Тепло

      Дазай выдыхает сигаретный дым в ночное небо. По телу бегут мурашки от холода; вроде бы уже апрель, а по ночам даже в меховой толстовке зябко.       Он думает. В принципе, это всё, чем парень занимается в последнее время. Экзамены сданы, оценки, как обычно, хорошие. Он мог бы сдать лучше, сам знает, но сил уже ни на что нет. Только думать и утопать в самобичевании остаётся.       Телефон пиликает, показывая, что осталось пятнадцать процентов и написал Чуя.       «Придёшь?»       Придёт, конечно, куда он денется.       Не дурак, чтобы упускать возможность свалить из дома на целую ночь в тишину, покой, тёплые объятия и поцелуи. Он отправляет палец вверх в ответ, смеётся с себя, но знает, что Чуя его поймёт. Тоже не дурак.       Иногда Дазай ловит себя на мысли, что просто пользуется своим парнем. Возможно, в нём говорит его расстройство, по крайней мере, так Чуя сказал однажды, а может и нет. Дазай сам ещё не разобрался. Но он точно знает, что готов каждую ночь проводить хоть где-то, главное — не дома, не в криках, своих мыслях и холодной воде, где уже который год пытается утопиться. Так и не получилось.       Великое упущение, как считает Дазай.       «Пиздец какая травма», — однажды говорит ему Чуя.       «Слабак», — шепчет голос в голове, и Дазай затягивается глубже, так, что слёзы на глазах выступают. Это он тоже знает.       Слово уже давно вырезано у него на бедре, как напоминание. Перечеркнуто другими полосами, красными и белыми, но Дазай знает, что оно с ним навсегда. Иногда стыдно за это, но он не жалеет.       Мозг блокирует болезненные воспоминания, как говорят учёные. Осаму думает, что его голова очень неправильная, потому что помнит всё. А если что-то забудется, то Дазай заставит себя вспомнить, перекрывая кожу новыми шрамами.       Сейчас на запястьях плюс семь с прошлого раза, когда Чуя видел его в футболке. Руки начинают дрожать от осознания этого.       Чуя не скажет ничего, понимающий ведь, знал, с кем отношения начал строить, но Дазай всё равно всё видит. Видит грустные глаза, поджатые губы, небольшой тремор, и это невыносимо. Он знает, что делает больно не только себе, но остановиться всё равно не может. Хватает на месяц максимум, а потом снова накатывает.       Люди с таким же расстройством говорят, что это нормально, что не всё приходит быстро, что срывы будут постоянные. Дазай знает, но ему все равно больно. Больно от того, что он неправильный, эгоистичный и слабый. Он не уверен говорит ли эти слова его разумная часть или травмированная, но суть всё равно одна.       Дазай трясёт головой, пытаясь отогнать мысли, а то не сможет подняться. Если бы он был в «Головоломке», то играл бы Стыд. Или Тревожность. Не решил пока. Надо будет у Чуи спросить, он всегда лучше знает.       Идя по пустым улицам, Дазай замечает расклеенные почти на всех домах объявления о бесплатной помощи при борьбе с зависимостями. Смеётся тихо, но задумывается.       Он ведь не такой, правда?       Не сидит на наркотиках, не заглушает всё алкоголем. Просто иногда нужно почувствовать боль, чтобы понять, что ещё жив. От такой боли не умирают, значит, всё в порядке.       Наверное, это оправдание сработало лет пять назад. Сейчас это не «иногда», а каждый день. Реже, если совсем всё плохо и у него нет сил взять что-то острое или горячее в руки. Но это не зависимость. Совсем не она.       Чуя обычно закатывает глаза на такие рассуждения и бьёт ладошкой куда-нибудь, где шрамов нет, чтобы больнее не сделать случайно.       А ещё советует пойти к психиатру, на что Дазай фыркает.       У него нет таких проблем, чтобы нужна была помощь других. И он нормальный. Да, в плюс тридцать ходит с длинными рукавами и в штанах, но стиль другого не позволяет. Альт или как его.       Чуя в такие моменты находится на грани слёз, а Дазаю стыдно, но он не всегда понимает почему — правду ведь говорит.       Его правда для него не болезненная. Он привык жить с отвращением к своему телу, болью при любом движении и огромным похуизмом в глазах.       Тяжело иногда, но он справляется.       Он звонит в домофон, протирает руки спиртовыми салфетками и пшикает духами, ведь Чуя не любит запах сигарет. Накахара вообще бросил, хотя на электронки правило не распространяется. Улыбается, шутит, говоря, что перешёл на ЗОЖ.       Дазай думает, что хочет перейти дорогу на красный, чтобы по нему проехалась фура, но молчит и не говорит этого. Смеётся в ответ, обещает тоже скоро бросить.       Чуя перестаёт смеяться в такие моменты, потому что знает, что нет. И тоже молчит.       Дазай заносит кулак, чтобы постучать в дверь, когда та распахивается и на него налетают с объятиями. Он смеётся куда-то в рыжие волосы, которые пахнут выпечкой и чертовски отросли, доходя почти до лопаток, и обнимает в ответ.       На душе наконец-то становится тепло, хотя руки до сих пор холодные и дрожат. Дазай не думает, что это от погоды, но, ладно, это не самое худшее, что его тело делало с ним. Он заслужил, на самом деле. — У тебя нос холодный, — Чуя улыбается, в коридоре становится чуточку светлее от этого, когда Дазай утыкается ему в шею. — Перестать?       Чуя хихикает и сам отстраняется. — Мы пообнимаемся ночью, а сейчас ты должен съесть синабон! — Он хлопает в ладоши. — Я готовил их четыре, мать их, часа. — Бедный.       Дазай в притворстве надувает губы, за что получает ладонью по лбу. Чуя выглядит довольным и затаскивает его на кухню, когда тот снимает свои кеды.       На столе действительно стоит огромная тарелка с булочками, и Чуя светится энергией и нетерпением, пока Дазай моет руки. Он думает, что хочет подразниться, но живот начинает урчать, когда улавливает запах еды. — Ты вообще ел сегодня? — Чуя приподнимает бровь.       Он не выглядит расстроенным и не ждёт оправданий в ответ. На лице смирение и небольшой отголосок грусти. Чуя знает, что ничего не может сделать.       Определённо, он винил себя и очень-очень много в первые месяцы их отношений, а потом его сестра сказала, что люди сами создают своих демонов. Вина с тревожностью не ушла, но лучше стало. — Кофе выпил, — Дазай улыбается, а Чуя хочет его ударить. — Съем все твои булочки, детка.       И подмигивает, падла. Чуя не знает хочет ли ударить его еще больше, потому что, господи, его парень такой тупой и такой отвратительный со своими подкатами, или поцеловать. Его же парень. — Идиот, ешь давай.

***

      После ужина, хотя Чуя отказывается так это называть, они валяются в постели. На телике какое-то аниме, по рисовке Дазай понимает, что это что-то от Миядзаки. В другое время он бы определённо завис перед экраном, но сейчас у него есть дела поинтереснее.       Чуя, на котором он почти лежит, мягкий, податливый и очень красный от сеанса поцелуев. Дазай думает, что чужая шея в засосах — лучший вид на планете.       Лучше «Унесённых призраками». — Чуя?       Дазай наклоняет голову и мило улыбается, пытаясь поймать бегающий взгляд. Если бы Акутагава, его лучший друг, был здесь, то сказал бы, что у него в глазах сердечки, а единороги рядом блюют радугой.       Но его здесь нет, так что Дазай позволяет своей влюблённости литься через край. — Чего тебе? — У Чуи дыхание сбитое, и он сейчас такой красивый, что Дазай хочет плакать. — Я люблю тебя.       Накараха давится последним воздухом, что остался у него в лёгких. Не то чтобы он не знал об этом, просто они никогда не произносили это вслух. Оказывается, это приятно. — Я тебя тоже, а теперь иди назад.       Он притягивает его за шею, влажно и глубоко целует и стонет куда-то в рот, когда чужие холодные пальцы пробегаются по прессу.       Ночью, с Чуей на своей груди, который пускает слюни на толстовку, Дазай думает, что жизнь не так плоха. Он знает, что через несколько часов он вернётся домой и мысли о смерти опять будут мешать ему нормально функционировать, но сейчас всё кажется правильным.       Всё кажется живым.