blue movie.

У Чонина эта зима выходила безрадостно-серой. Отчасти потому что жизнь трещала по швам. — У тебя опять плохое настроение. Почему? опять. — Просто. просто ли? И вот, к сожалению, ничего не бывает просто. Пора бы уже это понять Чонину, привыкшему сдерживать все эмоции, разочарования и чувства в себе. Копить, копить, а потом… что потом не ясно, как-то плохо на душе, паршиво. Никогда не бывает просто плохо. Постоянная мигрень и усталость. Привычные ощущения того как под черепной коробкой кто-то словно отстукивает обратный отсчет. Навязчивая боль. Тик-так, тик-так. До чего отсчет — не понятно. Может, до запуска нового себя. Ведь жизнь сначала можно начинать хоть тысячу раз. Если смысла жизни нет (а его и правда нет), то можно придумать этот смысл самому. А потом менять. Хоть тысячу раз. Проблема и подвох вот в чем: от себя не убежишь. Из окна, открытого нараспашку, дует холодный, промозглый ветер, пробирающий до мурашек. Но слишком слабый, чтобы замерзнуть. Чонин стоит с кружкой чая в руках напротив окна. Греет руки. Но вот пора бы запомнить: остывшим чаем невозможно согреть никого и ничего. В окне разноцветные крыши домов (для Чонина все еще безрадостно-серые). Отсутствующим взглядом он обводит каждую из них, припорошенные сверху снегом. Такая вот привычка. Вставать под раннее утро, не в силах снова заснуть, и пялиться в окно до бесконечности. С постоянной, давящей болью заснуть сложно. Невозможно бывает тоже. Одно единственное входящее сообщение озвончает тишину. Резкий, резонирующий звук. Чонин хмурится от очередной боли, что катится от затылка к седьмому позвонку. Лучше бы он поставил эту несчастную кружку на стол. После увиденного, она летит вниз и разбивается на мелкие осколки. Чонин перечитывает сообщение бесчисленное количество раз. Сначала думал показалось, потом буравил взглядом имя отправителя, потом тупо смотрел в экран, пока от накатывающейся боли не подкосились колени. От старых воспоминаний в голове все смешивается. Прошлое и все что о нем напоминает: смех, разговоры, какао, падающие с неба снежинки на темные пряди волос — всё отдается эхом и сопровождается ноющей болью. Чонин отворачивается от монитора к осколкам, к бывшей кружке. Он перебирает самые большие части и складывает их в пакет, вытирает разлитый чай. Почти бессознательно. Тело выполняло приказы, поступающие в мозг. Отключенный. Потому что был забит мыслями. Чонин возит по полу осколком от кружки. Даже это Хенджин умудрился у него забрать, будучи наверняка даже не в Сеуле. На осколке белого цвета выведенные черным контуром строчки из их любимой песни. «Можно я позвоню тебе завтра?» (Montell Fish — Call U Tomorrow) Чонин берет его в руки, проводит по выпуклой надписи. Нет, он не может его выбросить, отпустить из рук точно так же как и Хенджина — парня с темными волосами, глазами лани и заразительным смехом. Чонин сверлит взглядом этот несчастный осколок от кружки, так и оставшись на полу среди осколков помельче. Кружка была из глины, поэтому уборка затянется на долго. Чонин кладет более менее уцелевшую часть на стол и поднимается за шваброй. Строчки песни так и крутятся в голове, перекатываются в дуэте с ноющей, раздражительной болью, тик-так. Хенджин пел их песню очень часто. На их кухне по вечерам. Пел Чонину, когда тот на него дулся или был не в очень хорошем настроении; льнет к плечу, трется о щеку и бархатным баритоном подпевает припеву. Пел, взяв его ладони в свои, покачиваясь из стороны в сторону. Чонин, покончив с уборкой, садится на диван. Ах ну да, то сообщение. встретимся на Рождество у меня, ок? Хенджина возьми с собой, а то я вас знаю. Один забыл, другой заработался :) Значит Хенджин так и не начал ни с кем встречается? Как ему вести себя с ним? Чонин рассматривает их совместную фотографию на тумбочке. Складка между бровей разглаживается, сердце так и ноет, хотя казалось Чонин себя настолько извел, что и ничего живого там не осталось. В этом самом сердце — ни единого нерва живого. Оно ведь разбилось как кружка с их песней. У него и планов на Рождество особо не было. Предполагал, что управляющий Со собрал бы всех на корпоратив. А Чонин отмазался бы из-за плохого самочувствия. Раз его постоянной мигрени пока не поставили никакой точный диагноз. «Разбитое сердце» — заключение никем не проставленное и фиг кому докажешь. Чонину кажется, что он просто разучился быть собой. Для людей, которые ему пишут все заканчивается так же быстро как и началось, они идут дальше жить свою жизнь, а Чонин еще остаётся в иллюзии. Он чей-то бывший партнер, чей-то друг, чей-то родственник. Но он как будто бы больше не тот. Часть его кто-то забрал. И Чонину теперь очень больно. *** Солнце постепенно скрывается за розовой дымкой, наступает темнота. Как только Чонин выходит из метро его окутывает прохлада. Перед глазами снежинки не спеша, медленно опускались на землю и таяли, оказываясь на ладони. Чонин приходит по адресу и замечает дверь, покрашенную в голубую краску и в окне гирлянду с приглушенным холодным светом. Погода все не унималась, начался снегопад. Чонин оглядывается по сторонам. Под фонарным столбом стояла милая пара. Держась за руки, они разглядывали снежинки и о чем-то разговаривали. Мимо пробежали дети, визжа от радости — первый снег все-таки. Чонин невольно вспоминает, что в те самые моменты, когда шёл первый снег он все прошедшие шесть лет был с Хенджином. А сейчас — один. Как символично. Он стоит совершенно один посередине улицы Мендон. Окруженный холодным ветром, кутается в пуховик. — Чонин! — бросается на него с объятиями… Хенджин. По телу пробегаются мурашки. От их столкновения внутри взрывается что-то. И от привычности голоса хочется вжаться головой в колени и представить, что они до сих пор вместе. Это тот голос, который подпевал балладам на кухне, голос, который так часто признавался ему в чувствах. Хочется на миг представить будто они и не расставались. Привычное тепло с древесным ароматом окутывает и пробирается в легкие. Руки, словно никуда и не уходили привычно устраиваются на талии. Чонин зажмуривает глаза. Если постоять так чуть дольше, уверен — к горлу подступит ком, слезы безостановочно польются из глаз, даст волю эмоциям. Ведь он так не хотел уходить. «Любишь — отпусти» — бред сумасшедшего. — Хенджин, — шепчет Чонин, настолько тихо, что только один человек мог услышать. Чонин не верит, что правда видит его перед собой. Вот он — настоящий, тёплый, родной. Хенджин склоняет голову набок и обхватывает ладонями его лицо. У Чонина в этот момент точно сердце замирает. Хенджин всегда так делал перед поцелуем. Чонин закрывает глаза, поддаваясь чувствам, не успевшим остыть. Не ушедшим никуда за этот месяц. Короткий мягкий поцелуй с привкусом недосказанности. Чонин потянулся, чтобы ответить и тут же себя одернул. От касаний Хенджина, как и всегда, спирало дыхание. Дрожь в коленках и что-то такое волнительное, сводящееся с катушек окончательно. Ничего не поменялось, Хенджин как был чувственен в семнадцать так и остался в двадцать три. Как только они отстраняются друг от друга, Чонин опускает взгляд на нижнюю губу Хенджина, будто пытаясь убедить себя, что они с ним в двоем и правда ни капли не изменились. И если бы Чонину взбрело бы в голову вести такие записи, он бы обязательно внес это: Хенджин все так же закусывал нижнюю губу. Он делал это часто и причем так сильно, что там всегда была небольшая ранка, прям как и сейчас. Хенджин закусывал нижнюю губу, когда подбирал нужный ракурс для фото, когда думал над чем-то и когда нервничал. Чонин мог представить как тот, тоже получив сообщение от Джисона, сидел, поджав колени под себя, не переставая кусать губы от волнения. — О, Чонин! Давно не виделись, — появляется из-за двери Минхо. — Мне кажется или ты стал за это время еще милее? тик-так Чонин чувствует горечь на кончике языка. Как боль простреливает мозг. И из глаз слезы готовы хлынуть. От того, как ощущается рука Хенджина, приобнимающая за талию. — Прекрати, хен, — закатывает глаза. — Хенджин, ты собираешься отлипнуть от него? Неужели не надоели друг другу, — слышится насмешливый голос Джисона. Хенджин отворачивается от них на секунду и пробегается глазами по лицу Чонина. Глазами печальными, «прости» — кричат они. Наполненными смятением заставляют замереть. Хенджин натягивает улыбку, берет под руку и они идут на кухню. — Любовь жива, Сони, — только и говорит Минхо, забравшись на столешницу. До Рождества осталось ровно два дня. После проведенной экскурсии по дому, они сели делать печенье. Кухню заполнил приятный запах корицы, запах имбирных пряников. Совсем ненадолго это даже расслабляет. Приятная атмосфера. Они говорят на какие-то отстраненные темы, Джисон с Минхо не лезли с вопросами о профессии и тому подобное, что не могло не радовать Чонина. Хаотичные в своём ритме мысли как и вьюга за окном уносят Чонина куда-то очень далеко-далеко. Готовка длилась уже точно больше часа, Чонин продолжал совмещать формы пряничного человечка и формы сердца. Он давит на форму в виде сердца, но почему-то вырез не получается. Надавливает чуть сильнее и ощущает руки Хенджина на своих. Хенджин переворачивает форму нужной стороной и целует в висок, сказав что-то при этом. У пряничных человечков Чонина пустовало сердце посередине. Наверное именно так Чонин себя и ощущал. Его все не покидает мысль о том, что на эти три дня они не больше, чем актёры. Поправлять волосы Хенджина, класть ладонь на его колено, облокачиваться на плечо, гладить по бедру. Перед глазами мелькали старые воспоминания и с каждым таким знакомым жестом, ощущением чужого голоса прямо над ухом; смех и рука, скользящая по талии, по бедру — Чонин чувствует как в нем что-то стремительно ломается. Снова. Они выглядели так словно выбросили месяц из жизни, который провели врозь. Чонин старался думать о чем угодно, но не о том моменте, когда они останутся с Хенджином наедине. Пока они возились на кухне, Чонин старался думать о чем угодно: чем займётся после Рождества, скорей всего зароется в работе, потому что не появлялся там месяц. Он планировал погулять на улице Мендон, потому что бывает здесь совсем нечасто. Но как и всегда, сколькими бы иллюзиями не занимать свои мысли, реальность только одна единственная и к ней придётся в конце концов вернуться. После просмотра новогоднего ромкома, они все расходятся по своим комнатам. Хенджин садится на край кровати, Чонин остаётся у двери. Повисла тишина, настолько тихая, что были слышны разговоры людей за окном, было слышно как в соседней комнате Минхо с Джисоном шепотом переговариваются о чем-то. Хенджин убрал плед с кровати и лёг, зарывшись в одеяло с головой. Чонин через некоторое ложится тоже, отодвинувшись настолько, насколько вообще позволяли размеры кровати. С щелчком от ночника комната погрузилась во мрак. Чонина преследовала его бессонница и он опять не мог заснуть. Он перевернулся на спину и просто смотрел в потолок, пока тишину не прервал голос Хенджина: — Сколько бы я не пытался себя понять, я не могу, Чонин. Прости меня. Я им все расскажу, но не сейчас. После Рождества у меня съёмки, я смогу потянуть время. Чонин не дает никакой реакции и продолжает смотреть в стену. Ему не столько было интересно узнать почему Хенджин никому не рассказал, сколько узнать зачем они продолжают добивать себя. Чем они такое заслужили? Их любовь жила с семнадцати лет, не зная громких ссор и долгих обид друг на друга. Все так постепенно, медленно привело к тому с чем они расстались друг с другом. Как будто именно для такого конца их и свела судьба. — Знаешь о чем я думаю последнее время? — шепчет Хенджин. Чонин сдерживает всеми силами улыбку. Он узнает своего Хенджина, который обожал разговаривать перед сном, при этом обнимать со спины, перебирать волосы между пальцами. Чонин ничего не отвечает, продолжая смотреть в потолок. — Я думаю о том, что мы не можем взять на себя ответственность за всех, кого встречаем на своём пути. Кого-то мы встречаем счастливым, а покидаем уже опустошенным. Мы тратим силы впустую, пытаясь изменить кого-то, заполнить чем-то его душевную пустоту. И сами выгораем. Каждый, кого мы встретили на нашем пути, так или иначе попал под наше влияние. Вот, что мне не даёт покоя. Я подумал в этом ключе о нас. Мы знакомы с тринадцати, встречаемся с семнадцати. Мы были вместе так долго. Были, отзывается в голове Чонина эхом. … мы тратим силы впустую, пытаясь изменить кого-то, заполнить чем-то его душевную пустоту Впустую? — чуть не вырывается из Чонина. Как это впустую? А кто обещал быть рядом? Кто пустоту эту закрывал собой все десять лет? Уж Чонин не знает чем, но ему это очень помогало. Цветными пластырями, нежными словами, заботой, пустыми обещаниями — чем бы там Хенджин ни закрывал эту кровоточащую рану — Чонину это помогало. Настолько, что с их концом боль обострилась. Будто порвался разноцветный пластырь и вся боль скопившаяся со временем вырвалась наружу. И начался обратный отсчет. Так впустую ли? Чонин зажмуривает глаза, брови заламываются к переносице. От каждого слова Хенджина хочется биться в истерике. Рана кровоточит. С нее разноцветный пластырь сорвали месяц назад. Резко так, болезненно. На лоб опускается ладонь Хенджина. Проводит вдоль щеки и вынуждает повернуть голову. Чонин смотрит прямо в глаза Хенджина. Темные глаза напоминают любимый айс американо. Такие же глубокие, темные. Но не холодные. — Чонин, ты ведь тоже ощущаешь это? Месяц без тебя я ощутил так будто бы, — Хенджин на секунду замолкает. Обдумывает слова и кусает нижнюю губу. — Как будто я лишился какой-то части себя. Шепот растворяется в комнате. Чонин на его слова мотает головой. Снова зажмуривает глаза, но отодвинуться не дает рука Хенджина, что до сих пор покоится на его щеке. А нет, даже: гладит по щеке. Снова накатывающийся поток слез и по какой-то причине отступающий. Чонин поднимается к рюкзаку за снотворным. Он пил его время от времени. А в прошлый месяц — регулярно. С тех пор как сон перестал его навещать. Совсем. Пил еще тогда, когда Хенджин пропадал на съёмках. И когда Хенджин заметил их на холодильнике, узнал о бессоннице, он настоял на том, чтобы перед сном звонил ему по видеосвязи. Так они болтали, до того пока Чонин не засыпал с телефоном в руках (Хенджин улыбался ему мягко и первым отключался). Чонин думал, что это за болезнь такая, когда без одного единственного человека он даже уснуть не может. Если не почувствует привычные объятия и монотонные движения в волосах, то может прободрствовать хоть всю ночь. — Ты до сих пор их пьёшь? Шепот Хенджина звучит по-другому. Резонирующе, даже громко. Он привстал на кровати и смотрел на него взглядом, вес которого Чонин даже в кромешной темноте может почувствовать. Хенджин был против снотворного, тем более с состоянием Чонина, очень далеким от стабильного. Чонин складывает таблетки обратно в пузырёк и садится на край кровати. Со спины аккуратно касаются родные руки и подбородок касается плеча. Чонин отмирает. Сердце начинает учащенно биться. Хенджин оставляет невесомый поцелуй в волосах и дышит на них тепло: — Иди ко мне. Мозг обмануть очень просто. Намного проще, чем кажется. В объятиях Хенджина он чувствует себя таким сонным, таким уставшим. Он привык засыпать и просыпаться в них с семнадцати. Необходимость в касаниях Хенджина уже как будто закреплена на психическом уровне, стала нуждой в тепле, перешла на первую ступень в той таблице Маслоу. Чонин проваливается в сон, ощущая тепло от ладоней Хенджина. Впервые он засыпает без снотворного. — Не смотри на меня так, Хенджин, — поправив шарф проговорил Чонин. Полуденное зимнее солнце слепило глаза. Они шли вдоль улицы Мендон за кимчи. — А как я на тебя смотрю? — лениво спрашивает в ответ Хенджин. — Так, как будто бы хочешь что-то сказать, — вздыхает он и клубы пара поднимаются к ясному небу. Хенджин разглядывает покрасневшие щеки и кончик носа из-за холода, подрагивающие ресницы и пускает нервный смешок. По-другому он не может на его смотреть. Только с каким-то сожалением, что затаилось глубоко внутри. Всё что он мог делать — это смотреть с невысказанной тоской. Атмосфера, но не чувства навевали воспоминания о разговоре, который случился между семнадцатью и восемнадцатью, когда они были в пограничных отношениях и не совсем понимали собственных чувств. Они прогуливались зимним днем по какой-то улице как вдруг Хенджин сказал: «не смотри так на меня, Чонин» — А как я на тебя смотрю? — Ну как будто, — говорил Хенджин. Пройдя чуть вперёд, он обернулся, — как будто влюбился в меня. — Да. Так заметно? — Чонин сузив глаза, склонил голову набок. Хенджин кивнул, не сдерживая улыбки. Сколько бы уверенности в его словах не слышалось, на деле же он сильно смущался. Выдавали щеки, покрасневшие далеко не от холода. Хенджин видит как впереди них два мальчика и девочка скользили по образовавшемуся на дороге льду, расставив в сторону руки и звонко смеясь. Хенджин хотел было что-то сказать, но отвлёкся на чуть не поскользнувшегося Чонина. Тот вовремя ухватился за рукав его куртки. Хенджин с беспокойством обернулся и увидел только свисающие вниз черные волосы, на которые успели упасть снежинки. Хенджин берет его ладонь в свою. — Если будешь за меня держаться не упадёшь, — говорит он и кивает на лёд вдоль поребрика. Чонин отходит на снег и немного разбежавшись скользит по льду. Под ухом раздаются какие-то восторженные звуки и Хенджин не может сдержать улыбки. Такой Чонин и этот момент — будто по сердцу провели чем-то мягким. Он поднимает взгляд и видит все те же искрящиеся глаза, ямочки на щеках. И все будто на своих местах, но одновременно с этим и нет. Хенджин чувствует словно он живет в воспоминаниях, иллюзиях, которые не имеют с реальностью ничего общего. И от того-то эта иллюзия согревает, лучше любого пуховика и варежек. Хенджин успевает поймать Чонина, взяв его за запястье второй руки. Они оба сходят на снег. Хенджин намеренно отводит взгляд. — Я же говорил, — произносит Хенджин на вдохе. если будешь за меня держаться — не упадешь Наверное так будет всегда. Он единственный держится за прошлое. Только Хенджин готов бесконечно ловить, держать ускользающие от него ладони. Только он готов не дать Чонину упасть. Чонин — запутанные лабиринты из чувств и воспоминаний, наполненные пленочными фотографиями, вечерами на кухне, их песней. Только Хенджин был готов гулять по этому запутанному лабиринту с поднятой головой. Коньки скользят по залитому катку, их окружает вихрь снега и огоньки гирлянд. Их первый поцелуй случился на том самом катке, в сочельник Рождества. Хенджин, держа Чонина за руку, все время ехал впереди и в один момент остановившись с краю под растяжкой флажков, притянул к себе за талию. Хенджин был прав, он влюбился так, как ни в кого уже до этого не сможет. Быстрые поцелуи на лице и холодные руки в карманах пуховика. Хенджин видел как взгляд напротив смягчался, губ коснулась улыбка. Чонин видел как взгляд напротив переменился. Этот взгляд выдал бы их обоих, если бы хоть кто-нибудь как он сам внимательно разглядывал Хенджина. В глазах пронеслось всё за раз: и печаль, и смущение, и усталость от всего этого спектакля без антрактов. Хенджин прикрывает глаза. Открыв, он становится тем семнадцатилетним Хенджином. — Чонин! — тянется он за объятиями, — спасибо-спасибо! Чонин обнимает в ответ и проводит по спине. Такое неустойчивое и противоречивое ощущение нахлынули вслед за словами Хенджина. Щемящая нежность. — О, что там, Хенджин? — обращает на них внимание Джисон. И Хенджин протягивает цепочку, на которой повисли два тонких кольца. С гравировкой фамилии «Ян». Хенджин знал, что это за кольца. И прекрасно понимал, почему Чонин дарит их ему именно сейчас. Когда они были детьми родители Чонина часто шутили, примет ли их Хенджин. И наберется ли смелости сам Чонин. Это что-то вроде семейной реликвии. И для Хенджина большая честь принять их. И раньше и сейчас. Однако почему-то к горлу подступает ком и неприятно щиплет глаза. Он задирает к потолку подбородок, самодовольно улыбнувшись. Как сделал бы когда-то. За спиной слышится восторженные крики и вздохи одобрения. Чонин льнет к плечу и невольно улыбается. На секунду этот миг показался реальностью. Вот они сидят у рождественской ёлки, полные тёплых чувств по отношению друг к другу, думая, что они — любовь, что любви достаточно. И обмениваются подарками на тайном санте. Но на самом же деле у обоих в голове белый шум. Им нечего сказать, а чувства все ровно противоположные, навивающие какую-то ностальгию. Чонин не понимает о чем думает Хенджин. Хенджин не понимает о чем думает Чонин. Когда Чонин заходит в их комнату первое, что он видит это свернувшегося в калачик к нему спиной Хенджина. Он лежал неподвижно, зарыв лицо в зимнем свитере. Чонин отходит от двери и садится спиной на другую половину кровати. Он боится обернуться, потому что догадывается, что ему придётся увидеть. Красные заплаканные глаза и поджатые колени. Чонин ложится на подушки сзади себя и обводит Хенджина со спины. Изгиб у талии стал глубже. Чонин знал, что если обнимет со спины, забросит руку поперёк талии как делал раньше, почувствует выпирающие ребра. Сильнее чем обычно. Как и многие публичные личности Хенджин страдал от диет. Иногда вынужденные, иногда надуманные. Сейчас вот от стресса. Даже гадать не нужно. Чонин собирает брови к переносице, вспоминая как они боролись с его питанием долгие, бесконечные годы. А теперь скажи, Хенджин: действительно ли все было в пустую? Всем знакомо чувство, когда из-за одного неосторожного жеста, слова отношение к человеку меняется. Хенджин не разлюбил его, точно нет. Чонин по себе знает: такое чувство бесследно не пропадает, оно не способно просто испариться. Их любовь друг к другу была чем-то таким обыденным, привычным, все время она шла с ними рука об руку. В пространство между ними, что свободно гуляло, Хенджин положил свою ладонь, все так же не поднимая глаз. Простынь оказалась очень холодной, как будто бы только в этом расстоянии гулял морозный ветер. Чонин после этого чувствует чуть лучше, это было его сожалением, единственным способом сказать «прости». Их взгляды встречаются и Хенджин, преодолев это расстояние — не смятую часть постели, успевшую охладиться — заключает его в объятия, совершенно отличающиеся от тех под елкой. Сейчас же это выглядело очень отчаянно. — Чонин, почему ты не сказал раньше? — Не знаю. Подарок Чонина буквально равнялся — «ты все, что у меня есть». Все, что у меня осталось. Ни отпустить, ни вернуть кажется все стало только хуже. — Я люблю тебя. И говорил это столько раз. Столько, Чонин, что уже никогда не будет иначе. Благодаря тебе я полюбил себя и… Но одной любви бывает недостаточно, и ты прекрасно понимаешь меня, Чонин. — Нет, Хенджин, не понимаю. — Не обрекай нас на страдания. Давай запомнимся друг другу такими. Каким «такими» черт тебя Хенджин побери? — Какими блин «такими», Хенджин? тик-так бум Чонин вскакивает с кровати, обходит ее, зарывшись руками в темные волосы. — Ты, Хенджин, когда в последний раз ел нормально? — Хенджин поднимает виноватый взгляд. — Не отвечай «у меня съемки», я знаю, что нет и не будет у тебя никаких съемок еще полгода. На ресте ты. В новостях прочитал. Чонин подставляет лицо под прохладный ветер, что задувает из открытого окна. Пытается успокоиться, пока навязав боль давит и давит, заставляя высказать все, что накопилось за год. — Месяц прошёл. — Наконец-то вздыхает Хенджин. Обняв себя за плечи и прижав колени к груди. Так мало… недостаточно, думает Чонин. Мало для того, чтобы стереть из памяти их шесть лет и недостаточно для веры в то, что их расставание должно было случиться. Липкая тревога застревает комом в горле так что невозможно и слова из себя выдавить. Ни то что слова, даже звука. Слезы беззвучно падают с лица. — Хенджин, ты помнишь, что ты сказал мне год назад, как мы «разошлись»? — Спрашивает Чонин, вцепились в подоконник. Хенджин кивает, все еще не поднимая взгляд. Но Чонин хочет напомнить: — «Приходи к Чонгичену, если чувствуешь, что запутался, там я всегда буду ждать тебя. Вернись ко мне, когда будешь готов». Река Чонгичен — место где они впервые встретились. Именно там вдруг встретились два взгляда, пока река уносила листочки сакуры, отражаясь розовыми бликами. — И ты перестал туда приходить, потому что решил, что «в пустую» все это было? Ты и правда подумал так, Хенджин? — Голос надламывается к концу вопроса. Ветер что дует в спину совсем не остужает, а только кажется подогревает. Хенджин ничего не отвечает, продолжая тихо всхлипывать, пряча голову в коленях. Целый год и всегда в четверг в одно и то же время они встречались у реки Чонгичен. Разговаривали, иногда делали вид, что все в порядке, иногда разъясняли отношения, как сейчас. — Конечно, я так не думал. — Крутит головой Хенджин, трет переносицу. И поднимает взгляд: — Я перестал приходить, потому что мне показалось, что так считаешь ты. Эта зима выходила у Чонина безрадостно-серой. Отчасти потому что его менталка трещала по швам. — Я бы никогда… — переходя на шепот произносит Чонин и крутит головой. — Никогда бы не назвал все наши попытки пронести любовь, нашу работу над отношениями, над собой — пустой тратой времени. — Ты был таким грустным в наши встречи… не опять — Потому что у меня не было тебя. не просто