the chain

«I can still hear you saying, we would never break the chain.»

© Fleetwood Mac — The Chain

      На остановке близ заправки со скрипом тормозит автобус, выпуская из своих душных объятий молоденького парня азиата в молочном костюме-двойке. Под расстегнутыми полами пиджака небесно-голубая сорочка, в руках небольшой, кожаный дипломат и маленькая книжица в простом синем переплете и крестом из золочёной потали. Воняя дешёвой соляркой и кряхтя проржавевшими колодками, автобус раскидывает клубы пыли из-под колес и уезжает дальше в марево над степью, устланной колючими кустарниками и жухлой травой. Рядом с заправкой пошарпанное здание Тако Белл с покосившейся вывеской в виде лилового колокола и букв, на которых уже практически облупилась вся краска. На парковке возле пара мотоциклов и почти приличного вида Вольво грязно-серого цвета с пыльными окнами и кривым номерным знаком штата Техас.       Вдохнув бензиновый душный воздух, Стефано, шурша гравием под ногами, идёт по обочине от видавшей виды остановки, облепленной выцветшими обрывками объявлений, к кафе и со звоном колокольчика заходит внутрь, сразу же утопая в запахе жирной говядины, пряных специй, кислого маринованного халапеньо и горького кофе. За стойкой сидят двое, очевидно, байкеров с длинными всклокоченными бородами, жующих острые бурито и попивающих этот дрянной американо, который им подливает миловидная блондиночка официантка в фирменном лиловом платье с белым передником. У нее красные губки, которыми она дует упругие пузыри из жвачки, уложенные химией волосы песочного цвета и вздёрнутый, острый нос. Не мудрено, почему кофе посетителям этой забегаловки ей приходится подливать с завидной частотой, несмотря на то, что на вкус он как пыль вторичной переработки, разведённая в кипятке с сахаром, иногда с жирными сливками.       Чон думает сесть за стойку поодаль от мотоциклистов, слушающих заунывный блюз через хрипящий радиоприемник, раскинувший в стороны рога-антенны, но его вдруг окликает мужчина за столиком в углу, вальяжно развалившийся на кожаном диванчике у грязного окна. — Эй, узкоглазый. — Голос у него прокуренный, словно наждачная бумага. — Тебе сюда.       Стефано окидывает его взглядом и шагает к столику по узкому проходу, каблуки его туфель стучат по пыльному кафелю. Садится напротив и кладет библию с сумкой рядом, натянуто улыбается не предвкушая совершенно ничего хорошего. Хорошего не ждут от глухого пригорода Сан-Маркоса, где население едва тысяч тридцать, одни лишь фермы, да сельские хозяйства, выращивающие хлопок и кукурузу. Мужчина небрежно поглощает чалупу из кукурузного теста, черные бобы с чепотле и свининой жирно вываливаются из хлебной лодочки, пачкают его крупные, почерневшие от машинного масла пальцы, падают на тарелку. Смотрит на Стефано, щуря бледно-голубые глаза, его тонкие сухие губы кривятся, словно перед ним не молодой паренёк, а кусок коровьей лепешки, портящей ему аппетит. Что ж, к такому привыкать не приходилось, поэтому Чон лишь продолжает тянуть улыбку и ждёт, пока тот заговорит первым. — Ты слишком молоденький для священника. — Я послушник, сэр. Семинарист, — говорит он спокойным, почти приторным тоном. С такими только так, вежливо и услужливо позволяя занять теплое местечко важного, привилегированного белого человека. Стефано не раз за эту поездку пришлось себе напомнить о том, где он находится и с контингентом каких людей ему придется иметь дело. Пока он трясся на ухабистой дороге в забитом работягами мексиканцами и дряхлыми фермерами автобусе, чувствовал себя цирковой диковинкой, словно узкий разрез глаз и характерный цвет кожи делали его менее человеком, чем они. Стоило ли удивляться тому, что лет за двадцать тут могли и отмену сегрегации не заметить? — И толку мне от такого-то сопляка? — фыркает мужчина, не прерывая пережевывание, от чего с его губ летят капли жирного соуса и слюна. — Ты, наверное, только «отче наш» наизусть знаешь, да как свечки зажигать. — Так распорядился отец Луи, — говорит Чон, поправляя лацканы своего пиджака. Против чужого авторитетного мнения, особенно того, кто имеет священный сан и приличную паству, вряд ли этот особо набожный приверженец христианской веры бы стал протестовать, чем он и пользуется в своих целях. — Можете не волноваться за своего сына, сэр. — Ладно, хрен с тобой, — мужчина мерзенько ухмыляется, словно Стефано какую-то чушь сморозил. Он доедает свою чалупу с бобами, собирая на корочку остатки красной сальсы и с причмокиванием погружая ее в рот. — Поехали, святоша узкоглазый. — Меня зовут Стефано.       Стивен (так представляется мужчина) только хмыкает в ответ, суёт мятые купюры в руки официантке, и они вместе выходят из Тако Белл, возвращаясь на парковку к Вольво, криво стоящему между разделительных полос. Чон садится на переднее сидение, чуть не стукнувшись головой о крышу, и тихо кашляет в кулак, ощущая резкий запах дешёвого табака вперемешку с отвратительно химозной лимонной отдушкой освежителя в виде картонного же лимона, покачивающегося на заляпанном зеркале заднего вида. На передней панели над решёткой печки американский флаг на тонкой деревянной палочке, подстаканники возле коробки передач набиты смятыми коричневыми окурками и одноцентовой ржавой мелочью, на заднем сидении крошки от еды и пустые пивные жестянки. Чон старается не морщиться, пристегивает ремень, с минуту мучаясь с разболтанным замком, и отворачивается к окну, когда Стив с кряхтением садится за руль, а Вольво покачивается под его грузным телом.       Едут они долго, в магнитоле ненавязчиво мурлычет диктор, предупреждая о частых смерчах в это время года, засухе, аномальной жаре и нашествиях саранчи. За окнами сплошное рыжее полотно степи со вкраплениями колючки, сорняков и редких, одиноких деревьев. Солнце стоит в зените, светит жаркими лучами в лицо прямо через пыльное лобовое стекло, заляпанное мошкарой и разводами стеклоочистителя; Стефано жмурится, ощущая как липкий слой пота лоснит его щеки под оправой очков и высокий лоб. Он закрывает глаза, веки у него тяжёлые от вязкой дремоты, но не спит — слишком напрягает присутствие мужчины, то, как он курит толстые, удушливо горькие сигареты, утробно кашляет, как в тесном пространстве от него пахнет кисло потом и бензином. Мысли тянутся вязким потоком, прокручивая в голове тусклую плёнку пасмурного утра, прошедшего в сборах, долгой дороги за черту Сан-Маркоса, вчерашнего вечера…       Вчера Стефано пришёл к отцу Луи домой, отлынивал от этого как мог уже пару месяцев, но пастор был на пределе, сказал, что есть дела не терпящие отлагательств. Знакомый белый домик с зеленым газоном, аккуратным заборчиком в сытом районе города вызывал своим видом только приступы тревожной тошноты, внутри представлял собой противоположность, казалось бы, необходимой священнослужителю аскетичности. По крайней мере простыни на кровати из дорогой породы дерева у пастора всегда были шелковые, снежно-белые. Лежать на них могло быть сплошным удовольствием, но Чон каждый раз чувствовал себя оголённым проводом, который вот-вот замкнет, заходясь искрами и шипением, и тот вечер не стал исключением. Он лежал на боку, подложив под голову согнутую в локте руку, ткань липла к голой, потной коже, реберные дуги раздувались тяжко, словно меха качая воздух в горящие лёгкие. Между бедер опять ссаднило, было мокро и склизко, Стефано хотелось вывернуть из желудка остатки скудного ужина прямо на узорчатый персидский коврик у подножия кровати от ощущения вытекающего семени — презервативами этот старый извращенец никогда не пользовался, хотя явно мог себе позволить.       Ему хотелось встать, принять душ, сигарету выкурить (он курил, потом молился, исповедовался, потом снова курил), поехать обратно в общежитие при храме, да уснуть до утренних молитв. Но он просто лежал, смотрел в стену, бродя взглядом по урчащему потолочному вентилятору, темным вискозным шторам, по бледному цветочному паттерну на бежевых виниловых обоях, по резному распятию на стене. Свет ночника на прикроватной тумбочке отбрасывал глубокие тени на печального Христа, бессчётное количество раз свидетельствовавшего грехам на этой постели, видящего Стефано, корчившегося и стонущего под пастором, а после вот таким распластанным, грязным, в слюне и сперме. И взгляд его уже казался издёвкой, нежели молчаливым состраданием.       Луи возвращается в спальню после душа, садится рядом с Чоном, отчего он подбирается, поджимает длинные ноги и хмурится, натягивая тонкую ткань простыни на себя, чтобы прикрыть покрытый темным пушком пах, впалый живот и покатые бедренные косточки от чужого взгляда. Священник удовлетворенно улыбается и кладет холодную ладонь поверх его голого колена, гладит. На его дряхлых бедрах только полотенце, дряблый живот с крапинками возрастных пигментных пятен собирается складками, а лицо масленно кривится в ухмылке, пока он смотрит на всклокоченного, измученного послушника. Стефано опять ощущает как его желудок скручивается, вбрасывая кислоту в пищевод, а соленая слюна собирается на корне языка. Ему срочно нужна сигарета. — Ну, Стефано, не делай такую кислую мину, — Луи крепко сжимает его худую ляжку. — Чем тебе не благодать, сегодня будешь спать на хорошей кровати, а не на узкой койке в общежитии, мм? — Вы очень добры ко мне, отец, — говорит Чон слегка севшим голосом и тянет простыню повыше, чтобы и грудь прикрыть. — Но я не хочу вас обременять. — Похвально, мой мальчик, — пастор кивает, продолжая поглаживать его ногу, а Стефано прикусывает щеку изнутри, чтобы не дернуться. — И все же, останься.       Он открывает глаза, воротник рубашки влажный, а с затылка прямо по шее за хлопковую ткань катится капля пота. Машина притормозила, вырывая семинариста из полудремы скрипящим звуком тормозных колодок; по выжженому асфальту бредут коровы, лениво размахивая хлесткими хвостами и отгоняя мух и оводов. Громоздкие тела с выпирающими ребрами под бурыми шкурами и покачивающимся полным выменем преграждают путь, и Стив жмёт на клаксон, громко ругаясь на безмятежную животину, удобно устроившуюся посреди трассы. — Пшла с дороги, тупая ты скотина! — мужчина высовывает голову из окна и грозит меланхолично жующей жухлую траву корове кулаком. — Вот же, блять…       Мужчина снова давит на педаль газа, продолжая громко сигналить, и кое-как объезжает непоколебимых телок, насмехающихся своей неторопливостью над человеческой суетой. Стефано вздыхает, степь пышет жаром прямо ему в лицо, душа пылью и запахом навоза, раскатанного по дороге шинами редких авто. Он сует руку в карман пиджака и достает пачку сигарет, тонких Old Gold, щелкает зажигалкой. Огонёк трепещет, прикрытый его ладонью, табак тлеет, Чон затягивается, а затем отворачивается в окно, отпуская сизый дым с губ. — Что за бабское дерьмо ты куришь, — Стивен брезгливо фыркает, смотря на белую с красным пачку в руках парня. — И вообще, грешно. — Все равны перед богом, — мрачно говорит Стефано, оборачиваясь на мужчину и снова втягивая в лёгкие терпкий никотин. Как, черт возьми, иронично.       С сигаретой легче становится, тошнит меньше, но вот от пекла никуда не скроешься. На термометре на приборной панели девяносто восемь с половиной по Фаренгейту — достаточно, чтобы потеть в статичном положении, и чтобы в горле все сохло до рези. Чон докуривает и кидает окурок за окно Вольво, где степь начинает сменяться плотной стеной кукурузных полей, а затем снова закрывая глаза и пытаясь провалиться в сон до тех пор, пока они наконец не доедут до этого проклятого захолустья. Он бы не назвал себя прихотливой неженкой, однако пока ещё не мог понять, что на чаше весов весомее — послушания в храме (включая встречи с пастором) или же подобный выезд по простором сельской местности.       Стефано вообще, мягко говоря, мало понимал, что он будет делать. Да и в целом, что он мог сделать? Изгонять дьявола ему, слава богу, пока не приходилось, тем более Чон ставил под сомнение даже вероятность реальной одержимости. Закончив со своими ласками вчера, Луи дал ему фотографию. Семинарист развернул сложенный, изрядно потёртый листок, разглядывая молоденького парня с выгоревшими на солнце пшеничными волосами, острым, тоненьким носом. Он улыбался во все зубы, щурясь от яркого солнца, от чего на его переносице собрались мелкие морщинки, ветер разворошил отросшие пряди, а на фоне виднелись рыжие отвесные скалы и бескрайняя пропасть. Небрежная подпись внизу гласила: «штат Аризона, Гранд Каньон, 8 августа 1984 года». Фото было сделано в прошлом году. — Джонни Ким, — говорит пастор, разглядывая фотографию вместе со Стефано. — Его отец приходил в храм несколько дней назад. — И сколько этому Джонни лет? — Чон ведёт пальцем по шершавой поверхности фотографии. — Он ещё совсем как ребенок… — Семнадцать ему. Отец его очень набожный, храни господь его душу. Настаивает, что его сын одержимый. Я не стал отказывать в просьбе, — священник поглаживает лицо Стефано мозолистой ладонью и наклоняется для поцелуя, но когда тот дергается в сторону, расстроенно убирает руку и прочищает горло, отстраняясь. — Поедешь завтра туда и разберёшься с ним. Как захочешь.       Проще сказать, чем сделать. Он более чем уверен в том, что никакой сцены эпического экзорцизма, освобождения паренька из лап дьявола не будет. Как на это отреагирует Стивен, конечно, представлять совсем не хотелось, и у Стефано было смутное, но липкое предчувствие чего-то нехорошего. Он едет куда-то в глушь, откуда вряд ли сможет уехать самостоятельно, с не вызывающим доверия человеком. У которого в салоне машины двуствольное ружье, чье дуло виднеется из-за задних сидений в надтреснутом зеркале заднего вида, и в довесок явно скверный и вспыльчивый характер, о чем семинарист уже успел сделать свои выводы, да и не был уверен, что скоро убедится в обратном. Чон потирает переносицу от досады и вздыхает — стоило задуматься над этим подольше и все стало выглядеть вообще дерьмово, прости Господи.       Пути назад, однако, уже нет и не было с того момента, как он сел в машину. Сейчас они медленно съезжают с шоссе на ухабистую, пыльную дорогу, стелящуюся между золотистых, клонящих тяжёлые от зёрен головы колосьев; Стефано видит вдалеке очертания строений и думает, что, видимо, они наконец добрались. Держится за ручку, пока его худое тело трясется, стоит бедному Вольво с кряхтением наехать на очередную рытвину, а зубы приходится стиснуть. Здесь начинается территория фермы судя по столбам и натянутой между ними колючей проволокой. Над злачной бесконечностью высится и крутит тяжёлыми, массивными лопастями ветряная мельница, где-то вдалеке видно пузатую водонапорную башню, сидящую на стальных сваях. Поля пшеницы и ржи сменяются пастбищами, далёкими домиками конюшен и коровниками, лошади бредут совсем близко к дороге и Стефано глазеет из окна машины на их лоснящиеся бока, перекатывающиеся при каждом шаге мышцы, стриженные гривы и крупные, продолговатые морды.       Сам дом фермера оказался куда дальше, чем Стефано думал. Владения Стивена были воистину огромными, а жилище выглядело довольно скромно. Два этажа с чердаком под покатой крышей, выложенной терракотового цвета черепицей, стены выкрашенные в грязно белый с темными глазницами зашторенных окон. Выбравшись из Вольво наконец, Чон потягивается, чувствуя, как все конечности затекли от долгого сидения в одном положении. Мужчина тоже выбирается с водительского сидения с кряхтением, снова закуривает неизвестно какую по счету сигарету, вытащив ее из-за уха, а затем машет парню рукой, чтобы тот следовал за ним. Они идут по криво вьющейся дорожке из каменных плиток, Стефано видит небольшой сарай сбоку дома и аккуратное строение курятника, где с кудахтаньем бродят клуши и пара жирных петухов. Там женщина средних лет в свободном платье бохо голубого цвета с фартуком поверх, у нее округлый живот, загорелая кожа, лицо в крапинках веснушек и сеточкой морщинок у глаз, кудрявые рыжие волосы, собранные в неряшливый пучок. Она стоит у сколоченного из дерева стола, прижимая к гладкой поверхности трепыхающуюся птичью тушку, коротко заносит топорик над ней, а затем с хрустом хрупких позвонков отрубает голову.       Он невольно вздрагивает, сглатывая загустевшую слюну. Голова откатывается, из перерубленной шеи слегка брызжет теплая кровь, окропив руки женщины и белое оперение тушки, тело ещё дёргается в конвульсиях, словно не поняв, что уже умерло. Она вдруг поднимает голову и, заметив Стива и семинариста, улыбается, показывая щербатые зубы, машет испачканной кровью ладонью. Чона передёргивает, но он лишь вежливо кивает в ответ. — Это моя жена, Анита, — поясняет фермер, выдыхая горький сизый дым. — На пятом месяце уже. Дай бог, сын будет, а то от этого отродья узкоглазой шлюхи толку никакого.       Мужчина раздосадованно сплевывает себе под ноги, а Стефано лишь вздыхает, смотря ему в спину. Вывод о том, что у Стива как-то по особенному зуб наточен на представителей других рас напрашивается сам собой, и, о, как же именно Чону повезло оказаться здесь. Анита уже ощипывает обмякшую куриную тушку, выдергивая окровавленные перья из ещё теплой розовой кожи, а голову кидает дворняжке, сидящей на привязи у столба неподалеку от курятника. Черная собачонка, уже нетерпеливо машущая хвостом, словно знающая, что если хозяйка хлопочет у стола, то точно перепадёт что-то вкусное, подпрыгивает и ловит лакомство, с влажным хрустом перемалывая череп затупившимися зубами. Стефано отворачивает голову в сторону, от вида крови его слегка воротит и ему почти мерещится запах сырого мяса, хотя более тревожащим кажется то, как бесстрастно женщина рубит тесаком головы клушам, раскраивает грудную клетку, потрошит, голыми руками вытаскивая склизкие внутренности и кидая собаке. Господи помилуй, выглядит это просто ужасно, хотя нельзя не признать, что это, возможно, обыденность для таких людей как она, как Стивен, как Джонни…?       В любом случае долго смотреть не приходится, они заходят за угол дома по все той же дорожке, идут вдоль стены пока не оказываются на заднем дворе, поросшем сорняками и выжженной травой. Там пара деревьев диких кислых яблонь, раскинувших измученные солнцем кроны со скукожившимися подгнившими плодами и больше ничего, не считая… ванны. — Джонни! Джонни, сукин ты сын! — Стив широким шагом идёт прямо туда, а Чон лишь старается поспевать следом, пока они не ныряют под тень дерева.       Ему хочется прыснуть от смеха только от того, как непоколебимо фермера игнорируют, но он сдерживается, лишь откашливаясь в кулак. Паренёк с фотографии сидит в чугунной ванне с потрескавшейся, пожелтевшей эмалью прямо на солнцепёке, прижав голые колени к груди. Вода кажется чистой, но на ее поверхности плавают случайно занесённые ветром сухие листья и жучки барахтаются у бортиков. Жирные, рыжие стрекозы вьются у выгоревшей макушки Джонни пока он завороженно играется сухим стебельком сорняка с осой, распластавшей прозрачные крылья по воде и отчаянно пытающейся ухватиться мохнатыми лапками за последний шанс на спасение. Он совсем не обращает внимания на то, как его отец зовёт его который раз до тех пор, пока тот не отвешивает ему подзатыльник своей натруженной, мозолистой ладонью. Парень поднимает голову, скривив лицо и потирая затылок мокрой рукой, его соломенные волосы путаются под пальцами и мокнут, карие оленьи глаза обрамлённые длинными ресничками расширяются, и Стефано видит как румянятся загорелые щеки, покрытые крапинками. Джонни обхватывает покрытые кровавыми корочками коленки и смотрит потерянно, словно совершенно не понимая, что происходит, и за что вдруг его наказывают. — Он не выглядит так, будто тут нужна, ммм… моя помощь, — тихо бормочет Чон.       Как и предполагалось, нет в мальчике ни намека на какую-либо одержимость. Не то что бы Стефано видел по-настоящему одержимых, слава богу, скорее просто сумасшедших, но, по правде говоря, более одержимым выглядит именно этот мужчина, алкоголем как минимум. Лицо у него одутловатое, загорелое и красное, покрытое щетиной, волосы такие же как у Джонни, высушенные солнцем и ветром. Сложен он однако крепко, не считая покатого пивного пуза под фланелевой клетчатой рубашкой, руки у него жилистые и большие. — Послушай сначала его бредни о бесах в коровнике, — хрипло ворчит мужчина, смотря на сына с плохо скрываемым отвращением. — И что-то не припомню, чтобы я спрашивал твоего мнения. Просто делай, блять, свое дело.       Стив хмурит поседевшие брови и больно тычет толстым пальцем в плечо Стефано, заставляя его качнуться в сторону и сжать зубы. Внутри, где-то в желудке неприятно крутит. О да, конечно, ему стоило осознать свое положение прямо сейчас, ведь, похоже, он испытывает терпение фермера своим присутствием, возможно, даже существованием. Он едва сдерживает себя от сухой ухмылки, лишь смотря нечитаемым взглядом из-под тонкой металлической оправы очков, а Стивен же смотрит на послушника с намеком на чувство собственного превосходства. Да, да, ты здесь главный, думает про себя Чон, напрягаясь почти до боли в висках, кусая щеку изнутри до болячки, и в очередной раз за этот только начавшийся день приходит к выводу, что нужно сделать дело быстро, да уехать восвояси, чтобы никогда больше не возвращаться. — Надеюсь, что вы отдаете себе отчёт в том, что он не станет в одночасье другим человеком, — Стефано сужает глаза и старается говорить негромко. Все же неловко обсуждать человека, когда тот присутствует при этом, но сам Стив, похоже, совсем не стесняется. — На него не сойдёт божественная благодать, и ангелы не вырвут его из лап сатаны. Этого не будет. — Отец, а… кто это? — Джонни наконец подаёт голос, врываясь в этот напряжённый пузырь робко, звучит слегка сипло, как от долгого молчания. Наверняка он совсем не понимает, что происходит, тревожно заламывает пальцы и покусывает сухие губы. — Меньше знаешь, крепче спишь, — отмахивается от него мужчина, даже не утруждаясь посмотреть в сторону сына. — Вылезай давай отсюда.       Стивен берет парня за руку и достаточно грубо дёргает, но Джонни хватается за бортик и упрямится, поджав губы, бормочет что-то смущенно. Ему стыдно, он совсем голый перед незнакомцем, фермер злобно ворчит, пытаясь вытянуть его из ванны зачем-то, а зачем он вовсе не понимает. Вода расплескивается вокруг, мешаясь с пылью, когда мужчина все-таки вытягивает Кима, несуразно выкарабкивающегося наружу и прикрывающего пах аккуратными ладошками. Он поджимает пальцы на ногах, потому что жёсткая трава колет пятки, густо краснеет и раздувает ноздри от липкого стыда, его голое, мокрое тело подрагивает. Стефано отводит взгляд, испытывая общее чувство стыда и неловкости вместе с ним, недоумевая от того, что с Джонни обращаются будто бы хуже, чем с животным. — Иди в дом, приведи себя в надлежащий вид, — шипит фермер, подталкивая сына в спину. — И поторопись.       Джонни срывается с места и бежит, сверкая голыми ягодицами, забегает на деревянное крыльцо заднего входа и захлопывает дверь с жалюзи за собой. Чон видит, как на втором этаже в окне на секунду мелькает пшеничная макушка, а затем шторы резко задергиваются, скрывая собой позор бедняги. Стефано чувствует лишь жгучую волну негодования и досады. Луи, этот старый маразматик, наверное, бредил, когда называл Стивена «очень набожным и добропорядочным христианином», потому что на не искушённый взгляд послушника, фермер был просто обыкновенным ублюдком. Почему-то, Чон думал, что, возможно, мужчина хотя бы из некой любви пытается помочь своему сыну, которого считает одержимым бесами, однако реальность оказалась такова, что эта попытка экзорцизма теперь выглядит лишь изощрённым видом издевательства или же просто помешательством, навязчивой идеей. Да, было слишком наивно полагать иное. И теперь Стефано ещё больше тошнило от мысли, что станет с Джонни после того, как тот отчитает над ним молитвы, да отпустит с миром. Эта тошнота не отпустит его до самого конца, его будет мутить до тех пор, пока не вырвет собственными нервами, спазмирующими и без того слабый желудок в его худом теле.       Он повторяет путь парня, возвращаясь обратно к дому, жаркий ветер взбивает каштановые пряди, а под ногами врассыпную спасаются бегством серые кузнечики. Нельзя больше думать, чем больше думаешь, тем сильнее муки совести. Отец Луи часто любил говорить, что Стефано такой сочувствующий, совестливый мальчик, полный божьей благодати. Твоя совесть, приговаривал он, это глас святого духа, всегда нужно прислушиваться к нему и следовать его велению. Однако все более бессмысленным казалось испытывать сочувствие и мучиться совестью о вещах, которые ты никак не можешь изменить. На все воля божья, так ведь?       Заворачивая обратно на передний двор, Стефано останавливается за крыльцом, вдруг чувствуя себя ещё более неловко, хотя, казалось бы, куда больше. Анита все возится с этой тушкой, над которой уже собираются мухи и осы, привлеченные запахом сырого мяса, она звонко хихикает, ее округлые щеки розовеют, но точно не от жаркого солнца. Рядом с ней, довольно близко на взгляд Чона стоит мужчина, молодой, возможно в ранних тридцати, с медовым оттенком кожи и кудрявыми, черными волосами под шляпой… Статный мексиканец, одетый фривольно в рубашку с закатанными по локоть рукавами, расстегнутыми верхними пуговицами и светло-синие джинсы, как-то уж очень по-собственнически держит крупную, жилистую ладонь на талии женщины и шепчет что-то, от чего она снова смеётся, показывая щербатую улыбку. О, ради всего святого…       Стефано прокашливается, будто совсем ненамеренно, отмахиваясь от несуществующей пыли, и выходит из-за крыльца, ловя на себе недовольные взгляды отклеившейся друг от друга парочки. Семинарист отвечает таким же косым взглядом, невольно смотря на живот женщины. М-да, Стефано, не суди, да не судим будешь. — Можешь пройти в дом пока, милый, — Анита улыбается ему и указывает на распахнутую дверь дома, прикрытую лишь светло-желтыми, пыльными шторками. — Благодарю, — коротко отвечает Стефано, натягивая уголки губ в ответной вежливости.       Что-то подсказывает ему, что ещё не раз ему придется сомкнуть свои уста и век молчать о том, что увидит. Что произойдет в глубинке Техаса, останется в глубинке Техаса.