blue movie.

— М-да, все эти девчонки, что крутятся вокруг него просто зря теряют свое время. — М? — Чонин отмирает и поворачивается к Джисону. Джисон махнул рукой, «забей» и они вышли из университета. — Я чувствую какое-то напряжение, когда смотрю на него. — Давление? — усмехнувшись, спросил Джисон. — Ну… — Чонин повел плечами неопределенно. И тут на него спустилось осознание. Точно ведь. Именно давление. А потом Джисон начал говорить про какую-то чуйку, пошутил про паучью и Чонин перевел тему. На самом деле «паучья чуйка» что-то вроде их локальной шутки. Они с ним вдвоем фанатели по Марвел, читали комиксы, обсуждали новые фильмы. Но в этот раз Чонин почему-то всерьез так задумался над шуткой Джисона — что шуткой в общем-то и не было. Суть в том, что чуйка — это та же интуиция. Она подсказывает об опасности и обнаруживает ее до того, как она произойдет. И в каком-то смысле так и случилось. Чонин поднимался на излюбленный им холм рядом с общежитием. В особенности в те моменты, когда нужно было о чем-то подумать. А подумать было о чем. Раз в неделю у него были пары с преподавателем Хваном. Новые дни раскрывали его новые стороны, новые привычки, оттенки характера, особенные черты. Но каждый раз он выглядит так прекрасно. Правда. Он пленительный. Это не та привлекательность что на физическом уровне — она глубже и преподаватель Хван был прекрасен. В свободных свитерах, с родинкой под правым глазом, с вьющимися к затылку темным прядками. Чонин правда… не понимает. Он запрокидывает голову к ясному небу и прикрывает глаза. Выдыхает. С какого момента это началось? У Чонина что-то жалобно щемит под сердцем и сдавливает грудь стоит подумать о нем. Каким объяснениям это вообще поддается? Джисону говорить стремно, соседям в общежитии тем более. Чонин справится сам. И первое, что приходит на ум — забыть. Стереть из памяти, вычеркнуть, выкинуть в мусорное ведро как неудачный набросок и больше никогда не вспоминать. Не возвращаться мысленно к этой боли, потому что от нее не по себе. До нее жить было проще. Чонин поднимается с лавочки и замечает в другом углу мольберт с ярким, но не дорисованным пейзажем. Смотрит на него какое-то время и что-то так и манит, просит подойти ближе. Чонин подходит. Небоскребы, расступившиеся перед закатным небом и макушки деревьев по краям. Чонин делает пару шагов вправо… и видит перед собой вид с картины. Вот, что изобразили там. Чонин выдыхает удивленно-восторженное «вау». Сколько он здесь был ни разу не видел именно такого вида. — Да, глаз не отвести. Очень удачное место. Чонин отмирает и чуть ли не подпрыгивает на месте. Рядом стоял… Хенджин. И опять это чувство. — А, извините, — Чонин кланяется и отходит от мольберта. — Я совсем не против, не извиняйся. — Хенджин выдавливает на палитру тюбик с краской и мажет по полотну, бросая время от времени взгляд на высотки. А Чонин стоит на месте. И не может пошевелиться. Не может уйти. Как же это все ему шло — кисточка в руках, черное длинное пальто и небрежно накинутый шарф. Но в какой-то момент Чонин понимает, что разглядывает его непозволительно долго. Он откашливается и произносит, не совсем пока понимая зачем, но сердце ныло и пускало импульсы по типу: «не стой столбом, скажи хоть что-нибудь». — Очень красивый вид. Сколько прихожу сюда, ни разу не замечал. Хенджин продолжает писать по полотну с серьезным видом, чуть наклонив голову в бок. И отложив кисти, впервые за это время поднимает на него взгляд: — А на что ты обычно смотришь? — спрашивает и переводит взгляд, оставив кончик кисти у щеки. И эта комбинация — формула или даже дуэт для покорения наивного сердца срабатывает на все сто. — Вон с той лавочки. — Показывает Чонин и взгляд Хенджина точно следует за его рукой. — Во время заката от окон той многоэтажки отражаются деревья и пасмурное небо… — А, контраст как бы такой. Чонин намеренно не смотрит даже в его сторону. Он чувствует себя неловко от мысли, что Хенджин сейчас смотрит сейчас только на него, слушает только его. Они в целом — наедине. И почему его это так трогает? Еще, что мурашки пускает по телу: даже здесь его будет преследовать этот образ. В свободных свитерах, с темными вьющимися волосами, добрыми словами и мягким взглядом. — Как говорят: «красота в глазах смотрящего». Чонин оборачивается. И их взгляды встречаются. Коленки подкашиваются. И сердце стучит глухо и громко. Чонин до жути наивный и очень чувствительный к таким вещам. Но всегда эту часть себя скрывает. И какое-то время у него получалось. А при Хенджине хочется быть собой. Он будто раскалывается и сбрасывает эту цветную обертку, расписанную донельзя правилами и предписаниями. С Хенджином не получается быть другим. И это большая проблема. Чонин правда не понимает, что так больно отзывается в груди при взгляде на него. Щемящая боль. Чонин чувствует, как его буквально за руки тянет в противоположные стороны немного несвойственная ему противоречивость. Ну давай, поселись в моем сознании, заполни все файлы названиями своих любимых фильмов, сериалов, актерами, которые нравятся и любимой музыкой; любимыми художниками, книгами; чьим-то мыслями — давай же! — а потом исчезни, как и не было. Такое ведь с Чонином не впервые. Время помогает и раны правда затягиваются, но жизнь, получается ничему не учит. Ведь Чонин продолжает ходить на этот холм. Сидеть на лавочке и искать взглядом. Зачем? Потому что видеть один раз в неделю полтора часа ему недостаточно. Разговоров с Хенджином и взглядов, обращенных только на него — дефицит в организме, требуется в срочном порядке пополнение. — Чем больше всего нравится рисовать? Хенджин продолжает писать по холсту очередной этюдник, Чонин задается еще одним вопросом: куда он потом девает все эти картины? — Мне нравится что-то грязное, со структурой. Что-то, что передает некую грубость и шероховатость, поэтому, наверное, маслом и акварелью. Чонин еле заметно кивает и складывает руки на груди. Ему нравится слушать Хенджина, а слушать Хенджина говорящим об искусстве — определенный вид селфхарма. Он распадается по частям, не понимает, что делать, но снова и снова поднимается на холм. — Преимущество акварели в том, что всегда получается что-то неожиданное. Мне нравится это ощущение. — Продолжает Хенджин, опустив взгляд на палитру. Это так похоже на тебя, думает Чонин. Непредсказуемый. — Масло создает ощущение тепла. Тебе так не кажется? — оборачивается на него внезапно Хенджин. Чонин серьезно так подвисает на некоторое время… просто, потому что перед ним Хенджин. И это не идеализация и прочее. Чонин просто смотрит на него каждый раз и отчего-то выражение его лица кажется родным и милым. По каким-то причинам Чонин впустил его в свое сердце слишком быстро. Этим наслаждался и этим же мучился. — Мм, наверное? — пожимает плечами Чонин. Он не чувствовал себя как на экзамене и не боялся сказать что-то глупое или неправильное. Так действовало присутствие Хенджина. — Честно, и в акварели есть что-то теплое. Та картина с пожилой парой… Глаза Хенджина на секунду стали шире. И Чонин заметил. Успел. Не ожидали, да? Только прошу, не закрывайтесь от меня Чонин подсмотрел эту картину в его сторис в какао толк. Хенджин вообще много чего туда выкладывает, все, но только не свои фотографии, — что иногда, несомненно, расстраивает — там и цветы, и пейзажи, и абстракции. Но ту картину Чонин даже себе сохранил, потому что она — часть Хенджина — романтичный и сентиментальный. Пожилая пара со спины в ярких оттенках оранжевого, желтого, — это очень трогает и Чонин хочет увидеть такого Хенджина тоже. — Скажи, Чонин, — произносит он, отпустив смешок. — Тебя не раздражает, что я прихожу сюда? Чонин мотнул головой. Конечно же, нет. Нет. Нет. — Я просто… — произносит Хенджин, смотря куда-то перед собой, — у меня бывают арт блоки, а бывает время, когда я без остановки рисую, рисую и рисую. И это то место, где хочется. Я так счастлив. Спасибо, что поделился им со мной. Чонин подавляет слишком уж довольную улыбку и кладет, как бы невзначай, руку на щеку. Только бы не покраснеть, думал он. Начало холодать. И погоду выносить становится чуть сложнее. Промозглый ветер пробирается под куртку, мерзнут руки. И Чонин давно бы ушел в общежитие, если бы не вид прямо перед ним. Хенджин опять в том пальто и шарфе писал пейзаж. Только картину Чонин почти не видел. Он поднимается с лавочки немного суетливо, засунув руки в карманы дутой куртки. Нужно срочно уйти отсюда и никогда не возвращаться. Он неловкий и очень сильно… влюблен. Просто… как быть? Ему вдруг захотелось… обнять Хенджина, спросить не холодно ли ему в тонком пальто, захотелось потуже затянуть свисающий шарф и… — Подожди. Чонин застывает на месте и надеется, что это не игры разума, и штука, когда, знаете, — начинаешь выдавать желаемое за действительность и уже не то слышишь то, что хочешь услышать, уже и желаемого человека перед собой видишь. И так далее по списку. Правда надеется, потому что это как минимум маловероятно и скорей всего сюжет, существующий только в рамках каких-нибудь драм, которые Чонин, честно говоря, обожает. — Это тебе, — Хенджин протягивает ему небольшой холст, с размером обычного блокнота и разворачивается к нему спиной. Шарф поддевает ветер, пальто струиться. Чонин стоит на месте еще немного, пытаясь обдумать все, что произошло только что. Все пронеслось перед ним яркими картинками: покрасневшие от холода руки, мягкий, глубокий голос, и картина. С многоэтажками, в окнах которой отражается звезды и позади теплится закат. … поселись в моем сознании; заполни там же все файлы названиями своих любимых фильмов, сериалов, актерами и любимой музыкой; любимыми рецептами и названиями любимых ночных перекусов; любимыми художниками, книгами; чьим-то мыслями. Только не исчезай потом. Пожалуйста.