теперь было ужасно непривычно возвращаться.       Он, стянув кроссовки и швырнув их в непонятное направление, плюхнулся на кровать, где уже довольно давно не менял постельное, и поморщился. Сюда Накахара теперь заходил, по большей части, чтобы сменить вещи и забрать кое-какие тетради — и то когда Буичиро тут не было. Теперь придётся вспомнить, что это такое — засыпать под храп Ширасэ вместо тёплых объятий и щекочущих щёки и шею мягких каштановых прядей.       Чуя бросил рюкзак на пол и вздохнул.       Пора взять всё в свои руки и пойти по проторенной ранее дорожке — припереть Дазая к стенке и выбить из него объяснения любой ценой.       Любой ценой.

***

      Придумать хлипкое подобие плана было легко. Даже слишком.       А вот совершить задуманное — уже задача гораздо сложнее. Потому что Дазай продолжал нагло игнорировать сообщения и звонки, так что Чуя в какой-то момент просто перестал пытаться. Дожидаться совместной рабочей смены он не стал, поэтому в университете первым делом заглянул в чужое расписание занятий и направился к нужной аудитории.       Возможно, со стороны он выглядел даже слишком грозно. Или… как будто хотел застать любовника за изменой.       Врываться внутрь он, конечно, не стал, хотя кулаки очень чесались выбить дверь с ноги, найти Осаму и вытащить того за шкирку на потеху одногруппникам. Но Чуя смиренно ждал у аудитории, нервно переступая с ноги на ногу. Его собственные пары начнутся только через час, так что занять себя, чтобы время прошло быстрее, было нечем. Накахара лишь ходил вокруг да около, наверняка раздражая своим мельтешением уборщицу, что методично мыла пол на этаже и периодически осуждающе зыркала на хмурого рыжего юношу. Наверное, думала, что он прогуливает.       Со скуки Чуя стал разглядывать университетский стенд, что был оклеен кучей объявлений: от приглашений вступить в очередной бесполезный кружок самодеятельности, от которых Накахара только закатывал глаза, до заметок о продаже мини-холодильника — скорее всего, кто-то из общажных будущих выпускников пытался избавиться от балласта или подзаработать перед «взрослой жизнью».       Пока взгляд скользил по пёстрым зазывающим буклетам, напечатанным на дешёвой разноцветной бумаге, прозвенел долгожданный звонок. Чуя тут же протиснулся ко входу в аудиторию сквозь поток высыпавших из кабинета студентов. Он заглянул в класс, даже приподнялся на цыпочки, рассматривая лекционные стройные ряды парт и скамеек, но так и не обнаружил знакомую каштановую макушку.       Хмурясь, Накахара упрямо продолжал искать Дазая взглядом, хоть и дураку было очевидно, что его тут нет. И даже и не заметил, как к нему со спины тихо подошла Акико.       — Чуя? — её ладонь легла на плечо, и Накахара вздрогнул и обернулся. — Ты чего здесь? Дазая ищешь?       Йосано смотрела дружелюбно и открыто, уголок её губы дёрнулся в приветливой улыбке. Немного странно было видеть это на обычно суровом по отношению к другим людям лице. Однако и Чуя не так уж много времени проводил в её компании — всегда только с Осаму, — поэтому разговаривать вот так, без присутствия живого «буфера» между ними в виде Дазая, было немного странно. В отсутствии этого придурка привычная саркастичность в её голосе не звучала, как и шутливое «лисёнок», «рыжик» и прочие дурацкие клички, перенятые от Осаму. Спокойный, ровный тон с нотками естественного любопытства.       Наверное, Чуя ей нравился. Эта мысль ощущалась удивительно приятно. Но не сейчас, когда хотелось совсем другого любопытства, граничащего с «Неужели мон амур так сильно по мне скучал, что не мог вытерпеть?»       — Э-э-э, да, — ответил он после небольшой паузы. — Не знаешь, где он? Или когда будет вообще?       — А чего сам не спросишь?       Йосано внимательно посмотрела на вмиг помрачневшего Накахару, что даже и не стал предпринимать попыток скрыть своё уёбищное состояние духа. Наверное, ей можно довериться, раз она стала тем единственным человеком, кого Осаму подпустил к себе достаточно близко. После Чуи.       — Он меня игнорит, — Накахара легко подхватил Йосано за локоть и увёл в пустующий угол коридора, подальше от снующей туда-сюда толпы. — Не отвечает ни на звонки, ни на сообщения. Херня какая-то. Вот и пришёл поговорить с ним лично.       Акико прислонилась спиной к стене и прижала тетрадь с объёмными наклейками в виде бабочек на обложке к груди, отрешённо хмурясь. Какое-то время она молча покусывала губу, прежде чем сказать:       — Его сегодня не было. Вообще-то, он довольно часто в последнее время пропускает пары, но говорит, что это всё из-за работы. Почти не появляется, в общем. Я и не стала докапываться. — Йосано неопределённо махнула рукой в воздухе. — Ну, ты ведь его знаешь…       — Я уже и не уверен, — буркнул под нос Накахара и удручённо покачал головой, не заметив вмиг посерьёзневшую Акико. — Сегодня нет никакой работы, да и смены у нас всегда во второй половине дня, так что он тебе нагло напиздел, — сказал Чуя, устало приваливаясь к стене рядом с Йосано. Напиздел о причинах, напиздел с «ладно», напиздел со «всё в порядке». — Ты вроде говорила, что у него с учёбой проблемы, да?       — Он тебе не сказал? — Акико вздёрнула брови, и они исчезли под густой чёлкой. — Интересно, — хмыкнула она, осматривая его с головы до ног, будто впервые видела.       — Ни хуя это не интересно, — огрызнулся Чуя.       Его голова разрывалась от непонимания, потому что действия Дазая не укладывались ни в какую логику. Ни-во-что, блядь, не укладывались. Как будто он ищет совершенно другого, незнакомого себе человека.       Если игнор звонков и сообщений — это изощрённая форма наказания (или что, блядь, он пытался Чуе показать или доказать этим?) за ссору, при чём тут учёба? Откуда взялись эти кучи пропусков? Зачем врать подруге о причинах, если Осаму никогда особо за таким мелочным пиздежом замечен не был? Если и врал — обычно о чём-то слишком личном, ну или просто увиливал от ответа. Значило ли это, что у него серьёзные проблемы? И не сказал? Какая-то херня вырисовывалась, которая Чуе абсолютно, блядь, не нравилась.       И почему эта хуйня как будто не касалась его? Это просто… что?!       — Прости, — Акико покачала головой. — Я не это имела в виду. Просто мне казалось, что Дазай рассказывает тебе куда больше, чем кому-либо, так что… ну, это и правда странно.       — Насколько всё плохо? Про отчисление ты ведь пошутила тогда?       Заметив красноречивый взгляд Йосано, Чуя по привычке похлопал по карману джинсов в поиске сигарет, но затем спохватился: они ведь всё ещё в университете. Хотя за этими вскрывшимися обстоятельствами, посыпавшимися на голову, словно лавина, он совсем перестал замечать и гул голосов в коридоре, и мелькающие то тут, то там лица.       — Я бы сейчас тоже покурила, — хмыкнула внимательная Акико, приподняв уголок губ.       — Не знал, что ты… — начал было Накахара, но, заметив насмешливый взгляд, что будто говорил: «Ты ещё многого обо мне не знаешь», бросил эту затею. — Пошли, — сказал он, кивая в сторону выхода.       Крыльцо университета пустовало, потому что минутами ранее, пока Чуя и Йосано пробирались сквозь студентов к выходу, прозвенел звонок. Хотелось спросить, не опаздывает ли она на следующую пару, но язык во рту ворочался с большим трудом: это всё ещё не его дело, но его бесило, как много, оказывается, не его дело.       Накахара так заебался за последние дни от пребывания в неведении, что неповоротливая туша усталости будто бы закинула ему руку на плечо, придавливая и так поникшее тело к земле.       — Ну так что?       Чуя протянул девушке сигарету и предпринял попытку по-джентльменски прикурить, на что Йосано среагировала в своём стиле: забрала зажигалку, щёлкнула колёсиком и глубоко затянулась.       В своеобразной курилке, организованной давным-давно студентами на заднем дворе университета, они были одни.       — Хотела бы я шутить, — запрокинув голову к небу и выдохнув дым, ответила она. — У него действительно проблемы, ведь он пропустил почти все зачёты по допуску к экзаменам. Сам знаешь, насколько это плохо. Мори-сенсей каждый раз спрашивает, всё ли у него в порядке. В последний раз даже сказал, что сообщит в деканат. — Йосано серьёзно посмотрела на Чую, который уже пытался в мыслях прикинуть, как сильно Осаму придётся надорвать зад, чтобы сдать сессию. — Я знаю, о чём ты думаешь. Окажись мы с тобой в такой ситуации, всё было бы не так плохо. Но, Чуя, он ведь получил грант на обучение…       — В курсе, — отрезал Накахара. Он шумно выдохнул дым и поморщился. — Университет не захочет впустую тратить деньги на тех, кому образование не упёрлось. Будь он хоть трижды гением, ещё немного — и его выпрут к чертям собачьим.       Акико согласно покивала. Они молча докурили, прерываясь на слишком отчётливые в молчании причмокивания и затяжки, и синхронно закинули окурки в урну, прежде чем Чуя нарушил тишину первым:       — Думаешь, случилось что-то серьёзное? — он удивлен, что ему удалось это сказать… довольно ровно. В этом было что-то неправильное. — Он же, блядь, постоянно скрытничает, клешнями не вытянешь ничего.       Он раздражённо пнул пустую помятую бутылку Сангарии с ярким жёлтым лимоном на упаковке, и та стукнулась об урну. Во рту было так же кисло, как от вкуса ебучей лимонной газировки. Йосано рядом, словно утонув в своих мыслях секундой ранее, вздрогнула от резкого звука.       — Не знаю.       Она покачала головой и тихо вздохнула, поправив на плече лямку сумки. Палящее солнце догнало их и на заднем дворе университета: тучи расступились в стороны, лучи ослепили и без того хмурого Накахару, который теперь ещё и прищуривался, чтобы разглядеть профиль Йосано. Заколка в виде бабочки в её волосах периодически ловила солнечные лучи и пускала зайчиков по асфальту. Но зайчики Чую интересовали меньше всего. Куда больше ему хотелось понять, всё ли Акико ему поведала.       Давить на неё не было смысла. Они не друзья, даже не приятели. Йосано и этого говорить ему была не обязана, но всё равно поделилась. Наверное, тоже переживала за Дазая, хоть и внешне казалось, что она равнодушна. Её выдавала не только мимика: нахмуренные в беспокойстве брови; взгляд с оттенком надежды, направленный на Чую, будто он единственный, кто во всём мире сможет решить эту сложную задачку по спасению бинтованного идиота; ладони, которыми она обнимала себя за плечи, когда говорила об Осаму.       Нет, если она что-то и скрывает — скорее всего, это её собственные догадки и домыслы, которыми нет смысла делиться и сотрясать воздух. Какой бы язвой порой Акико ни была, она никогда не желала Дазаю плохого. Но всё это может быть неважно, пока ты не понимаешь, чего хочет и чего добивается сам Дазай.       — Ладно, — буркнул Чуя себе под нос. — Пойду я.       Йосано кивнула, а затем из её рта вырвался грустный смешок:       — Собираешься брать его холостяцкую берлогу штурмом?       — Пока нет, — серьёзно ответил Накахара. Акико вновь помрачнела: попытка разрядить обстановку не удалась. — Дам ему ещё сутки, чтобы разобраться со своим дерьмом самому. Завтра у нас смена, вряд ли он осмелится пропустить и работу тоже. — Чуя зашагал прочь, кинув через плечо: — В крайнем случае припру его к стенке и надаю по морде.       — Надавай и от меня тоже! — крикнула Йосано вслед, подбирая своё злословие и саркастичный настрой. Не очень удачно, но она пыталась.       Пытаться. Такое тупое слово, когда должно получаться.       Чуя грустно усмехнулся и зашагал обратно в душное здание университета. Храбриться, раздавать смелые обещания разобраться и непременно поймать склизкого, словно уж, Дазая за хвост — просто. А вот подобрать правильные слова, по возможности не вспылить и не начать трясти его за шкирку — задача гораздо сложнее.       Осложняло всю эту блядскую авантюру и проклятое неведение, которым были окутаны вездесущими бинтами не только прошлое Осаму, но, как и оказалось, настоящее тоже. А было ли вообще Чуе место в этом настоящем? И являлось ли оно на самом деле настоящим?

***

      Задетая гордость и природное упрямство всё же не давали Чуе завести разговор первым, так что для начала он решил понаблюдать и подождать: вдруг в Дазае проснётся давно почившая совесть, и он соизволит объясниться или, упаси боже, даже извиниться за игнор.       Низко ли это? Достаточно ли это… в отношениях? Или он решил сам себя наказывать, постоянно откладывая разговор, постоянно продлевая эти часы молчания, когда можно было их прекратить?       Может быть, вот сейчас он оторвётся от тупого и бессмысленного созерцания узора на дубовой столешнице стойки, повернётся и скажет: «Кстати, Чуя, прости, что не отвечал на твои сообщения и звонки: я на самом деле лежал при смерти в больнице, а Куникида тебе соврал». Ну, или: «Знаешь, у меня тут обнаружилась дальняя родственница в Киото, и она оставила мне целое состояние, так что я сорвался за своим наследством и забыл тебя предупредить. Хэй, зато теперь мы сможем позволить купить себе дурацкий домик и завести какую-нибудь дворнягу, ты ведь мечтал о собаке! Хотя стой, две псины я не потяну…»       Ну или, блядь, просто… можно было сказать правду? За эти дни Накахара чего только ни передумал: Осаму больше не хочет отношений; от Чуи ему нужен был только секс, а сейчас его выбросили, как надоевшую игрушку; у него кто-то появился — кто-то лучше, приветливее, более открытый и не такой колючий, и…       Правда, правда, правда. То, что её сейчас нет, заставляло все их отношения становиться неправдой. Лисенок — неправда; пристрастие к мармеладкам и Доктору Пепперу — неправда; пристань, футон и секс — неправда.       Накахара едва не зарычал в голос от пухнувших в голове вопросов. Они распирали черепную коробку, пульсировали и давили, словно созревший нарыв или опухоль, готовая вот-вот сожрать мозг изнутри. Сука, Дазай даже не обратил внимания, что Чуя всю смену говорил с ним в основном по рабочим вопросам и даже не подъебнул ни разу, когда тот ронял всё, что брал в руки. Он лишь лениво обслуживал редких клиентов (даже без тупых шуточек и кривляний!), странно и подолгу пялился в какую-то одну точку и с опозданием реагировал на вопросы.       «Ты группу помыл?»       «А? Нет».       «Принесёшь кексы? Надо обновить витрину».       «М-м-м… да, сейчас».       Сейчас наступало очень долго, в конце концов Чуя психанул и занялся витриной сам.       «Нужно поставку принять, сходишь?»       «Не очень хочется. Можешь сам?»       Разговоры, не касающиеся работы, тоже никак не клеились.       «Ты какой-то тихий».       «Что ж… Чуя ошибается».       «Успел накопить новые сплетни про личную жизнь Йосано? Давно ничего не слышал. Всё ещё несчастная недотраханная лесбиянка?».       «М-м-м… да вроде бы ничего нового. Как-то грубо лезть в чужую жизнь».       «Слушай, Дазай, у тебя с учёбой-то всё в порядке?»       «Да всё схвачено, лисёнок».       От бесцветно брошенного «лисёнок» Чуя едва не споткнулся о свой рюкзак, так не вовремя вывалившийся под ноги из-под стойки. Когда-то это звучало по-другому, по-разному, на самом деле: ехидно, нежно, игриво — перечислять можно бесконечно. Но в этом всегда чувствовался смысл. Словно бы Дазай прятал в этом слове целый мир, не имеющий границ, а теперь оно вмиг стало пустым.       Да, раньше Осаму подмечал всё, что было важно и неважно. Пожалуй, иногда он бывал даже слишком внимательным.       Но теперь его взгляд приобрёл туннельный вид, за пределами которого не существовало словно бы никого и ничего. Даже Чуи. Чем заняты его мозги? Если у него проблемы, почему не сказал, не поделился? Что с ним случилось, чёрт возьми? Почему там не было Чуи? Он и до этого мог видеть только его, но это… не совсем то же самое.       Совсем, блядь, не то же самое.       Накахара ощущал себя выброшенным за борт насильно, словно ему даже не дали спросить, за что его казнят, или озвучить последние слова, а просто столкнули в воду с края доски, предварительно пнув тяжёлым ботинком в спину.       Было бы более утешительно, если бы ему дали спрыгнуть самому или просто смыло волной.       Болело почти физически. Чуя поморщился и стал рваными раздражёнными движениями развязывать пояс передника. До закрытия «Узумаки» оставалось всего каких-то десять минут.       Очередной тихий вздох Дазая положил конец терпению. Накахара ждал достаточно, пожалуй, даже слишком для себя самого. Хватит жалеть этого идиота. Хватит ждать этого идиота. Хватит так трястись над его личным и сокровенным. Хватит давать этой заднице рушить свою жизнь на пустом месте.       Раз ему плевать на всех, кроме себя, почему Чуя должен ходить вокруг него на цыпочках и бояться задеть тонкую, блядь, душевную организацию? Его в этой ситуации ведь никто не пожалел. А у него, сука, тоже есть чувства.       И он тоже, блядь, объёмный. Он тоже есть. И Дазаю ли об этом не знать.       — Хватит этой хуйни, — выпалил Накахара и хлопнул по столешнице кулаком. Осаму даже глазом не моргнул, только повернулся и снова, чёрт возьми, снова посмотрел этим своим бессмысленным взглядом. — Что происходит?       — Ничего, — просто ответил Дазай. Он снял свой передник, бесшумно бросил его на стойку и поплёлся к чёрному выходу, игнорируя стремительно растущую вокруг Чуи ауру недовольства.       — Да ни хуя подобного! — зашипел Накахара ему вслед. — Не смей уходить. Не смей уходить, когда я с тобой разговариваю. Повернись, блядь, ко мне, посмотри в глаза и честно скажи… зачем ты это делаешь? И что с тобой уже происходит?! — на последних словах голос едва ощутимо дрогнул.       Следующий вздох Осаму прозвучал устало, как-то даже немного недовольно, словно его вынуждали говорить об очевидных вещах и каких-то глупостях. Это только больше бесило. Чуя сжал кулаки и заставил себя сделать глубокий ровный вдох, чтобы не сорваться и не набить ему морду.       Или развести ему челюсть и просто заставить выскакивать слова из этого рта.       Все слова, что ему задолжали.       — Я? Делаю что? — Дазай развернулся и пожал плечами так, будто действительно не понимал, о чём речь. — Столы протёрты, нужно сделать что-то ещё? Капучинатор? Просто, блядь, замечательно, Чуя теперь ещё идиот и истеричка.       Ну, или он слишком хорошо играл. Накахара уже порядком запутался, что из этого было игрой, а что — реальностью или каким-то её вариантом.       Создавалось впечатление, словно его умело обводят вокруг пальца и заставляют поверить в иллюзорность собственных суждений. Мол, на хера ты психуешь по мелочам, Чуя? Сам себе что-то придумал, и сам же обиделся. Кажется, Ширасэ называл это газлайтингом. Или нет… блядь, неважно.       В конце концов, даже если он ошибался — он всё ещё волновался за Дазая, и именно Дазай должен его переубеждать, успокаивать и заставлять сухожилия расслабляться. Просто сделай ещё один, сука, глубокий вдох и не сорвись окончательно. Умоляю. Не просри это всё.       Вот, что внутренне твердил себе Накахара. Не просри, не проеби, не дай ему сбежать.       — Игнорируешь меня. Мне хочется быть ближе к тебе и знать, что ты чувствуешь. Но я не знаю, поэтому я хочу… — Чуя сделал пару несмелых шагов вперёд. — Да, похуй, что хочу я! Ты говоришь так по-идиотски отвлечённо, будто я, блядь, пустое место. Не отвечаешь на звонки и сообщения, забиваешь хуй на договорённости! Я словно ёбаный идиот, пытающийся добиться у тебя аудиенции, чтобы получить: «ладно», «всё в порядке, лисёнок», «пустяки». Ты видишь какие-то пустяки? Я, блядь, не вижу. — Сорваться окончательно не получилось. Он подошёл к Осаму почти вплотную и хмуро, выжидающе, даже угрожающе смотрел снизу вверх. Его взгляд чуть ли не кричал: «Только попробуй сморозить хуйню — и я размажу тебя по стенке». И это сделал бы и он, Чуя Накахара, и ёбаный лисёнок. — Я понимаю, что бывают херовые дни, я не идиот, ясно? Но мне казалось, что…       — Что? — вновь переспросил Дазай и склонил голову вбок, выдерживая тяжёлый взгляд Чуи.       Хотя, скорее, ему и не приходилось его выдерживать. Пришлось бы, если бы Осаму смотрел осознанно, а не сквозь. И это в очередной раз ранило.       После казни с выбросом в открытое море его прибило к берегу, и Чуя задыхался.       — …что мы, типа, не чужие друг другу, — выдавил Накахара, переступив через собственную гордость. — Что это всё… — он рвано махнул рукой между ними двумя, пытаясь показать этим жестом всё то необъятное, что, ему казалось, у них было. — …имеет какое-то значение. Для тебя. Для нас, понимаешь. Когда в «нас» нет тебя и того, что ты чувствуешь, остаюсь только я, а это бессмыслица. Я думал, ты придёшь ко мне и расскажешь, если что-то не так, если… даже если ты вдруг больше ничего из этого не хочешь, понимаешь? Если у тебя какие-то проблемы, не знаю. Или у нас. А в итоге получается, что я, как придурок, жду тебя, а потом через твоего блядского соседа и подругу узнаю, живой ли ты там вообще, всё ли с тобой в порядке! Таскаюсь, как ебучая голодная псина, к кабинетам, где у тебя должны быть пары, а тебя там нет… Спасибо, что хоть на работу явился. Но, держу пари, не чтобы провести со мной время, да? Не чтобы… Нахуя ты пришёл тогда? — Накахара опустил взгляд и сжал переносицу, массируя ноющую боль, что сопровождала его, кажется, все эти дни.       Дазай молчал.       И снова. Как долбиться в алмазную стену толщиной в гору. Может продолжаться вечность.       — Ну? Скажешь хоть что-нибудь? — прошипел Чуя. Его язык почти повернулся добавить «пожалуйста», но остановился.       Он сделал шаг назад и наткнулся на разбитый взгляд Осаму. На мгновение показалось, будто вот сейчас тот откроет рот и скажет что-то вроде: «Не хотел тебя напрягать, поэтому держал всё в себе, как всегда, но я рад, что ты рядом, и…»       А дальше они просто поговорят. Как раньше. Как правильно. Не как в Токио, не как… Но, наверное, Чуе и правда надо смотреть поменьше дурацких фильмов про отношения, ведь реальная жизнь работает совсем по-другому. Позорище какое-то — и кем он, блядь, стал?       Ему врали все эти, оказывается, бывшие с ним всегда суждения о том, какие должны быть отношения. О том, как надо действовать, как надо относиться к важному человеку, о том, какое значение имеет человек, которого ты…       Пошло всё к чёрту, блядь.       Губы Дазая остались упрямо сомкнутыми, руки безразлично лежали в карманах джинсов. Весь его вид кричал: я просто хочу развернуться и уйти, отъебись от меня, Чуя Накахара. Он отъебётся, как только получит хоть какое-то объяснение, хотя бы хилой причины на этом этапе было бы достаточно, ну хоть что-то?.. Неужели он недостоин хотя бы чуши в стиле: «Дело не в тебе, дело во мне»?       Да даже прямого «отъебись»?       — Я не знаю, что сказать. Что ты хочешь от меня услышать? — подал вялый голос Осаму. Он не нервничал, не перебирал ниточки в разлезающемся кармане — голос ровный, как-то, что не было его Дазаем. Чуе хотелось вытряхнуть настоящего Осаму из этой оболочки, хотелось заглянуть ему за плечо, чтобы увидеть там скрытую камеру тупой программы розыгрышей.       Но её там не было, сколько ни вглядывайся и ни вытряхивай.       — Правду было бы славно, — едко бросил Накахара. Он дёргано пожал плечами и шумно выдохнул, запрокинув голову к потолку. Верхний свет всё ещё жжёт, и когда он закрывает глаза, перед ним контрастная темнота и святящиеся червяки. — Но можешь попробовать придумать какую-нибудь херню, а я сделаю вид, что поверил тебе. На время, разумеется. Пока не докопаюсь до истины — я ведь упёртый ублюдок.       Саркастичный смешок, слетевший с губ Дазая, заставил оторвать взгляд от гипнотизирующе плавно болтающихся торшеров под потолком и вновь посмотреть на причину своей злости. Проклятая рожа, к которой он настолько прикипел, что даже, наверное, и сточить кулаки об неё бы уже не смог. Противно. Чуя ненавидел чувствовать себя слабым и особенно — ощущать бессилие в противостоянии со своей слабостью, что сложила руки на груди и скривилась.       Пошёл он к чёрту. Пусть подавится. Он так глубоко это прячет, что это перестаёт иметь хоть какой-то смысл.       — Думал, настойчиво лезть людям в душу — это моя черта характера, — проговорил Дазай.       И снова это филигранное, истинно дазайское умение переводить разговор в нужное ему русло, лишь бы не обсуждать то, что он не хотел. Иногда Чуя потакал ему в этом, когда видел отчаянное сопротивление. Делал вид, будто вовсе не понимает этих манипуляций и легко отвлекается на словесные провокации Осаму, позволяя ему увести себя от предмета разговора, как блядскую Красную Шапочку от дома бабули. Ни хуя, в этот раз не получится.       — А ты не думай: у тебя это плохо получается. Просто ответь: в чём, блядь, твоя проблема?       Дазай слегка закатил глаза, тихо усмехнулся и медленно, с расстановкой, глядя в глаза, проговорил:       — У меня нет никаких проблем. А вот у тебя, похоже, совсем нет понятий о личных границах, Накахара.       Наверное, всё, что Осаму говорил-делал-показывал за последние сутки, и так должно было ощущаться болезненно. Но по-настоящему больно стало именно сейчас.       Личные границы, значит. Осаму только что провёл между ними невидимую линию, которой окружил себя вплотную, не оставив ни лазейки, и дал понять: Чуе тут не рады.       Что для Чуи внезапно может случиться что-то — и его просто исключат из всего. До свидания, можешь подвезти, можешь волноваться, но мне в общем-то похуй. Не забудь занести ключи, потом как-нибудь сочтёмся.       Какой же он идиот. Просто конченный придурок, который распинался тут, хер знает зачем, переступал через себя, сдерживался, чтобы, не дай бог, сука, не навредить и не позволить Дазаю в очередной раз закрыться и уйти в себя. Не дай бог, не нарушить эти ёбаные, до этого, с виснувшим на ним Дазаем, ни разу не обрисованные границы.       А ему на самом деле просто… плевать? На самом деле плевать. Типа, по-настоящему. Окончательно. Наигрался и съебал, поджав хвост. К чему тогда были эти разговоры по душам, столько усилий — чтобы что? Просто затащить в койку и поставить галочку в воображаемом списке достижений?       «Влюбить в себя недоступного и закрытого лисёнка, чтобы потом безразлично бросить».       Да нет, даже не бросить. Сделать вид, что ничего между ними и не было. Что они друг другу чужие. Настолько чужие, что у Дазая нечто сейчас разорвет живот и помашет ему ручкой. А то, что Чуя себе там придумал, — это его проблемы. Охуительно, спасибо, блядь, большое.       Принять эту мысль — невыносимо. Осознание почти размозжило череп болью, казалось, отдача была настолько сильна, что заложило уши, а внутри раздавался лишь гулкий звон абсолютной пустоты. Поль когда-то говорил, что первая любовь зачастую либо длится всю жизнь, либо оставляет после себя руины. Те, кто приходят после неё, кирпичик за кирпичиком восстанавливают эти разрушенные стены: иногда вставляют в щели неподходящие по размеру камни, что всё равно в конечном итоге рассыпятся, а иногда — идеально заточенные, чтобы встать туда, где пусто. Однако руины всё равно всегда останутся руинами, как их заново ни собирай.       — Что ж… — прохрипел Чуя. — Тогда оставлю тебя наедине с твоими ёбаными границами и больше не буду допекать. Пошёл ты на хуй, Дазай.       Он быстрым, но уверенным шагом пронёсся мимо Осаму. Показалось на мгновение, будто тот что-то хотел сказать вслед и даже набрал в лёгкие воздух, но в итоге промолчал, дав мелодии ветра на доводчике двери проиграться. Накахара услышал только оглушительно хлопнувшую за спиной дверь.       На ватных ногах он добрёл до своей Ямахи, плюхнулся на сидение и уткнулся лбом в руль. Алый закат приятно стелился по тротуару между домов, а тёплый воздух трепал ворот футболки. Вот, что Чуе сейчас необходимо. Рутина. Привычный способ проветривания головы и избавления от ебаных мыслей. Он не уверен, что сейчас это поможет, но сидеть сложа руки до тошноты противно.       Но он дал себе секунду слабости (о которой не будет никогда вспоминать), чтобы несколько раз ударить по рулю.       Рутинно Накахара натянул перчатки и шлем. Рутинно завёл мотоцикл и рутинно на мгновение прикрыл глаза, прислушиваясь к любимому рокоту мотора. Потребность в порции никотина была физически сильна, но Чуя хотел уехать отсюда как можно скорее, чтобы, не дай бог, не встретиться вновь с Дазаем лицом к лицу — иначе он либо не переживёт эту встречу, либо переедет его на своей Ямахе.       Рутинно мотоцикл стартанул, и порыв ветра знакомо и рутинно обнял дрожащие плечи. Чуя сжал ручки руля до скрежета кожи об резину, чтобы унять не пойми откуда взявшийся озноб в такую жару. Это ожидаемо не помогло. Он прибавил газу и направился по автостраде куда глаза глядят, сильнее выжимая газ, лишь бы стереть периодически мелькающий под веками образ Осаму с безразличием в глазах.       Вибрирующий телефон в заднем кармане джинсов остался без внимания, оповещая пушами на главном экране о трёх пропущенных звонках.       От Поля. Именно это, а не что-то другое, тоже рутинно, просто Чуя зачем-то отвык.