О выборе и спасении

Моя слабость меня погубит.

А я погублю его.

      Разве может быть так… больно?       Дазай даже не мог точно сказать, где концентрируется эта рана. Он вообще не мог ничего сказать — иногда открывал рот, чтобы снова его закрыть, не издав ни звука. Как будто просто позволял тому, что снаружи, проверить, как там внутри, как там всё ещё больно, — но губы всё равно смыкались. Как глупая рыба, у которой в голове нет ни единой мысли.       Только вот у Осаму порой слишком много… мыслей и того, что не должно относиться к ним. Или совсем ничего нет, будто он давно умер.       Дышать тяжело. Тяжелее, чем что-либо, и даже больше, чем боль. Сделать вдох полной грудью не представляется возможным — словно на неё, как в тупом шоу, положили бетонную плиту, чтобы проверить, как долго он способен продержаться. Ему кажется, недолго.       Зато как закадровый голос смеётся.       Не рассиживайтесь, дорогие зрители, представление скоро окончится. Можете пока полистать программку и лениво покидать попкорн в рот, ведь смотреть, как в муках от собственного мозга умирает какой-то больной придурок, должно быть, очень скучно. Банально, примитивно, обыденно… Ни кровищи, ни кишок — сплошное разочарование.       Ра-зо-ча-ро-ва-ни-е.       Такое подходящее ему слово.       Одасаку наверняка был бы в нём разочарован. Наверное, именно он и заглядывал ему в неспособный даже нормально дышать рот и разочаровывался с каждым неполным вдохом. Дазай старался не промотать жизнь впустую, чтобы иллюзорно и как-то даже глупо думать, что Сакуноске гордился бы им хотя бы там.       Прости, Ода, всё оказалось просрано. Снова.       Снова и снова. Ра-зо-ча-ро-ва-ни-е.              На упавшем от сильного хлопка Куникиды дверью отрывном календаре, что теперь валялся на пыльном полу, если присмотреться, можно разглядеть сегодняшнюю дату — двадцатое июля.       Занятно, как в этом случае сработала пресловутая магия чисел: Ода Сакуноске погиб двадцатого июля в двадцать лет. Может быть, с его смертью была связана ещё какая-то мистика? Вроде того, что за двадцать дней до смерти, читая газету по дороге на учёбу в метро, он натыкался взглядом на разбросанные по страницам двойки, однако не придавал им никакого значения. Или, разгадывая судоку из журнала в обеденный перерыв на подработке и похлёбывая пресный, прозрачный и тоже никакой на вид, да и по содержанию фо бо, вдруг подскакивал от окрика начальника, что хотел непременно поставить Сакуноске в дополнительную смену… скажем, числа второго. Или двадцать второго?       Если бы он заметил это, оно его спасло? Если бы Дазай рассказал о своих снах с разметкой сплошной дороги, по которой он ушёл в никуда, это бы спасло?       Ну что за глупости, в самом деле. Лишь дурацкие догадки и не более. Осаму знать не знал ни о каких знаках вселенной, его ведь рядом с Одой не было. И узнал он о его смерти, всего лишь вовремя позвонив и, скорее всего, наткнувшись на пересменку медсестёр, зашедших в комнату с пожитками всяких опознанных и не очень покойников.       Какая нужна минимальная часть Одасаку, чтобы Дазай его узнал? Линия зубов, когда он улыбался в памяти? Морщинка у глаз, когда щурился? Пальцы, что шелестели на страницах?       Какая нужна минимальная часть мёртвого Одасаку, чтобы Дазай поверил в это?       Серые обои на стенах комнаты на миг приобрели блеклый оттенок побелки, а в нос ударил запах влажного бетона и плесневелой сырости. Так пахли стены приюта в жарком дождливом июле, а приглушенный шумом крови в ушах голос медсестры бездушно стучал в черепушке:       «…к сожалению, погиб в автокатастрофе…»       «…к сожалению…»       «…погиб…»       Погиб? А что тогда происходит с самим Дазаем? Это то же слово наравне с «больно», от которого двоилось в глазах?       Дазай поморщился и приподнял опухшие веки. Ему казалось, они скрипели, будто старая качеля, которую не смазывали со времён Мезозоя. Так сложно держать глаза открытыми, однако он зачем-то всё ещё пытается. Зачем-то — тоже занятный, впрочем, оборот.       У него всё зачем-то, всё ради кого-то, всё для…       Господи, блядь, да для чего?       Он уже и понятия не имеет. Если тысячу раз повторить одно и то же слово, оно перестаёт иметь смысл. Вот так и Дазай: твердил себе, будто он обязан продолжать жить, чтобы… чтобы снова оказаться в этом дерьме.       Его имя тоже произносили достаточное количество раз, чтобы он потерял смысл.       Он чувствовал щекой неприятно шершавую ткань футона, хотя раньше спальное место вовсе не казалось таким неудобным. Оно было уютным, даже в какой-то степени домашним, и пахло цитрусовым шампунем Чуи. Накахара как-то по-хозяйски поставил его на полку в ванной, заявив, что дешёвым дерьмом, которое покупает Осаму, пользоваться невозможно, а красть что-то у Куникиды он не собирается даже с дулом у виска.       Чуя не может пахнуть, как Куникида, не может пахнуть тем же осуждением, цоканьем и закатывающимися глазами. У него свой собственный запах и своё осуждение.       Дазай почему-то не стал говорить, что этим дерьмовым шампунем он ни разу и не пользовался сам, предпочитая таскать бесплатный — с полки Доппо. И продолжал это делать даже после того, как в ванной образовалось пополнение баночек, притащенных Накахарой. Потому что запах этих приблуд принадлежал только лисёнку и ему одному.       Как и… много чего. «Ты идиот, Дазай, завались».       Да, футон. С него совсем выветрился аромат Чуи. А ещё пропало пресловутое ощущение дома. Дазаю казалось, будто каждая точка соприкосновения тела с жёстким футоном невыносимо болела.       Он не знал, сколько лежал в одном и том же положении.       Время слилось в одну липкую массу, в которой Осаму тонул уже чёрт знает сколько, наконец, признавшись самому себе, что попытка сыграть подобие нормальности на подмостках собственного театра провалилась. Вместо аплодисментов — свист и улюлюканье.       Всё честно, без кровищи и сцен — только тухлятиной в лицо. И то в реальности он не заслужил и этого.       Да и он тоже провалился прямо под сцену, в оркестровую яму: переломал позвонки, вывихнул шею до защемления всех лицевых нервов, теперь неспособных менять выражение, пока бился тряпичной куклой о перекладины, приземлился на жёсткие мешки, скиданные в кучу на полу и так и остался лежать и смотреть. Смотреть через дыру на то, как жизнь течёт дальше, протекая мимо.       Она течёт то спокойно, то буйно, в ней есть место сценам, чувствам и мыслям, но в ней нет места мёртвым, что наблюдают из могильно-оркестровой ямы.       Кто-то перешагивает прямо через проломленное в полу отверстие (такое же, как и в его пустом черепе), не замечая, как внизу медленно истекают кровью и умирают. Кто-то переговаривается где-то там наверху, однако до Дазая долетают лишь обрывки разговоров, и никто из них не говорит о нём.       На что он вообще рассчитывал?       Где-то там, наверное, и Чуя.       Осаму надеялся: он-то точно пройдёт мимо и не опустит взгляд, чтобы не наткнуться на измазанное кровью и собственным дерьмом подобие человека. Да, лисёнок никогда не смотрел под ноги, всегда только вперёд, гордо вздёрнув нос и улыбаясь так заразительно ярко, что раньше щемило там, где теперь была сосущая пустота. Пустота в виньетке его приветливой ухмылки.       И эта пустота, подобно чёрной дыре, всасывала в себя всё, что оказывалось поблизости.       Нельзя было допустить, чтобы она всосала в себя и Чую. Пока пустота не поглотила Дазая целиком, необходимо об этом позаботиться — хотя бы попробовать огородить того, для кого столкновение с ней будет смертельным.       Сделать хотя бы, блядь, это.       Но так не хотелось вновь умирать в одиночестве и холоде. Ёбаный эгоист, которому мало затащить себя одного в дерьмо, нужно непременно потянуть за собой ещё кого-то, кому просто не повезло быть рядом.       Осаму сжал в кулаке скомканную наволочку, противно скрипнула эмаль стиснутых до боли в челюсти зубов. Урод. Бесполезный мудак. Гнусное подобие человека, да и только. Лучше бы он тогда просто сдох. И не подыхал сейчас.

***

      — Блядь! — зашипел Накахара, ударив кулаком автомат, что «зажевал» банку Доктора Пеппера. Эта приторная гадость была единственным спасением от ссохшихся после усиленных раздумий мозгов на последнем экзамене. — Вот же срань.       Стоило взбеситься — и тут же послышался грохот выпавшей в контейнер автомата банки. Чуя присел на корточки и достал холодную газировку, чувствуя, как слюна скапливается во рту.       Во внутреннем дворе университета, под козырьком крыши, тщетно защищающим от яркого солнца, было тихо и пусто: все студенты либо страдали на экзаменах, либо страдали за подготовкой к ним, скрючившись в невозможных позах на подоконниках, либо страдали в библиотеке.       Сегодняшний экзамен по французскому был последним перед каникулами. Во время семестра Чуя получил достаточно баллов и заработал кредит доверия Артюра Рембо, так что вовсе не боялся устно отвечать на билет, а наоборот — даже ждал этого. Энтузиазм не оказался незамеченным, потому как Рембо с улыбкой остановил Накахару жестом на середине монолога, проговорил мягкое «достаточно, Чуя» и поздравил со сдачей первой сессии. По сравнению с тем, как он смотрел на других студентов, его глаза светились, едва скрывая в себе огонёк желания похлопать по плечу.       Меньше всего баллов он получил за историю, но зато больше не придётся иметь дел с Мелвиллом и притворяться, будто Накахара способен запомнить ебучие бесполезные даты. Впрочем, низкого балла стоило ожидать, когда он завалился на экзамен с жутким похмельем после кучи или скорее горки распитых на двоих банок пива с Тачихарой по случаю закрытых ранее зачётов и здоровского, «нихуёвого» заезда, что было так необходимо тогда.       В тот вечер Чуя, покручивая банку в руке, огрызнулся на вопрос Тачи, почему опять явился на гонки без своей «симпотной черлидерши». Хотя спустя немалое количество пенного всё же дал слабину и кое-что рассказал. На вопрос «Вы вроде как поссорились или прямо расстались?» он не нашёл ответа, так что Мичизу в какой-то момент просто отстал. Однако перед этим аккуратно прощупал почву каламбурами о расставании и одиночестве.       Вероятно, зная больше об их отношениях с Дазаем, Тачи помог бы разобраться в мотивах и причинах действий Осаму, ну, или сказал бы что-то, вроде: «Да и пошёл он на хуй, чел, реально, нашёл, блядь, чем голову забивать. Ебись оно всё пятой точкой… Не, в плане, без обид. Найдём получше, хотя бы не таких костлявых». Но Чуя просто заебался об этом раздумывать и не планировал вдаваться в подробности своей личной жизни.              Безобидные шутки хоть и колкие, но они проще. Хотя и их переживать было приятней под убойной дозой алкоголя, когда все проблемы могли исходить только от чужой слишком плоской задницы. Куда уж проще.       Накахара был ответственным студентом, но отвечать себе на вопрос, нахуя надо было напиваться до слюней именно перед экзаменом по истории, отказывался наотрез. Кладбище подобных вопросов периодически завывало могильными голосами, требуя то ли ответов, то ли хотя бы размышлений, однако Чуя хлопал этой дверцей в мозгу, пинал всех вопрошающих мертвецов обратно в могилы, пресекая любые попытки пережёвывания собственных пережёваннных мыслей.       Сдал, справился же. Хуёво, едва перевалил порог, но справился.       Чуя прислонил прохладную банку к горячему от жары лбу и повозил по коже, напряжённо сопя. Даже погода к нему не была благосклонна.       Достаточно охладив пышащий жаром лоб, он поднялся, щёлкнул ключом газировки и сделал большой глоток вишнёвой сладости, холодом и шипящими пузырьками обволакивающей саднящее от летнего сушняка горло.       Всё это время Накахара усиленно учился перед сессией. Даже в кафе он до рези в глазах перечитывал конспекты и учебники в свободное от рабочих задач время, а когда перед глазами начинали расплываться иероглифы, Чуя вставлял наушники и включал подкасты на французском, предпочитая забивать всё свободное без болтовни пространство хоть чем-то. Словом, делал всё, лишь бы не обращать внимания на огромного, сука, неповоротливого и неуклюжего слона в комнате — Дазая.       Ёбаный скример с низкопробных хоррор-видео, к которому зрители через время привыкают, воспринимая частью интерьера. А тот с пресной мордой, хоть и нехотя, но работал. Что было удивительно, если вспомнить о его патологической лени и нахальной безответственности.       Но, кажется, нежелание хоть как-то контактировать с собственным напарником-бывшим-парнем-хотя-хуй-знает-кем-теперь-вообще перевешивало в этом вопросе, так что Осаму и сам принимал поставки, и консультировал гостей по меню, и даже чаще, чем обычно, принимался готовить напитки, хотя раньше предпочитал делегировать эту наискучнейшую обязанность Чуе.       С того разговора и ночной поездки на мотоцикле прошло две недели, а количество слов, которым они перекинулись за всё это время, можно было пересчитать по пальцам двух рук. Включая предлоги, союзы и протяжные «э-э-э».       К слову, Чую это до странного устраивало. Тогда, раскуривая чёрт знает какую по счёту сигарету и прокручивая брошенное «нет понятий о личных границах», сжимая челюсти чуть ли не до хруста зубов, лишь бы блядское покалывание в горле наконец испарилось, Чуя решил: нахуй. Нет, правда, нахуй. Зачем ему это всё, блядь? И для убедительности повторил много-много раз вслух, чтобы врезалось в уши, всверлилось в башку дрелью, тараня кости и перемалывая в кашу всё ещё не догнавший, что всё кончилось, мозг.       Нахуй Дазая.       Нахуй Дазая, нахуй голос Дазая, вкрадчиво и ласково то и дело звучащий в голове, комментирующий всё, на что только падал взгляд Чуи. Нахуй запах Дазая, всё ещё сбивающий с ног, словно поезд, стоит Осаму лишь пройти мимо. Будто нет ничего важнее, чем отыгрывать клопа и по возможности на битый час засесть в кладовке во время бизнес-ланчей. Нахуй эти, хоть и холодные, но всё такие же по-родному любимые глаза Дазая, в которых громко и отчётливо порой плескалась тоска Дазая, делающая больно почти физически именно Чуе. Нахуй взъерошенную каштановую макушку Дазая, к которой пальцы привычно тянуло зарыться, а кончик носа — уткнуться, чтобы втянуть запах своего же цитрусового шампуня. Нахуй эти понурые плечи Дазая, к которым до боли от мышечной памяти хотелось протянуть ладони, провести ниже, к узким запястьям Дазая, продеть палец в торчащую нитку от растрепавшейся кромки бинта Дазая и сморозить какую-нибудь чушь, типа: «Вместо хлебных крошек я бы мог найти тебя по этим ниткам, дурень». Нахуй Дазая, нахуй навсегда замолкшее, повторённое много-много раз «лисёнок», что из категории любимейших звуков во вселенной перешло в правильный разряд раздражающих, ненавистных.       Они не виделись всю неделю, что Чуя сдавал экзамены и зачёты, пребывая в подобии академического отпуска, любезно предоставленного господином Миямото. И это было… сносно. О том, как Дазай справляется со своей сессией, Накахара ничего не знал. И предпочитал, чтобы так оставалось и дальше.       Чуя сжал несчастную банку Доктора Пеппера, и остатки напитка выплеснулись через край, пачкая руку.       — Дерьмо, — прошипел он, отправляя газировку в мусорку. Пришлось пошарить в рюкзаке в поисках салфеток или чего-то подходящего, чтобы вытереть, пока она не покрылась высохшей липкой плёнкой. Нашлись лишь помятые, вырванные из теперь уже бесполезной тетради по истории листы.       Накахара плюхнулся на скамейку и задницей почувствовал вибрацию в кармане джинсов.       Вариантов, кто мог звонить сразу после последнего экзамена, было не так уж много. Чуя стёр — скорее, размазал — капли газировки с кисти комком исписанного листа, выкинул тот в урну следом за банкой и достал телефон.       — Всё нормально, — выпалил он сразу же после свайпа, тут же пресекая поток вопросов от явно взволнованного брата. — В этом семестре меня точно не отчислят, — добавил Чуя, услышав на том конце провода облегчённый вздох, — успокойся, бога ради. Мне ведь не пять лет.       — Я уже и не знаю, какие слова подобрать, чтобы ты понял: я просто волнуюсь, в конце концов, ты мой родной человек, — ответил Поль. — Первая сессия может быть довольно выматывающей и стрессовой. Просто хотел убедиться, что ты ещё не болтаешься на флагштоке университета!       Накахара приподнял брови и лениво подпёр подбородок кулаком, уставившись на единственное пёстрое пятно посреди серого двора — вендинговый автомат.       — Шутить научился, старик? — хмыкнул он, подавив желание закатить глаза. — Почти высший балл по французскому, кстати. Будет чем похвастаться перед соседками, если они ещё не успели выгнать тебя из своего клуба фанаток сопливых дорам за чрезмерную трогательность.       В прошлый телефонный разговор Верлен добрых полчаса рассказывал о своих впечатлениях от знакомства с соседкой, что почему-то решила позвать его на тэйсёку к себе в гости и весь вечер подливала бедному захмелевшему брату саке, пока он не сослался на срочные дела и не ретировался домой. После той посиделки он стал самым желанным гостем в компании тётушек-домохозяек, обсуждавших каждый вечер новую серию любимой — любой, что сейчас шла в эфире, — дорамы, ведь теперь они постоянно расспрашивали Поля, как поживает в Йокогаме его «младший братик».       Так что Верлену приходилось звонить Чуе даже чаще, чем раньше, дабы подсобрать новостей, потому что, кажется, леди уже устали слушать по кругу, как он ездил на научную конференцию в Токио. Не то чтобы у него было много новостей для брата, конечно.       Для Верлена жизнь Чуи в одном из самых больших городов Японии и вправду была скучна. Особенно, когда ты завален и беспробудно зубришь.       — Не… не смей издеваться над моей слабостью перед телевизионным мылом, — ответил Поль. — И нет, не выгнали. Госпожа Ватанабэ всё ещё пытается подсунуть мне визитку своей незамужней тридцатилетней племянницы, несмотря на мои заверения, что я целиком и полностью посвятил свою жизнь воспитанию крошки-брата, представляешь?       — Не представляю, — рассеянно сказал Чуя, прижимая рюкзак к груди.       После экзамена хотелось проспать как минимум трое суток. А потом запрыгнуть в простаивающий во время сессии байк и навернуть с десяток кругов по автостраде — да так, чтобы уши от скорости закладывало. И, может, остатки свободного времени забить тем, чтобы торчать в мастерской Тачихары, стоять над душой, пока тот чинит тачки, тыкать пальцем в запчасти и задавать глупые вопросы, вроде: «А это что за хреновина такая?» И каждый раз предсказуемо получать ответ, пусть и состоящий целиком из мата, но абсолютно понятный.       — Ты в порядке? — спросил Поль. — Устал?       — Без-у-мно, — по инерции простонал Накахара. Он провёл ладонью по лицу и откинул в сторону лезущую в лицо чёлку. — Забей, просто реально утомился под конец сессии. Всё хорошо.       — Ничего, теперь будет время отдохнуть, — выдохнул Верлен. — Может, на каникулах приедешь в Мисиму? — осторожно спросил он, но сразу продолжил, не дав ответить: — Понимаю, после Йокогамы возвращаться в эту дыру скучно, но, может, хотя бы на несколько дней?..       Чуя нахмурился. Он шумно вдохнул, оторвал, наконец, зависший взгляд от пёстрого автомата и запрокинул голову к небу.       — Прости, на этих каникулах никак не получится, я пообещал профессору Рембо, что мы начнём работу над научной статьёй. — Накахара услышал, как брат набрал в лёгкие воздуха, чтобы что-то сказать, так что поспешил продолжить: — Работы очень много, нужно успеть в дедлайн, так что…       — Жаль, малыш, — ответил Поль. — Не хочу звучать по-старчески слюняво, но я уже соскучился. Тут без тебя довольно тоскливо. Приходится почаще напоминать себе, что у тебя теперь своя, совсем взрослая жизнь с другими заботами.       — Я тоже скучаю, — сказал Чуя. Солнце лениво выползло из-за сероватых облаков и стало слепить глаза. Накахара сощурился и опустил взгляд на свои потрёпанные кроссовки. — Может, на следующих?       — Я обязательно приеду к тебе в декабре, — решительно сказал Поль, и это вырвало Чую из меланхоличного рассматривания чуть облезшего носка кроссовка. — На работе уже договорился взять отпуск, так что ничего не помешает мне потискать братишку и купить ему какую-нибудь сладкую гадость на рождественской ярмарке в Йокогаме.       — Ты правда приедешь? — удивлённо переспросил Накахара. Очень хотелось переспросить, даже если это звучит по-дурацки. Особенно, если это звучит по-дурацки.       — Да, — ответил Верлен. В его голосе слышалась тёплая, опекающая улыбка. — Это должен был быть сюрприз, но я не удержался и растрепал всё за пять месяцев до. Не умею я создавать интригу!       Уголки губ слабо дрогнули. Наверное, от него ожидали большего энтузиазма: голосом там, придуманным остросюжетным планом на будущее или ещё чем. Но и так вполне вписывалось в версию об усталости, сессии, нелёгкой студенческой жизни в большом городе. Очередная дверца на воющем вопросами кладбище оглушительно захлопнулась.       — Поучись у новых подружек интригам или в своих любимых сериалах, — усмехнулся Чуя. — У тебя ещё есть время до приезда.       — Кстати, как раз об этом, — деловито произнёс брат, а следом послышался какой-то непонятный шорох, — сегодня снова иду на посиделки к госпоже Ватанабе, так что у меня есть пара часов, чтобы испечь тайяки. Надеюсь, они правда будут похожи на карпов, а не на рыбу-каплю.       — Будешь коллекционировать визитки? — поддел Накахара.       — Ну, у меня они хотя бы есть, — парировал Поль. Чуя делано посмеялся. — Ты давно не рассказывал, что там с твоей подругой, к которой у тебя нарисовались чувства, — сказал он, выделяя слова «подруга» и «чувства» вопросительно-любопытной, отеческой интонацией о важности полового воспитания, и следом же выдал в своё оправдание: — но я и не собираюсь лезть к тебе в душу, так что можешь даже не начинать горячиться.       — И не планировал, — отрезал Накахара. Свободная от телефона рука тут же по инерции полезла в карман лежащего рядом рюкзака, чтобы нащупать пачку сигарет и зажигалку.       — Ну вот, надулся, как и всегда, слова не скажи, — пробормотал Верлен, обращаясь скорее к себе, чем к Чуе. — Оставляю тебя наедине с твоими тараканами, купидонами и мечтами о благоверной, малыш.       Нахуй, Дазая.       На-хуй.       — Я тебе не малыш! — прошипел Накахара, прежде чем в динамике раздались пустые гудки оконченного разговора.       Держа в другой руке найденную пачку сигарет, Чуя ещё с минуту тупо пялился на экран смартфона сначала со сброшенным вызовом, а потом и с алфавитным списком телефонных контактов, начинающихся с «Д». Нахуй. А потом цокнул языком, когда осознал, что он вообще-то всё ещё на территории университета и даже не близко рядом с курилкой. Не хватало ещё выговор получить за поведение, как будто ему говна и сомнительных приключений в жизни недостаточно.       Накахара поднялся со скамейки и направился к выходу из университета. Пройдя через ворота, он сунул сигарету в рот, подкурил, снова разблокировал телефон и перешёл в переписку с Тачихарой, снова старательно игнорируя уже давно не подающий признаки жизни диалог с Дазаем. Который не удалось совсем стереть с лица Земли (не то чтобы Чуя пытался), однако получилось опустить чат пониже, чтобы глаза не мозолил.       Для этого пришлось написать Йосано о ссоре; ответить на трёхдневное сообщение Ширасэ по поводу сломанного холодильника, провонявшего лежавшим в нём соевым мясом на всю комнату и, пожалуй, не только на всю комнату, но и на весь этаж; и даже отправить СМС с цифрой в ответ на тупой короткий университетский опрос об удобстве учебной платформы — всё, лишь бы переписка с контактом «Дазай 🤡» оказалась как можно ниже в списке.       И это не считая почти ежедневных переписок с Полем.

Вы

Сессия всё.

Мичизу 👹 Поздравляю, чувак Отметим?

Вы

Тебе лишь бы найти повод

      Чуя медленно брёл в общежитие, вдыхал лёгкими желанный никотин и облегчённо щурился, стоило хотя бы слабейшему порывку ветерка тронуть разгорячённую и потную от жары кожу. Увидев следующую пачку сообщений от Тачихары, он умудрился едва не споткнуться, спускаясь с очень низкого тротуара, чтобы перейти дорогу. Мичизу 👹 Мой ужасно горячий друг успешно закрыл сессию, а теперь ещё и вроде как свободен Чем не повод? Я ж не звучу по-гейски, когда говорю, что ты горячий?

Вы

Бля, ты никогда не звучишь

по-гейски, что бы это

ни значило…

Ок, я на всё согласен,

лишь бы не торчать в общаге

Мичизу 👹 Вот это другой разговор, чел!

Вы

Так какой план?

Мичизу 👹 Пришлю адрес позже. Сегодня в 7. Байк оставь на стоянке, он тебе не пригодится Может, даже подцепим тебе какого-нибудь сладенького парнишу в баре 😋😋😋

Вы

БЛЯДЬ, МИЧИЗУ

Господи…

До вечера

      Чуя противно скривился, сунул телефон в карман и почувствовал, как тот разразился чередой длинных вибраций — совершенно точно из-за количества похабных сообщений от Мичизу.       Да, порой приходилось терпеть шутки Тачи в стиле: «Я тут случайно проходил мимо гей-клуба и опрокинул вагон с визитками, где на обороте были фотка твоей задницы на байке в обтягивающих кожаных штанах и твой номер телефона, ты ж не против?» Или слышать ремарки про «этого мудака с театральными замашками, не будем произносить его ебучее имя вслух».       Что ж, это меньшее из зол. В конце концов, именно Тачихара был тем, кто находился рядом, пока Чуя вытаскивал голову из задницы и продолжал жить. Ещё никто в мире не умирал от разбитого сердца. Так что и он тоже, блядь, не сдохнет.       

***

      — А вот и моя любовь! — Тачихара, провожая страстным взглядом поднос с пивом у официантки, подходящей к столу, протянул к нему руки.       Девушка умудрялась одновременно держать в руках поднос с десятью стаканами пива и кучей маленьких блюдец с закусками и ловко лавировать между подвыпившими посетителями, что редко твёрдо стояли на ногах, но зарделась и смущённо опустила взгляд.       Все за столом были в курсе, что таким громким словом Тачихара обращался к пиву, но явно не к официантке, что, судя по виду, разрывалась между желанием забиться под стол или смущённо заправить прядь смоляных волос за ухо и всё же построить глазки Мичизу.       — Прекрати уже, позоришь нас, — шикнула на него Хигучи, шлёпнув по руке. Она элегантно смахнула с плеча блондинистый хвост и отвернулась от Тачихары, что по её мнению уже прилично надрался.       Услышав, как тот всё же предпринял попытку пофлиртовать с бедной официанткой, она закатила глаза и выразительно посмотрела на Чую, что тупо улыбался, глядя на друга.       Лёгкий приятный туман в голове от опьянения, хорошей компании и возможности, наконец, отъебаться от себя самого, укутывал теплом. Накахара чувствовал, как горят щёки — и от непрекращающихся улыбок и смешков из-за анекдотов Тачи; и от глупых препирательств с Хигучи и Наоми; и от неуместных, похабных шуток Наоми в сторону собственного брата; и от пышущего жаром гриля в центре их стола, — и ему всё это нравилось.       Это не первый раз, когда его пригласили посидеть в баре в бессменной компании, но раньше большую часть мыслей занимал Дазай, что словно незримо присутствовал за столом и напоминал о себе сообщениями, зачастую пошлыми, из-за чего Накахара всегда смывался пораньше к своему парню. А потом слушал рассказы, как ребята, надравшись, совершенно случайно наткнулись на подпольный клуб боёв без правил, где Тачи и проебал один из своих зубов; ну, или о том, как Хигучи в одиночку наорала на барыг, пытавшихся доебаться до Наоми, пока Джуничиро сочувственно хлопал по спине блюющего Мичизу в переулке.       Жизнь кипела.       Тачихара же тем временем, улыбаясь, нарочито медленно помогал девушке снимать кучу пивных стаканов с подноса и параллельно умудрялся что-то болтать про битые огурцы, которые его желудок по какой-то причине отказывается переваривать.       Вот и снова она, кипит.       Вот этим ещё раньше могла быть наполнена его жизнь, если бы он принимал правильные решения для себя. Для себя, своего будущего, друзей, да даже и для… Уже порядком опустевший стол пополнился разнообразными ароматными закусками: якитори, эдамамэ, сашими и шиитаке в соевом соусе.       Накахара поймал недовольный взгляд Ичиё и пожал плечами, словно бы говоря: «Ну и что тут поделаешь? Ты ведь его знаешь».       — Хватит, Хигучи, мы же не у императора на приёме, — сказала Наоми, потянувшись палочками за шкварчащими на гриле якинику. — Здесь все бухие и счастливые, даже, вон, Чуя доволен.       В баре было довольно шумно, а все столы забиты под завязку настолько, что гостей, не успевших забронировать столик, разворачивали прямо на входе. На первый взгляд казалось, что здесь жутко тесно и не развернуться — во всяком случае, именно так и подумал Накахара, когда с опозданием пришёл на встречу и огляделся, зайдя внутрь. В узком проходе между баром и столами постоянно сновали посетители и юркие официанты, что перетаскивали на своих хлипких подносах чуть ли не целые пирамиды из пивных стаканов. Одна из них напомнила Чуе Пизанскую башню, которая вот-вот накренится и опрокинется на голову какому-нибудь бедолаге.       Однако катастрофы не случилось: он быстро понял, что тот хаос, который обитает в этом месте, на самом деле под полным контролем. Это успокаивало.       Как только он нашёл нужный столик, довольные лица приятелей и привычные разговоры заставили подрасслабиться, а рот наполнился слюной от изобилия закусок за столом и желания глотнуть холодного пива.       — Ещё бы ему не быть довольным, — вставил Джуничиро, довольно слизывая пивную пенку с верхней губы, — он ведь сессию сдал, впереди каникулы.       — Кстати! — Тачихара резко вклинился в разговор, освободив, наконец, отошедшую от стола официантку от излияний о своём больном желудке. — За это мы ведь ещё не пили.       Он поднялся на ноги, чуть пошатнувшись о преграду в виде столешницы, и вынес руку с пивом над столом. Оно, конечно же, едва не расплескалось над грилем, где Наоми старательно переворачивала кусочки говядины, выжидая идеальной прожарки, чтобы скидать добычу на тарелку брату, ведь якинику разлеталось быстрее, чем испарялось пенное в стакане Мичизу.       — Да мы уже за всё пили, — фыркнула Ичиё, но тем не менее последовала примеру и приподняла пиво вверх. — За твои свежепокрашенные волосы…       — …за находчивость Джуничиро, что свернул салфетки, подложил под ножку этого блядского стола и заставил его — «победить гравитацию» — перестать шататься… — проговорил с улыбкой Чуя, приподнимая стакан.       — …за фестиваль толстых пенисов! — пережёвывая мясо, встрепенулась Наоми и поиграла тёмными бровями, ткнув локтем сидящего рядом брата.       — Даже за твою крошку Кавасаки… — передразнил томный тон Тачихары Джуничиро.       — …трижды, боже, трижды, — Хигучи измученно подняла глаза к потолку.       Жизнь кипит.       — Вам что, не нравятся мои тосты? — с наигранной обидой нахмурился Мичизу. — Тоже мне, друзья называется…       — Чувак, продолжай! — Накахара по-дружески толкнул Тачихару в плечо, подбадривая огласить уже чёртов тост. Хоть за пенисы, когда не думать так хорошо. — Не слушай её, она просто завидует.       — Тому, что за её Хонду так никто и не выпил? — вбросил Джуничиро, заработав хмурый взгляд Ичиё.       — Мне кажется, за этим столом собралось какое-то хитрое рыжее лобби, — язвительно прокомментировала она и по очереди ткнула пальцем на Чую, Тачихару и Танизаки, на что все трое пьяно рассмеялись. — Правда один из них фейковый.       — Т-с-с, — шикнул Накахара, — мы не произносим этого вслух.       — А мне нравится новый оттенок волос Мичизу, выглядит ярче предыдущего… — задумчиво проговорила Наоми, постукивая наманикюренными пальцами по подбородку.       — Да, Наоми, ты права, в этот раз оттенок был медный. Как-то мне поднадоел пшеничный, — улыбнулся Тачихара, наигранно взъерошив волосы на макушке. — Так, хватит о моих волосах. Я считаю, что пора бы уже выпить за Чую, да, ребят?       Все одобрительно закивали, а Наоми с Джуничиро потянулись к своим стаканам.       — Да, мы собрались здесь, чтобы отметить первую закрытую сессию и бла-бла-бла, но мне бы хотелось сказать немного о другом, — продолжил Тачихара и криво улыбнулся, поймав удивлённый взгляд Чуи. — Не знаю, как вы, но я, блядь, ужасно рад, что когда-то этот чел притащился на гонки и согласился однажды потусоваться снова. Хотя сперва, вообще-то, надрал зад Ичиё, — рассмеялся он и охнул, когда в бок моментально прилетел шутливый тычок от возмущённой Хигучи. Мичизу поднял глаза, посмотрел на Чую и подмигнул. — Короче, да, хватит сопли разводить. За Чую и за то, что этот говнюк стал нашим другом. Да ещё каким, блядь, другом!       Тачихара первым поднял стакан над столом, и тут же со стуком к нему присоединилось ещё три. Пиво всё же расплескалось и закапало на жарящееся в центре стола мясо, отчего гриль зашипел. И пшеничный запах хмеля сильно ударил в нос, заставив глаза заслезиться.       Казалось, если приложить что-нибудь холодное, вроде того же стакана с пивом, к лицу Чуи, его кожа так же зашипит, ведь ощущалась раскалённой докрасна. В горле пересохло. Ему бы встать следом за всеми, чокнуться и глотнуть освежающего пива, чтобы смазать превратившееся в наждачку горло, однако конечности по-глупому отказывались слушаться.       Может быть, из-за количества выпитого. Может, из-за того, что все на него пялились с этими блядскими трогательными и ожидающими улыбками. А может, из-за того, что он наконец-то почувствовал себя вписывающимся. Тем, кого правда хотели видеть и с кем хотели быть.       Это правда его друзья?       Они вот так к нему относятся?       Честно-пречестно?       Опять он звучит по-дурацки.       Чуя так заебался сначала очаровываться, разочаровываться, потом очаровываться и снова разочароваться, очаровываться, разочаровываться… Что вот сейчас отчаянно и по-дурацки хотелось верить, будто так и правда случается: в один момент ты просто оказываешься в нужном месте, чтобы встретить человека — а в последствии и не одного, — который захочет с тобой остаться, разделит твою страсть к чему-то, банально разопьёт с тобой пиво в баре, будет нести смешную чепуху, да даже потащится за ёбаным подарком твоему уже-вроде-как-экс парню, попутно раскрывая глаза на твои собственные чувства. Человек просто войдёт в твою жизнь и обоснуется там, не пытаясь оглядываться на захлопнутые могилы.       Это так банально, но настолько ново, что хотелось по-детски убежать в уборную и позорно там разрыдаться. От радости, от ощущения, что он наконец заслужил это, что у него наконец есть…. Чтобы потом обязательно вернуться за стол с покрасневшими глазами и делать вид, что абсолютно ничего не произошло.       К людям, которые понимают, что можно ему говорить, а что лучше пропустить. К людям, которые его…       Чуя спохватился, когда ему на плечо легла ладонь Джуничиро. Четыре пары глаз смотрели на него, что по-идиотски уткнулся в стакан с пивом, пока его друзья искренне пили за него — за то, что он просто, блядь, появился в их жизни.       Накахара вскочил на ноги, и стекло стаканов громко прозвенело над столом. Он залпом осушил свою порцию, проглатывая ебучую несвоевременную резь в горле. Не хватало и вправду разрыдаться, размазывая сопли и слюни по и так покрасневшему лицу. Позорище какое-то. Чуя и не знал раньше, что алкоголь может делать из него такую размазню.       Ребята сели на свои места и принялись налегать на закуски, а Накахара замер над столом, уперевшись кулаками в столешницу. Он сверлил взглядом пустой стакан из-под пива и думал… то ли ёбаный алкоголь подталкивал наружу то, что он тщательно скрывал внутри, то ли ему действительно тоже хотелось сказать им что-то в ответ. Что-то такое же приятное, что дало бы понять: он, сука, ценит. Чуя не то чтобы умел дохуя молоть языком в такие моменты, но он всегда ясно чувствовал, когда стоит сказать хоть что-то, и более того — знал, сейчас его точно поймут, даже если он не сможет связать и двух слов.       Чуя открыл было рот, хотя понятия не имел, что вообще собирался сказать, как у него в кармане завибрировал телефон. Блядь, да кто вообще ему звонит так поздно?       — …может, ещё выпить закажем? — прозвучало за столом предложение Наоми.       Хигучи цокнула языком, а Тачихара тут же закивал и поднял ладонь вверх, подзывая к столу официанта. Что ж, момент оказался упущен. Может, и к лучшему. У него столько ещё будет этих моментов.       Чуя плюхнулся на место и вытащил телефон. Он смахнул заставку и чуть не прикусил язык от неожиданности, когда увидел пропущенный звонок от контакта, молчавшего чёрт знает сколько времени.       С начала сессии, то есть, по студенческим меркам прошла целая жизнь.       Всё, что волновало ещё минуту назад, резко стало неважным.       Блядь.       Даже галдёж вокруг стал будто на пару тонов тише и глуше, стоило прочитать «Пропущенный звонок от: Дазай 🤡» на экране.       Накахара сжал в руке телефон, борясь с немедленным и острым желанием перезвонить. Сука, это просто нелепо и жалко.       То, как он успешно — по собственному, конечно, мнению, — убедил себя, что всё пройдёт, что жизнь продолжается, что ему вот это вот дерьмо, в котором Осаму его измазал, не нужно… и вот, стоило ему объявиться, как Чуя, точно на привязи, готов ползти обратно. Ёбаное позорище, а не человек.       Он даже хуже этого уёбка. Он жалкий не в последнее время, а по своей сути. Он провалился даже в блядском самообмане.       — Эй, всё в норме? — наклонившись к Накахаре, тихо спросил Мичизу. — Ты как-то побледнел. Может, хватит уже? Не то чтобы я был не против подержать твои шикарные локоны, пока ты блюёшь…       — Да, всё нормально, — оборвал он Тачихару и заблокировал телефон, бросив тот на стол. — Просто вспомнил кое-что.       Мичизу подозрительно просканировал Чую глазами и поджал губы, явно чувствуя: ему чего-то недоговаривают. Он и себе-то, блядь, недоговаривает.       Этого взгляда Накахара не видел, потому как все его мысли были заняты ебучим звонком, разрушившим прекрасный вечер. Опять. Ну что, сука, за человек такой, этот Дазай? Стоит ему появиться — моментально всё идёт по пизде.       Телефон на столе снова разразился вибрацией, и в этот раз Тачи успел заметить название контакта, прежде чем Чуя, совершенно, блядь, не думая о последствиях, принял звонок.       — Алло, — выдохнул он, прислушиваясь к звукам на том конце провода. Поначалу казалось, будто ни хрена не слышно из-за шума вокруг, поэтому Накахара заткнул второе ухо пальцем. Однако Осаму, видимо, ничего и не говорил. — Дазай? — осторожно переспросил Чуя.       Молчание заставляло тысячи тысяч мыслей со скоростью света проноситься во встревоженном мозгу: просто случайно набрал? Может, потерял телефон, и кто-то его нашёл? Или случилось что-то плохое? Почему-то всплыло воспоминание, как дрожали руки Осаму, когда он на пирсе рассказывал о звонке медсестры из больницы. Страшно, когда сообщают о смерти близкого. Ещё страшнее оттого, когда это делает посторонний. Хотя в этот момент ты уже ничего и не чувствуешь.       Уж Чуя знает.       — Чуя… — раздалось усталое на том конце провода.       К сожалению, несмотря на то, как тихо это было сказано, всё остальное замолкло. Накахара сильно закусил губу, хотя это вряд ли помогло бы унять мурашки, проскользившие по телу от слишком знакомого голоса. Чуя не замечал встревоженного взгляда Тачи и того, как он выдавил какую-то дурацкую отговорку на вопрос ребят, чего это с ними двумя, и почему на Накахаре лица нет.       — Дазай, всё нормально? — едва разлепив отчего-то слипшиеся губы, спросил он.       Не существовало больше ничего. Только чистое беспокойство и неконтролируемые реакции тела: заходящееся в аритмии сердце, взволнованное дыхание и почти что физическое желание снова коснуться, хотя бы кончиком пальца, хотя бы до точки пульса. Жалкие реакции жалкой привязанной собаки.       — Нет, — услышал он тихое, еле слышное и перебиваемое каким-то шорохом в динамике. Чуе представлялось, как Дазай лежал в темноте на футоне на боку с телефоном в руке, освещаемый тусклым светом напольной лампы. Или где-то ещё, где было так стерильно безжизненно, сука, тихо. Его голос со следующей фразой засквозил какой-то обречённой слабостью, отчего трепетные мурашки вмиг стали холодными, колкими и тревожными. — Ты… можешь приехать? — Следующее звучало, будто не просто из динамика, а откуда изнутри, глубже: — Пожалуйста.       Если бы не обстоятельства, Чуя бы искренне удивился этому «пожалуйста». Осаму редко о чём-то вот так просил с «волшебными словами», почти никогда вообще-то.       Это как… Навевало воспоминаниями о прохладном весеннем вечере, когда Дазай вот так же попросил пойти с ним, чтобы просто молча посмотреть вдвоём на фейерверки — тогда ведь его жизнь тоже кипела. Чуя злился, чертыхался, но, услышав блядское «пожалуйста», понял: даже если бы Осаму в тот момент попросил лечь под гильотину, он бы не раздумывая это сделал.       Так что он вскочил на ноги, едва не опрокинув пустой стакан из-под пива на краю стола, и чуть не снёс с ног бесшумно подошедшую со спины официантку. Незамедлительное «да, хорошо», сброшенный звонок, быстрые путанные объяснения с ребятами и вишенка на торте — жалостливый взгляд Тачихары, вызвавшегося прогуляться с Чуей до такси.       Мичизу ничего не говорил, а даже если бы и сказал — тут же понял бы, что бесполезно. Он лишь наклонился к опущенному стеклу машины и бросил:       — Не пропадай. И напиши, ладно?       А затем легко хлопнул ладонью по кузову и отошёл на тротуар, провожая взглядом отъезжающий от шумного и светящегося неоном бара автомобиль.       Звучало так, будто он едет не к своему парню, а переезжает на другой край земли или, чего хуже, отправляется на фронт без возможности вернуться.       Но он так несётся из-за пары слов своего бывшего, как будто на фронт уходит Дазай, и сейчас их ждёт слезливое объяснение в чувствах, пока весь мир подождёт. Знал бы Поль, рассказал бы своим подружкам.       Сам же Чуя чувствовал растерянность и непривычное волнение, причём какое-то щекотливое, и в прямом, и в переносном смысле. Он не Питер Паркер с паучьим чутьём, но мог бы поклясться, что в этот миг в полной мере ощутил, что значит физически чувствовать, как что-то грядёт.       Да-да, отличное оправдание, чемпион, справляешься с разрывом на пять с плюсом.       Что же он, нахуй, делает.       Ради чего он это делает.       Это же просто ёбаное жалкое безумие.       Он так просто может бросить друзей посреди пламенной речи о нём. Он так просто может заставить свой организм протрезветь, волоча сердце по пятам.       Дальше что?       Чего он ждёт?       Он смог бы свалить с экзамена? Бросить смену? Не уезжать в Токио? Просрать все каникулы в ожидании ёбаной СМС-ки?       Почему он?..       Чуя продолжал нервно покручивать телефон в руке и бросать нетерпеливые взгляды в окно автомобиля, за которым растекались размытые блики ночной Йокогамы. Он ещё то и дело впивался в дверную ручку, чтобы сократить пару секунд перед… встречей, да? Хотелось назойливо постучать по плечу не особо-то спешащего водителя и сказать что-то вроде: «Приятель, поторопись, а» (в мелодрамах в такие моменты ещё кричат: «Плачу любые деньги!»), но Накахара и так уже выглядел немного подозрительно, постоянно ёрзая на сиденье и беспокойно покашливая, ещё и пивом наверняка несло — спасибо, что окна не запотели.       Он чуть не искусал в кровь губу и практически просверлил дырку в экране телефона, показывающего время: 00:25 — новый день, новый повод быть жалким, — прежде чем автомобиль затормозил у нужного дома. Стоило колёсам прекратить движение, как Накахара выскочил из машины и не заботясь о приличиях слишком сильно хлопнул дверью, за что его наверняка проклял седой таксист, хмуро смотрящий вслед.       Пролёты серых, тусклых этажей мелькали так же смазанно, как и пейзажи ночного города за окном такси минутой назад. У нужной двери Чуя затормозил и отдышался, уперевшись ладонями в колени. Он похлопал по горячим щекам, с силой провёл ладонями по лицу, будто это могло как-то помочь сбросить нарастающий мандраж, смешивающийся с тревогой.       Чего-то он точно ждал.       Но он не хотел этого ждать.       Накахара понятия не имел, что вот-вот случится. И случится ли? Или он слишком… боится и предвкушает? Ни единой связной мысли. С ним же всегда должно быть всё в порядке, окей? У Чуи есть Тачихара, Поль, ребята, поэтому у Дазая… у Дазая…       Он занёс потяжелевшую руку и постучал, прислушиваясь к оглушающей тишине, что последовала, едва его мозг перестал продалбливать этим стуком дыры в черепе. Ни шагов, ни одного шороха, ни привычного ворчания Куникиды где-то в глубине квартиры, ни щебетания Осаму. Вообще ничего. Чуя сглотнул.       Нервный стук в дверь стал громче. Если бы сейчас кто-то вышел на лестничную площадку и выразил недовольство шумом в ночи, Накахара бы не заметил. Его зрение приобрело туннельный вид, захватывало лишь облезлую обивку на двери и тёмный глазок, за которым не проглядывалось никаких мельканий теней. Чуя дёрнул ручку, и дверь внезапно и легко поддалась.       Какого чёрта они вообще её не заперли? В этой квартире все резко отупели, лишившись чувства самосохранения, или что?       Или что?..       Пройдя внутрь, Чуя захлопнул дверь. Щёлчок замка казался оглушающим. Темнота, в которой тонула квартира, — подавленной. Было душно: так, словно тут не проветривали по крайней мере неделю, а ведь за окном до сих пор стояла летняя духота, даже ночью.       — Дазай? — громко позвал он.       Снова тишина.       Снова ничего.       Как будто бы он обращался к собственному неповоротливому слону в комнате общежития. Всё такое же ничего, как и было перед каждой ночью.       По памяти Чуя в полумраке двинулся к комнате Осаму. Дверь была слегка приоткрыта, и из-под неё лилась слабая, тусклая полоска света. Чуя толкнул дверь. Медленный скрип и стук ручки о стену вновь нарушили неправильную тишину.       Увидев Дазая, Накахара наконец-то смог сделать нормальный вдох.       Ого, из-за него он может ещё и не дышать. Это не смешно.       Тот лежал спиной ко входу, подобрав колени к груди. Худые плечи обнимала растянутая футболка, а поджатые пальцы на ногах едва прикрывали длинные помятые домашние штаны в тон. Постельное под ним сбилось и помялось, покрывало лежало комком в ногах. И так довольно аскетично обставленная комната, в которой было совсем немного вещей, пребывала в беспорядке: книги свалены в кучу на полу, неподалёку от них валялось что-то из одежды — Чуя понял, лишь потому что знал, а картонная коробка с какими-то вещами и мелочёвкой, похоже, уже давно вывалилась из шкафа, рассыпав содержимое по полу.       — Дазай, — снова, но уже чуть тише окликнул его Чуя, ступив внутрь.       Это уже меньше походило на вопрос.       В темноте он чуть не наступил на лежащий на полу отрывной календарь. Мельком брошенный взгляд зацепился за цифру двадцать. Сегодня двадцать седьмое. Неужели он уже неделю тут валяется и не встаёт? Всю эту чёртову экзаменационную неделю, что они не видели друг друга?       Окаменевшие плечи дрогнули, и Осаму, пошевелившись, бросил удивлённый взгляд через плечо. Как будто вполсилы.              — Лисёнок? — хриплым голосом спросил он. Дазай облизнул сухие, бледные губы и приподнялся на локте, не отрывая глаз от приближавшегося к нему Накахары. Который вообще, блядь, понятия не имел, какой из вопросов задать первым, поэтому тупо молчал. Лисёнок… казался таким… далеким. Из прошлой жизни, явно дальше, чем двадцатое июля. — Я не слышал, как ты вошёл.       Может быть, дело было в свете лампы, а может, так оно и было, но Осаму выглядел слегка болезненно с тёмными кругами под глазами и растрёпанный — не небрежно-мило, как обычно, а так, будто не брал в руки расчёску несколько дней так точно. Немного уже отросшие у висков пряди слева подмялись, словно бы он провёл на этом боку кучу времени, не двигаясь. В груди кольнуло жалостью.       И чем-то ещё. Не совсем, как когда знаешь, что случится. А скорее, когда ты уверен, что лотерейный билет проигрышный, но всё равно упорно стираешь ячейки ключом, чтобы убедиться… Да, чудо не свершилось.       Всё равно это больно. Как и было больно хуеву тучу времени.       Вероятно, Чуя всё это выдумал, подсознательно ища оправдания, будто, если он убедится — да, Дазаю действительно было нехорошо, может, он даже заболел или просто захандрил — это позволит ему простить его мудачество, безразличие и грубость.       Положить лотерейный билетик в рамку, не стирая.       Он тряхнул головой, выкидывая из головы жужжащее роем «почему?», и опустился на колени перед Осаму, что смотрел во все глаза на гостя, так, словно тот был ёбаным Каспером, материализовавшимся из потустороннего мира.       — В курсе, что дверь открыта? — прочистив горло, начал Накахара. Он хотел звучать… осуждающе, насмешливо, но вышло, что вышло. — Украдут все твои вещи, будешь потом с голой задницей по Йокогаме бегать.       Дазай, наконец, сфокусировал взгляд на Чуе. Нет, он и до этого смотрел на него, но, кажется, снова сквозь, потому что мгновение назад его глаза обрели осознанность. Осаму хмыкнул, выдавив из себя печальную улыбку, но на вопрос не ответил. Вместо этого он подобрал под себя ноги и сел напротив Чуи, молча разглядывая его. Кажется, он слегка покачнулся, не в состоянии держать равновесие, но, может быть… Карие глаза с такой внимательностью скользили по лицу и телу, что Накахара почувствовал неуместную неловкость. Прошло всего ничего, а он уже успел отвыкнуть от этого и, наверное, того, как он на него реагируют — хотя, скорее, заставил себя смириться, что всё теперь в прошлом, поэтому и незачем было распыляться.       — Где Куникида? — вновь подал голос Чуя. Неловко.       Почему-то задать прямой вопрос, зачем его позвали, сейчас казалось неправильным. Как и всё остальное, как тупое ржавое лезвие. Оставалось ходить вокруг да около, пока не поймёт что к чему.       Почему они не могут быть командой, которая вместе не понимает, что к чему? Или почему его не могут направить? Рассказать, что это значит, и что он, блядь, чувствует. Объяснить, что он тут делает.       У него самого есть только знание, что он там, где должен быть.       А дальше что?       — Не знаю, — тихо сказал Осаму. Он отвёл взгляд и обнял свои плечи ладонями. Петелька бинта, болтающаяся на левом запястье, растрепалась — ещё немного, и рассыпется в труху. Пальцы, лежащие на плечах, слегка напряглись. — Я… просто хотел, чтобы ты побыл со мной. Совсем немного. Я… больше не стал бы тебя просить… Это просто… — Глаза Дазая оставались опущенными, так что Накахаре ничего не оставалось, кроме как считывать его состояние по голосу — и он бы поклялся: где-то между «ты» и «со мной» тон Осаму надломился. В тот миг в Чуе, кажется, что-то сломалось. — Не ожидал, что ты правда приедешь.       «Тупой идиот, блядь», — всё, что смог сформулировать мозг за эти секунды, когда Дазай закончил фразу.       Хотелось одновременно сжать его глупую башку в ладонях до хруста и сгрести в объятия. Потому что он, блядь, соскучился — так сильно, что скулы сводило и мышцы скручивало, что только его прикосновение смогло бы утолить. Как чёртово проклятие, разрушающее изнутри, и антидотом служит единственный человек в мире, что сейчас одновременно так близко и так далеко. Накахара так старательно закапывал свою тоску по нему поглубже, а теперь она хлынула из всех трещин в броне, что он сам криво-косо возвёл.       Пока не выяснил, что он целиком и полностью из неё состоял. Сложно от чего-то отречься, когда ты и есть это самое что-то.       Хлынула и смыла всё: обиду, злость, боль. Осталось лишь инстинктивное желание, которому Чуя без раздумий поддался.       Он подполз на коленях ближе, подхватил подбородок Дазая кончиком дрожащего пальца и заставил поднять взгляд.       «Глаза в глаза — вот так, смотри, блядь, и не смей отворачиваться. Смотри, как сильно я скучал. Видишь? Даже руки трясутся от чувств. Смотри и запоминай: я тут, я приехал, я бы не смог иначе. И даже не думай, будто когда-то будет иначе».       Руки осторожно обняли тёплые щёки Осаму. Чуя видел, как Дазай на миг вздрогнул, а затем медленно прикрыл глаза и слегка потёрся щекой о ладонь. Это пустило горячую волну неконтролируемого… чего-то тёплого — счастья?.. — по телу, так что Накахара неосознанно слабо улыбнулся и прислонился своим лбом к чужому. Кончики их носов столкнулись, как и горящие щёки, как и руки, как и ладони, что позже надёжно обняли дрожащие плечи. Каждое прикосновение кожи к коже посылало звенящий импульс, бьющий током куда-то в темечко, заставляющий волоски вставать дыбом от удовольствия.       Вот он, Чуя Накахара. Он такой человек, пора бы себе признаться.       — Что случилось? — выдохнул Чуя куда-то в шею Осаму.       Этот короткий вопрос вмещал в себя всё: почему тебе плохо? Как тебе помочь? В чём причина, по которой ты был таким придурком и отталкивал меня? Отчего я знаю, что ты не такой на самом деле и не хотел говорить те вещи?       Хватка на скомканной в кулаке футболке на спине Накахары на мгновение усилилась, прежде чем Дазай отпустил его и отстранился. Чуя почти пожалел, что задал этот вопрос: хотелось ещё немного посидеть вот так близко. Чуть-чуть, погреться, самую капельку. Хотя кого он в сущности обманывал. Ему никогда не будет достаточно.       — Одасаку умер в конце июля, — хрипло проговорил Дазай.       Блядь, что?       Нет, блядь?       В голове что-то против воли перещёлкнуло.       То есть… он нёсся, как идиот, через весь город к нему, чтобы что вообще? Чтобы услышать то, о чём и так, блядь, в курсе. Накахара не понимал, как… как это всё вообще связано?       Почему, когда есть Дазай, не существует никаких Тачихар, Полей, Артюров-мать-его-Рембо.       Почему, когда есть Чуя, когда есть он, обнимающий его после всех ебануто-противных слов, есть что-то ещё.       Почему нет только Чуи?       Да, годовщина смерти близкого — это не самое приятное время, уж Чуя знал об этом не понаслышке и всё ещё периодически испытывал порывы самоненависти, когда вспоминал, что в этом году посмел забыть о дате смерти мамы. Да, он что-то слышал, как годовщины страшных событий в жизни по-особому влияют на некоторых людей, а многие даже «проваливаются» в воспоминания и будто бы заново переживают утрату в эти дни. Но всё равно ниточки обрывались, так и не сложившись в понятный и ясный узор.       Хотелось схватить за руки, встряхнуть со всей силы и эгоистично заорать в лицо: «А я? А как же я? Что насчёт меня? Где в твоей жизни я?! Где в этом предложении я? Не благодарность, что приехал. Не благодарность, что игнорирую, что мне, сука, больно. Что мне было так больно, пока ты… пока ты не позвонил. Пока ты не дал мне повод подумать, что я ещё что-то значу».       Он-то, придурок, думал, что вот сейчас они поговорят о них. Что Осаму наконец вытащил голову из жопы, что-то понял, позвал, чтобы…       Он жалкий, всё ещё никому, нахуй, не нужный.       Заметив замешательство на чужом лице, Осаму вздохнул и потянулся к той самой петельке бинта на запястье, что давно держалась на честном слове. Он ловко развязал её и потянул, разматывая полоски бинтов друг за другом. Чуя даже не сразу сообразил, что произошло: он лишь тупо уставился на молочно-белую, даже, скорее, болезненно-белую кожу запястий, нетронутую солнцем, наверное, годами?..       И лишь потом подавился вздохом, когда исчезающие бинты стали потихоньку обнажать страшные бугристые продольные и поперечные шрамы, что располагались выше. Эгоистичный маленький Чуя, громко требующий признать своё «я», резко замолчал, погребённый под камнепадом из разрастающихся глубоко внутри эмоций.       Он ещё более жалкий, потому что в нём это было.       Накахара инстинктивно схватился за подрагивающее запястье Дазая, и это заставило его остановиться и уязвимо взглянуть на Чую.       — Это… — выдавил Накахара, — это… ты?       В какой-то степени, это не только вопрос: «Кто это сделал?», но и вопрос: «Это ты настоящий? Взаправдашний? Твой маленький ребёнок сделал это, пока я, как маленький ребёнок молил тебя… о внимании?»       Он посмотрел на Осаму. Тот кивнул, поджал губы и отвернулся, замерев с вытянутой рукой. Многие из шрамов побелели от времени, выступая над и так бледной кожей светлыми росчерками. Чуя, не дыша, осторожно коснулся их кончиками пальцев. Он знал, что прикосновение не причинит боли, но всё равно боялся, будто Дазай мог рассыпаться прямо у него на глазах.       Как и хрупкий мостик доверия, что к нему так незаслуженно выстроили.       Осаму дёрнулся от непривычного прикосновения и слегка поморщился. Не удивительно. Похоже, он не снимал бинты даже наедине с собой и наверняка из-за этого предпочитал после секса первым уходить в душ и торчать там в одиночестве, снимая свою броню и снова заматываясь в неё.       Накахара повёл кончиком большого пальца по предплечью и остановился у края бинтов, обмотанных вокруг локтя и выше.       — Не противно? — всё ещё смотря в сторону, спросил Дазай.       Чуя вскинул глаза на него и нахмурился.       Он догадывался о чём-то таком, всё это время собирая по крупицам крохи прошлого Осаму. Подсознательно догадывался, но не позволял этим мыслям хлынуть на поверхность, иначе те обретут реальное подтверждение, форму — именно такую, что множественно пересекала предплечье. Такую же ребристую, неправильную, фантомно кровоточащую. Но рано или поздно ему бы пришлось столкнуться с подтверждением чужих мучений и слабости.       Слабости…       Чуя так прицепился к своему опыту и прошлому, что не сразу связал два и два, чтобы понять: некоторым есть, с кем разделить свои страдания, а другим приходится встречаться с ними в полном одиночестве.       Дазай слишком привык к тому, что рядом с ним после смерти Оды не было никого. Противно? Как он мог допускать такие мысли? Чуя не понимал, как объяснить ему, что шрамы — это пустяки в отличие от того, что он пережил. Как вообще можно выразить подобное словами?       Он коснулся края бинта и продолжил разматывать, поднимаясь всё выше, не отрывая взгляда от испещрённой кожи.       Господи, их так много.       Без задней мысли, что делает, Чуя наклонился и коснулся губами шрама у запястья. Это первое, что хотелось сделать. Рука Осаму дрогнула, а Накахара макушкой чувствовал прожигающий взгляд карих глаз, но не останавливался, продолжая покрывать бугристые линии поцелуями.       За каждым из шрамов крылось больное, чёрное, невыносимое прошлое. С каждым прикосновением губ Чуя безмолвно задавался вопросом: зачем, чёрт возьми, ты это делал? Почему?       Слишком темно, чтобы убедиться, насколько все зажили.       Остатки бинтов зашуршали, падая на колени Дазая, но этот звук оборвал шумный выдох, когда Чуя уверенно потянулся к левой руке и стал развязывать узелок марли. Там его ждало то же самое: белые шрамы, вдоль и поперёк, одни чуть побольше, другие поменьше. Ему казалось, что они даже собирались в какое-то слово. Конечно, плохое.       Их Чуя тоже не оставил: прижимался губами к каждому, как бы говоря: не противно, ни капли, нисколько — отдашь их мне? Он старался выместить эти глупости из головы Осаму, который только успевал рвано дышать и расслабляться с очередным прикосновением губ чуточку больше.       Отдашь их мне, Дазай?       Второе полотно бинтов соскользнуло на колени, и Осаму так и остался сидеть с голыми руками, молча, хватая мелкими рывками воздух. Наверное, он и правда впервые чувствовал себя по-настоящему голым.       Незамутнённым.       Накахара взял его ладони в свои и сжал. Уверенно посмотрел в глаза и на одном выдохе произнёс:       — Ты можешь больше не прятаться. Я… — «…смогу, я хочу помочь, пожалуйста, дай тебе помочь, позволь мне убедить тебя». — Ладно?       Дазай быстро заморгал и опустил взгляд на свои колени, уставившись на бинты. Чуя же потянулся к его шее за последним штрихом: нащупал сзади узелок, быстро развязал и стал разматывать последние остатки марли. Ожидаемо, шею также покрывали порезы, но в гораздо меньшем количестве и они были тоньше, чем на руках.       Накахара скомкал бинты в один клубок и отбросил куда-то в темноту комнаты, чтобы отвлечь застывший взгляд Осаму от них и самому начать привыкать к такому Дазаю. Потерянному, поражённому, тихому, совершенно нагому и растерявшему все свои чёртовы маски до единой.       Чуя скользнул кончиками пальцев по шее, отчего кожа Осаму тут же покрылась мурашками. Его плечи утомлённо сгорбились, точно это решение — открыться — отняло практически все силы.       Что ж, вероятно, так и было.       Потянув Дазая за собой, Накахара лёг на футон. Он обхватил Осаму за талию и подтянул к себе, утыкаясь кончиком носа в шею и удобно устраиваясь в объятиях. От него пахло потом, несвежими бинтами и какой-то обречённой горечью. Да и Чуя наверняка сам вонял перегаром не лучше, однако на душ сил никаких не было — выпитый до этого алкоголь напомнил о себе слегка кружащейся головой и сонливостью.       И он не мог оставить Дазая, не мог оставить Дазая, не мог…       Спустя время Дазай, кажется, отмер от своего эмоционального ступора, и Накахара ощутил, как его обнимают потеплевшие, будто оттаявшие, желанные руки. Вероятно, эта ночь украла и его силы тоже, но он обязательно их восстановит, чтобы не дать Осаму снова свалиться туда, где бы он там ни пребывал последние недели.       В конце концов, они снова вместе, а значит, всё хорошо. У них обоих всё обязательно будет хорошо. Ещё ничего не потеряно.       Чуя оставил ленивый смазанный поцелуй в районе кадыка и прошептал:       — Спокойной ночи, Осаму.       Пальцы, привычно и приятно зарывшиеся в рыжие локоны на макушке, заставили губы растянуться в слабой сонной улыбке.       — Спокойной ночи, лисёнок… — было последнее, что Чуя услышал перед тем, как крепко заснуть.       Всё обязательно закончится хорошо.