Из кожи

Тараканья отрава, папин ремень, опасная бритва, шнурки, ванна, щёлочь, горсть таблеток, духовка, пакет, в котором хранилось мамино пальто, электрический шнур в ванной. Тысяча и один способ прикончить себя, перед тем как почистить зубы. Перед устным докладом по биологии для миссис Рудольф. Перед приездом родственников. Перед подгоревшим гарниром из мяса и картошки. Перед тем как прозвенит будильник на семь утра. Билл размазывает раздражение с век поближе к щекам. Вокруг глаз цветут красные лепестки — аллергия на спрей против муравьёв. Билл накачал им чёрное брюхо пакета, прежде чем занырнуть в него с головой. Веки зазудели к вечеру, краснота не спадала уже третий день, но хотя бы перестало жечь. Зак заметил пятна позавчера. Билл буркнул, что у него аллергия на сладкое. Мать выписала крем от аллергии из семейной аптечки. Если жирно намазать ранку на сердце, то она тоже затянется? Сойдётся с хлюпаньем, как жижа из куриного сока и майонеза, которую бабушка традиционно подавала к рождественскому столу. Они с Джорджи приловчились тщательно мочить её во рту, а затем выталкивать в салфетку, пока промакивали губы от жира. На это Рождество Билл просто размазал еду по тарелке. Пустота на Джорджином стуле обжигала сквозь чёрный свитер с Крампусом, два года назад так раздражающий Зака. В этом он на него даже не посмотрел. Билл засовывает полосатый рукав кофты в паутину свитера, дырки на нём обвисают, словно складки кожи, — самое то для урока английского с пуританкой миссис Беннет, считающей всю его компашку посланниками Сатаны. Если Ричи не забудет сегодня вернуть подвеску с лапой скелета, то день напросится на звание удачного. Билл напоследок смачивает глаза холодной водой, накидывает длинную куртку, вышоркивая из ванной прямиком на школьный автобус мимо осевшей у пианино Шерон. «К Элизе» стоит поперёк глотки с тех пор, как Джорджи пропал.

***

Дым оседает у Беверли и Майка на волосах. Ричи вытягивает губы дальше своего носа в попытке выдуть колечки, его скорченное лицо тонет в сизом облаке. Беверли зажимает сигарету губами, вскидывая руку: — Билл! Он натягивает спавшую лямку рюкзака, быстрее перешагивая трещины на асфальте. — Привет, чувак, — Майк пихает кулаком в грудь. — Привет. — Ветер распахивает куртку Беверли, Билл ненароком задевает щекой горячую ключицу вместо пушистого ворота капюшона. — Ёб твою мать, сколько можно тебя ждать, я уже зад отморозил. — Ричи наваливается сверху, вытягивая руку с сигаретой дальше от волос Билла, словно Супермен, летящий спасать Метрополис. — Было бы там что мо-орозить. — Билл хлопает его по бедру сквозь пухлый карман парки. — Ну, рассказывайте, что произошло за выходных в ваших невыносимо серых жизнях? — Ричи пропихивает Билла и Беверли вперёд, подтаскивает Майка за локоть. Листья пролетают под ногами, жёлто-зелёное утро стекает по фасадам домов, как растаявшая краска, мимо лениво проплывает парочка машин. Осенью Дерри спит, даже в будние дни. Беверли щебечет о том, как они с Майком всю субботу просидели в мастерской, нарезая плёнку. — Но мы же з-закончили с-склеивать фильм. — Билл выуживает Lucky Strike из кармана. — Да-а, но мы решили чуть-чуть ещё подредактировать, — Беверли тараторит, неловко почёсывая щёку. — Тебе нужно смириться, чел, она никогда не слушает мнение режиссёра, — Ричи хмыкает. — Бев, опять? — Билл выглядывает на неё через плечо Майка. — Извини, ты знаешь, на меня иногда находит, — Марш страдальчески кривится. — А ты хера ли молчишь? — Билл тыкает Майка локтем в бок. — Ай! Мне было нечего делать в субботу, и Бев не сказала, что ты не знаешь. — О юоже, как вы мне все дороги, — Билл закатывает глаза. Дома сменяются витринами с тыквами, грустными скелетами и ведьмами в остроконечных шляпах. Разговор перепрыгивает на лезвия в конфетах, закрывающийся автокинотеатр, дурацкую улыбочку учителя географии младших классов и… Выпотрошенных животных. — Говорят, на окраине снова нашли мёртвого оленя. — Ричи тащит зажигалку из нагрудного кармана. — Его кишки были развешаны по деревьям, как гирлянда. Билл подмечает: — Уже ш-шестой за месяц. И двадцатый за полгода? Когда в лесу начали находить растерзанные туши, то вечерние, дневные и утренние новости «Дерри Ньюс» подхватили это, как заголовки о передозировке очередной знаменитости на полу своей ванной: «Зверь-потрошитель терроризирует тихий пригород» Копы даже ввели комендантский час вместе с запретом приближаться к лесу по вечерам. — Фу, Ричи, Иисусе. — Живот Майка сводит тошнотой. — Мы можем сменить тему, я умоляю? — Да ладно, как, значит, киношки с литрами фальшивой крови снимать, так мы первые, а как о насущных проблемах города подумать, так нос воротим? — Ричи скрещивает руки на груди, подбоченивается, словно мамаша, отчитывающая мелюзгу. Что ты наделал? Местная школота напридумывала историй о вурдалаках, пришельцах и маньяках ещё до того, как газеты начали мусолить теории заговора о сбежавшей лабораторной крысе-переростке. Билл был из тех, кто ради смеха поддерживал теорию с вурдалаком. Кто же ещё может бегать в лесу, если учёные дядьки так и не могут решить, принадлежит ли прикус медведю или волку? — Вот именно! Фальшивой крови. Я не приемлю насилия в реальности. — Что, даже откажешь себе в удовольствии врезать Бауэрсу по роже? — Ричи заговорщически сужает глаза. — Я сказал «насилия», а не «справедливости», — перевёрнутая улыбка разглаживает лицо Майка. — Вот. То-то же. — Тозиер сыто затягивается. Беверли с Биллом смеются, споря, кто сильнее испугается — Генри монстра? Или монстр Генри? Бауэрсу повезёт, если он умеет быстро бегать. Автобусная остановка маячит на горизонте красным «Стоп», словно воздушный шарик.

***

Школа полнится граффити больших елдаков на стенах туалетов, мигающими плафонами в стиле старенького «Хэллоуина», сосущимися по углам подростками, которые до конца фильма точно не протянут. Первое правило слэшера, детки: выживут только девственницы. Ричи пихает Биллу под локоть скомканный рисунок с миссис Брэдфорд ― Большой Рот. На бумаге у неё крупный ряд прижатых друг к другу зубов в обрамлении раздувшихся губ. В первый день знакомства с ней Билл шёпотом заключает, что она могла бы играть акулу в «Челюстях». Ричи хихикает, раскрашивая губы красным карандашом. В перерыве между английским и биологией Тозиер уносится в кафетерий, а Билл отходит покурить в туалет. — Уроки тянутся дольше, чем может выдержать кто угодно. — Он подкуривает из рук Беверли. Черничный блеск для губ тускло сверкает в зеленоватом свете туалета, когда она улыбается: — Ничего, ещё немного, и покажем мистеру Всезнайке наше детище. Билл прячет улыбку в долгой затяжке, мысль о сырости подвального этажа греет, как вязаный зимний шарф. Билл сам затягивал петельки. Видеокружок не оброс паутиной от чистого энтузиазма кучки неудачников, с девяти лет подсевших на фильмы категории «Б». Знающих всё о Кроненберге и о том, почему «Муха» не просто мерзкий кинчик о мужике, превратившемся в муху, — Билл голосует за метафору СПИДа, Беверли за метафору любой серьёзной болезни. «Этот класс будет на-ашим боевым п-пристанищем покоя. Так и за-апишите». Личным Эльдорадо. Едва не превратившимся в компьютерный класс, если бы не любовь Беверли с Биллом греть уши около кабинета директора. У дверей мистера Милтона узнаёшь больше важного, чем за девять лет школьной жизни. В конце того же дня слизистые зачесались от пыли, стоило зелёной двери класса показать бочок пузатого телевизора в углу комнаты. Беверли зарылась в старые кабели, втыкая и вытаскивая их то из розетки, то из задней панели телика, пытаясь понять, как его, «мать вашу», включить. Билл смахнул пыль с бобин шестнадцатимиллиметровой плёнки, с придыханием повертел одну, подставляя свету, чтобы рассмотреть фургон мороженого возле футбольного поля. Найдя в коробках с оборудованием восьмимиллиметровую камеру, Билл прижал её к груди, как новорождённого младенца. «Бев, это всё. Я о-останусь тут жить». «В очередь, Билли». Директор одобрил затею при условии наличия в кружке минимум четырёх человек и бесплатной рабочей силы на уборке. Майк и Ричи прилипли к идее на следующий день. Запах экономики с каплей лаванды, притащенной из кладовки Маршей, стоял в тринадцатом кабинете ещё неделю. — Я д-думал, это я ми-стер Всезнайка. В учителя им поставили мистера Пая — мужичка за сорок с причёской Эйнштейна, неглаженными костюмами и коллекцией потешных галстуков. Для их компашки он как вишенка на торте. — А, блин, точно, а какую кличку мы ему дали? — Беверли щурится, сигарета задерживается в нескольких затяжках ото рта. — П-помимо «Господина пирожка»? Мистер домохозяйка. — Билл опирается худым плечом на стену, ведёт по кафелю хвостом зажигалки до подгоревшего плевка. Марш встряхивает рукой, пепел оседает ей на край клетчатой юбки: — Точняк, потому что он обожает мыльные оперы! — У него, ко-онечно, странное сочетание вкусов. «Голова-ластик», «Носферату, симфония ужаса», второй «Хэллоуин», а дальше то, от чего у Билла кишки сворачиваются в трубочку: «Чудо на 34-й улице». — Зато он не падает в обморок от наших идей. — Беверли мягко опирается о раковину. — Ну это пока, ты дай моей ф-фантазии время, и я д-д-доведу его до инфаркта. — Билл отмахивается от дыма, норовящего ущипнуть роговицу. — Оооо, дружище, я в тебе не сомневаюсь. — Беверли сминает окурок о стену.

***

Кожа Майка синеет, кровь из горла медленно утекает в слив, брызги осели на вздувшихся стенах, порванных занавесках, рана скалится от уха до уха. Беверли вздрагивает, еле вмещаясь между ванной и входной дверью, ручка молотка скользит во вспотевших ладонях. Беверли прижимает её к груди, приглушая плач о разодранное колено. За дверью слышатся удары, что-то бухается на пол со стоном. Хоть бы это был не Билл. Боже, пожалуйста. Марш надеется, что ему удалось выбить нож у психа в клоунской маске. Боже-боже, пожалуйста. Вот сейчас он позвонит в полицию, и ей больше не придётся смотреть на холодеющий труп Майка. Боже, по… Дверные петли пронзительно скрипят. Последнее, что видит Беверли, перед тем как закричать, — раскрашенная красным пасть маски. Щёлкает кнопка пульта, мистер Пай хлопает в ладоши: — Так, отлично, ребята, в вашем стиле. Ричи бренчит цепью на штанах, разгоняя блестящие искорки пыли по застиранному свету ламп. Беверли опирается локтем чуть выше колена, постукивает кончиками ногтей по подбородку. Майк заламывает корешок блокнота, зажимая карандаш между зубов. Бен косится на них, тихо прочищая горло в скромно сжатый кулак. Стэн сидит ровно, смотря на мистера Пая. — П-по вашему тону так и-и не скажешь. — Билл упирается лопатками в спинку стула. — Неправда. — Мистер Пай облокачивается на стол, сдвигая задом стакан карандашей и пучеглазую игрушку-антистресс. — У вас правда хорошо получилось, а с учётом полного отсутствия бюджета так вообще блестяще. Но мой тон сыграл злую шутку потому, что, м-м-м, мы это уже видели. Как я сказал, это ваш стиль. — Я чего-то не понимаю, наш фильм хороший, но плохой, потому что мы делали то, в чём разбираемся. — Беверли хмурится, закусывая окантовку лака на указательном пальце. — Давайте начнём не с этого. Что такое ужасы? Это кровь, кишки, напряжённая музыка или это что-то большее? Вы ведь знали, что «Кэндимен» рассуждает о дискриминации и расизме? А «Рассвет мертвецов» критикует культуру потребления, да взять хотя бы «Муху», которую мы с вами обсуждали в начале семестра. — Мистер Пай добродушно оглядывает класс. Билл почти слышит, как он добавляет: «Теперь вы понимаете, о чём я?» Ты понимаешь? — Я чёт всё равно не догоняю, — Ричи лениво почёсывает лоб. — Я про то, ребята, что истинный ужас скрывается не в призраках и маньяках в резиновых масках, а в природе человека. В том, что пугает его в обычной жизни, в тех ужасных вещах, которые он совершает в мире. В реальном мире. Мистер Пай похож на человека, любящего американские горки, — душа убегает в пятки, а органы прилипают к задней стенке живота. В первую встречу с Биллом они весь урок проболтали о фальшивой крови и о том, как градус дозволенного насилия в кино вырос со времён Хичкока. На третьей встрече Билл узнал от мистера Пая, что практически все истории строятся на мифологической структуре путешествия главного героя от мирского к загробному. «Мы все, так или иначе, в своей жизни проходим тёмный туннель, из которого возвращаемся уже другими». — Вы имеете в виду, что нам не х-хватает глубины? — Билл осторожно тянет заусенец на большом пальце. Мистер Пай смотрит на него вкрадчиво и гордо. Как на любимого ученика. — Я имею в виду, что вам пора попробовать… стать археологами, копнуть глубже. — Ребята, я всё понял, все в канализацию. — Ричи резко распрямляется на стуле. — Но-о ужасы не о-обязаны нести философский смысл. Я по-онимаю, о чём вы, и согласен, что многие фи-ильмы говорят о г-глобальных проблемах, но что, если мы просто хотим резать и пугать? Да чтоб от их «бу» у людей тряслись поджилки. Как сказал Ричи, разбавляя пищевой краситель краской: «Пусть кровь течёт рекой». — Это вы уже отлично умеете. Но нет ничего более пугающего, чем тёмные уголки человеческой души, Билл. — О-о-о, ненавижу философию. — Тозиер роняет затылок на спинку стула. Школьный звонок царапает мурашки вдоль боков. Мистер Пай берёт свой старенький портфель. — Ну-с, я достаточно позанудствовал для одного дня, у нас закончилось время. Послезавтра мы ещё вернёмся к вашим фильмам, а пока я оставляю вас подумать о нашем разговоре. Кто знает, может, вы откроете для себя что-то новенькое? Всем до скорой встречи. Мистер Пай доходит до половины коридора, мимо каморки со швабрами, когда в классе скрипят стулья, прежде чем сомкнуться тесным кругом. Билл, Ричи, Беверли и Майк окунают лица в центр, едва не сталкиваясь носами. — Если остаётесь, то не забудьте выключить свет перед уходом. Опять. — Стэн затягивает лямки рюкзака. У Уриса тон человека из Верхнего Ист-Сайда, от которого хочется засунуть себе два пальца в рот, перегнувшись через ободок унитаза. — Да-да-да. — Билл не оборачивается, закатывая глаза в ухмылку Беверли. Стэн уходит, что-то пропыхтев на прощание. Бен припускает следом: — Пока, ребят. И… что бы там ни сказал мистер Пай, у вас вышел крутой фильм. — Он замирает в дверях, сминая губы в линию. — Спасибо, Бен. Когда Беверли поворачивается к нему, Билл готов поклясться, что у Хэнскома розовеют пухлые щёки. Ричи вскидывается, громогласно перекрикивая Майка с его «У вас тоже»: — Спасибо, чувак, напишешь нам положительную рецензию в школьной газете? Румянец Бена схлынивает вслед за радостью, его округлая фигура сворачивается внутри дверного проёма, как напуганный ёжик. Хэнском был из немногих старшеклассников, взявшихся за школьную газету с энтузиазмом, а не из-за кнопок, подложенных под учительский зад. За это и поплатился. В старших классах принято считать «газетчиков» девственниками-задротами, сидящими за писульками, вместо того чтобы выпятить грудь, изображая из себя крутого, как какой-нибудь Бауэрс. Это даже хуже, чем быть киношником. Беверли плотно впечатывает кулак Ричи в плечо. — Ай! Да чё я сказал? — Тозиер растирает удар, шипя, что кошка, прищемившая хвост. — Спасибо. Не слушай Тозиера, у него болталка не соединяется с мозгом. Бен немного выпрямляется, кивая Беверли на прощание. Ричи цокает: — Ой, тоже мне… — З-завалитесь. Тишина задерживается в классе на минуту. Майк дважды шикает на Марш с Тозиером, норовящих отдавить друг дружке ноги. — Мозговой ш-штурм. Нам нужна свежая иде-ея, что-то, отвечающее запросу на аттракцион из фальшивой крови, но также за-трагивающее болезни общества. — Билл складывает пальцы домиком. — М-м-м, надо что-то про Дерри. — Беверли нервно мотает ногой из стороны в сторону. — Издеваешься? Какой фильм может быть о Дерри? — Майк выплёвывает слова, сморщившись. — Серьёзно, Хэнлон? Мы маленький городочек, окружённый лесом и заброшенной железной дорогой. У нас на карте истории бойня лесорубов в пабе, жуткий пожар и кровавая баня с бандой Брэдли. Плюсом каждый второй взрослый алкаш, избивающий ребёнка. Дерри — это синоним человеческого ужаса. — Беверли подбоченивается, с её любимой гримасой «Я же говорила» и «Бев Марш всегда чертовски права, детишки». — Допустим. Но это всё ещё крайне расплывчато. О чём именно мы будем снимать? — Майк поворачивается к Биллу. Билл ныряет в искрящуюся темноту ладоней. Сквозь красноватые пятна лезут образы хижины в лесу, заброшенные церкви, проклятые фермы, разлагающийся городочек на отшибе США и… — О нашем местном монстре, конечно. Заглянем в лес к чудовищу, — Ричи чеканит каждое слово, словно свежие пенни. — Ну нет. — Майк почти подпрыгивает на стуле. — Брось, не очкуй. Это же реально тема, снять фильм про местного монстра, которого равнодушные горожане не ловят. Иными словами: «“Не ссы, прорвёмся” и другие мотивационные цитаты Ричарда Тозиера». — И всё ещё нет. — Хэнлон вскидывает подбородок. — Ой, бля, иди ты. Беверли, что ты скажешь? Ты же не трусливая курица? — Ричи трясёт «крыльями», утыкая кулаки под мышки. — Э-э-э, скажу, что часть меня хочет пойти, а другая хочет остаться с кишками внутри своего тела. — Беверли стучит по своему согнутому животу. — Да почему я вообще вас спрашиваю? Вы безнадёжны. Ну, Большой Билл, финальное слово босса? — Острая физиономия Ричи почти прорезает Биллу щёку. Он молчит. Перебирает варианты и фишки, найденные у Крэйвена и Карпентера. Может, что-нибудь своё? Говорят, из печи вытаскивают лучшие фильмы, если их замешивали с частичкой авторской души. — Мы сделаем псевдодокументалку, — интонация Билла твердеет, словно цементная смесь. Он выпрямляется. — Сделаем фильм о том, как мы ищем монстра, чтобы снять о нём фильм, а параллельно будем вставлять сцены из нашей повседневной жизни: о наших отношениях с родаками, друзьями, о школьных хулиганах. Короче, о том, насколько же будничная жизнь отстойная, что детишкам даже пришлось выдумать чудовище, чтобы хоть как-то выжить. — Есть, ха-ха! — Смех Тозиера отскакивает от стен. Ричи всегда больше всех доволен необходимостью бегать по канцелярским магазинам для реквизита, таскаться с оборудованием с места на место и жить на энергетиках с шоколадными батончиками. Беверли пережёвывает страх угодить ногой в охотничий капкан. Майк примеряется, насколько высок процент того, что без него компашку идиотов сожрёт медведь или кто похуже. Билл прикрывает глаза, лампа жужжит точно над макушкой, будто его обвил пчелиный рой. Он нащупывает вонзённую в карман булавку, острый конец упирается под ноготь. На ощупь не больнее комариного укуса. После школы надо заглянуть к Эдди. — Маэстро, вы, как всегда, фонтанируете идеями. — Ричи раскланивается в реверансе, едва не шмякаясь на пол. — Хер с вами, давайте. — Майк тяжело вздыхает. — Погнали. — Беверли выплёвывает кусочек скусанного лака. Десять минут уходит на споры о том, какая двойка берёт микрофон, какая камеру и нужно ли намешать фальшивой крови для первого съёмочного дня. Билл высовывается из коридора, тыкая пальцем в пустое пространство в центре круга из стульев: — Ч-чтоб в пя-ятницу были на опуш-шке леса как штык. Все. Ему отвечает смешливый хор голосов: — Да, мистер Зануда!

***

В ноздри набивается аптечный запах чистых полов и витаминов. Набухает, как вата, всасывающая кровь. Раздувается пузырём пластикового пакета, прилегающего ко рту. Он липнет к коже отслаивающейся чешуёй, духота пищит в ушах, словно разворошённое мышиное гнездо, грохот в висках отдаётся болезненными пятнами по всему черепу. Билл сучит ногами. Пятки кед с треском ударяются об Потолок? Задница не чувствует пола, комната переворачивается — он внутри пустой обувной коробки. Хозяева решили вышвырнуть нерадивого котёнка. Бледную плёнку пакета съедают яркие вспышки. Такие же, как в приступе кашля после того, как надышишься хлором. Биллу кажется, что его тело падает назад, сосущая пустота сворачивается в желудке. Он летит вниз в набирающем высоту самолёте. Билл готов отключиться. Выдернуть дыхательную трубку. П-и-п-и-п-и-и-и-и-и-и-и Время смерти: 18:50. Кто-то дёргает его вперёд. Пакет на затылке накрепко стянут нитками, другой их конец привязан к набалдашнику кровати. Что-то сзади рвётся, Билл надеется на мышцы, соединяющие голову с шеей. Он падает вперёд, ослеплённый вспышкой света, взмокший — хоть выжимай, — щека елозит вдоль половицы, конечности, что подтаявший пластилин, валятся где-то поблизости. Аптечный запах холодит раскрасневшуюся морду. — Билл, боже-господи, ты слышишь меня? — Эдди переворачивает его на спину, неуклюже поддерживая под голову. Ножницы лежат сзади, в парочке дюймов. Чтобы Денбро не вздумал за них схватиться? До Билла доходит стон боли прямиком из собственной грудины, только когда Эдди осторожно потряхивает его из стороны в сторону. — О-о-о, Э-эд-ди, а я и з-з-забыл, что ты зде-есь. Забыл, что дал ему ножницы, пожелав увидеться на той стороне. «Не смешно». «А по-моему, очень». — Я сейчас. Сейчас помогу тебе дойти до кровати, подожди. — Эдди бросается положить ножницы на стол. Билл косится на разорванный пакет, болтающийся на четырёх нитках, второй кусок лежит чуть выше головы. Каспбрак сдёрнул его, когда вспорол узел на затылке. Испортил всё веселье. Как всегда.

***

Билл тонет в вате постельного белья, пока часы возле длинного зеркала стекают по стене. Расплываются лужей у комода, просачиваются в щели на первый этаж, накрапывают на просиженное кресло миссис Каспбрак. Хорошо, что по вторникам она допоздна на работе. Эдди сидит в изголовье кровати, всасывая струю ингалятора уже в третий раз за десять минут. Билл хочет вздёрнуть к нему подбородок. Но не может пошевелиться. Наверное, сегодня Эдди снова пролепечет, что это всё шизанутая хрень. Что он не может. Что Биллу нужна помощь. Она была нужна и пять месяцев назад, когда Каспбрак заметил порезы у него на плече. Подкараулил на заднем дворе школы с «я знаю, что ты делаешь». Эдди-мамино-счастье так пару раз тоже делал: баловался с анальгетиками, когда миссис Каспбрак в очередной раз не выпускала его из дома позже шести. Уважительная причина для самоубийства. Однажды таблетки неудачно легли в мамочкино овощное рагу. Эдди выполоскал весь пакетик желудка в унитаз, застряв дома на две недели, пока мать отпаивала его минеральной водой. После аспирин он глотал исключительно по рецепту. «Это д-должно меня в-впечатлить?» Билл двинулся к школьной парковке. Эдди увязался следом, словно мистер Чипс за Майком, твердя, что причинять себе вред неправильно, и бла-бла-бла. Когда затылок Эдди слегка ударился о стену, он вскрикнул. Билл ушёл, выставив средний палец. Через месяц родители начали что-то подозревать. Во всяком случае, отец чуть дольше смотрел на натянутые до ногтей рукава, с полки за зеркалом пропала пачка лезвий, а Зак не давал закрыться в ванной дольше чем на двадцать минут. Тогда Билл запихнул Эдди в пустой кабинет химии. «Я знаю, как ты мо-ожешь помочь мне. Ты п-приглядишь за мной». Он не дал Каспбраку рвануться к двери, прошипев, что так и так не остановится. «Но ты хотя бы не дашь мне умереть». Эдди сразу захотел сунуть голову в песок. Ему ни разу не предлагали побыть доктором, а не пациентом. «Это безумие, я же не-е…» «Я п-помогу тебе избавиться от астмы». Больше никакой трясучки без струи альбутерола. «Почему ты не з-задыхаешься, когда бегаешь?» Эдди задохлик, принцесса в мамкиных панталонах и педик, если спрашивать старшаков, — самый быстрый пацан в параллели, возможно, во всей школе, если бы его когда-нибудь допустили до соревнований, чтобы проверить это. Икры горят, пульс плещется в ушах, но дыхание отбивает нужный ритм, неся Эдди вперёд, как смертоносную стрелу. «Ты в-ведь не знал, что астматики могут так н-носиться только при определённой под-дготовке?» На это ингалятор прилегает ко рту, как кислородная маска при крушении самолёта. Сначала обеспечьте маской себя, затем ближнего. Эдди тоже ощущает, что летит вниз? Через неделю Билл оказывается у него в комнате со свежими лезвиями в кармане. С пылу с жару, кожа чует, насколько они острые, даже через несколько слоёв одежды. «Пом-можешь мне перевязать руку». «Ты же не будешь резать слишком глубоко? Я имею в виду, не режь глубоко!» Билл фыркает, уверяя, что не запачкает кровью белый коврик под раковиной. За все пять месяцев, что Эдди обматывал его вены бинтами, перерезал верёвку, привязанную к люстре, подносил тазик для рвоты, укладывал невесомое тело на кровать, Билл так ничего и не испачкал. Он перебирает простыню пальцами на правой руке, елозит затылком по матрасу, будто это одно из тех утр, в которые ему тяжело проснуться. Сгибает правую ногу, крутит левой лодыжкой, тошнота отпускает волнующийся кадык, пот высыхает, оставляя блестящую каёмку под волосами. Тело снова может изображать из себя живое. Билл вдыхает, вскидывает подбородок наверх, туда, где Эдди сидит, впечатавшись коленями в грудь. — Мы будем с-снимать фильм про де-еррийского монстра. Эдди вытирает натёкшую под нос лужицу рукавом. Сколько Билл его знал, он всегда плакал больше остальных детей в параллели. — Чего? — Он прячется за тенью коленей, скрючиваясь под двумя кофтами в смятый листок бумаги. — Псевдодо-документалка, исследующая тему р-разлагающегося общества Дерри. — Билл цепляет взглядом изголовье кровати, упирающееся в голубоватую стену — она всегда выглядит свежевыкрашенной. Ни царапинки. Эдди куксится. Он единственный не киноманьяк, с которым Денбро угораздило связаться. «Ну, я был в “Аладдине” раза два». Начало первого диалога в третьем классе, после которого Билл узнал его имя, а на следующий день уговорил родителей взять Эдди с собой в кино на «Семейку Аддамс». — Вы же не пойдёте в лес, правда? — Эдди выглядывает из укрытия, будто спрятавшийся от лисы заяц. — Конечно, п-пойдём. Какой с-смысл делать фильм о монстре и не переться в лес? — Билл посмеивается. — Вы чокнутые, там же какая-то тварь оленей убивает. — Его ступни шуршат по кровати, подступая ближе. — Ну мы-то не олени. Мы не п-пойдём в те места, где были на-а-падения, к тому же на людей он не нападает. — Билл отодвигается от появившегося на периферии угла Эддиной толстовки. — Да по новостям просто об этом не говорят! Ты знаешь, сколько у нас в Дерри пропавших? — Взвившийся голос почти оглушает. — Ладно, Эдди, я о-оставлю тебя наедине с т-твоими теориями заговора. — Билл морщится, соскальзывая с кровати. Затягивает расхлябанные шнурки на кедах, хватает сумку и куски пакета с пола. Эдди снова опускает нос в пространство между колен. Билл поворачивает ручку двери. — Позвоню тебе, когда з-заскочу в следующий раз. П-пока. Тёмный тоннель коридора смахивает мокрые волосы со лба, лучик комнатного света сужается вместе с Эддиным: — Это неправильно. Дверь тихо щёлкает. По ногам потихоньку разгоняется кровь, пока Билл идёт до поворота к лестнице.

***

Микрофон, наушники, две камеры, четыре фонарика, высокие ботинки, вода и контейнер бутербродов у Хэнлона в сумке — набор юного охотника на монстров. Деррийский лес, или Пустошь, как его окрестили местные, разлился вдалеке от школы, футбольных полей и Уитчем-стрит. Там, куда не дотягиваются родительские тычки, а на цивилизацию намекают лишь расставленные охотниками капканы да пустые рельсы, если пройти глубже, держась левее. Чаща высасывает из ночи багрянец, шипит ломкими сучками под подошвами. Билл поворачивает камеру на вьющееся вверх дерево — острое и тёмное, как обгоревшая опора старого дома. — С-снимайте всё что хотите, но не за-абывайте обращать в-внимание на детали, и если видите что-то л-любопытное, то не проходите мимо. Камера Билла осматривается вокруг, Беверли снимает Майка, занимая вопросами о том, когда начались нападения. Хэнлон щурится на яркий свет фонарика, прикреплённого к плечу Марш. — Блин, Бев, а это обязательно? Билл поворачивается, чтобы поймать в кадр Ричи, держащего микрофон. Псевдодокументалистика во всей красе. — А любопытное это типа труп кабана? — Ричи переминается с ноги на ногу. — Это с-сваленные деревья, отметки-и на коре, н-напоминающие знаки, ну и да, т-труп кабана тоже со-ойдёт. — Билл разворачивает объектив к темноте. — Чем дольше ты об этом говоришь, тем сильнее мне всё это не нравится. — Майк косится по сторонам, зло щурясь на Беверли, ловящую его крупный план. — Ко-ко-ко, к нам в стаю затесалась трусливая курица. — Ричи изображает крыло одной рукой, едва не роняя пушку. — Заткнись, Ричи, ты больше на шакала похож. И придумай что-нибудь новенькое, — Майк кривится. — Ах ты! — Ричи дёргается, разворачивая удочку. Майк движется навстречу, выпятив крепкую грудь. — Прекратите! — Билл гаркает в духе своей матери — резко, чтоб в ушах зазвенело. — Извините, сэ-э-э-эр. — Ричи поспешно показывает Майку язык. Хэнлон выставляет проветриться средний палец. — Иисусе, какой же детский сад. — Беверли закатывает глаза, фокусируя объектив на вмятинах от ботинок. Билл снова велит всем заткнуться. Они перебрехиваются по кругу, будто братья и сёстры за обеденным столом, пока родители заняты пирогом в духовке. Билл чувствует стекающий с пальцев жир, слышит, как Джорджи причмокивает румяной корочкой, старательно пережёвывая каждый кусок ради креманки, полной шоколадного мороженого. Десертная ложка выскребает воспоминания о жёлтом дождевике. Билл прибавляет шаг. Опушка Пустоши прячется за сосновыми кольями, отгораживая далёкое мерцание уличных фонарей. Темнота ютит под шалью, как козырёк крыши во время дождя. Лес красуется на камеру покрасневшей корой на рассечённых стволах, грузно навалившихся друг на друга. Ближе к наростам красный оборачивается в сливовый, будто налившийся синяк. Рука Билла подпрыгивает к шее — от пакета не осталось следов. Свет фонариков обливает спину, шурша приближающимися шагами. — Это что, кровь? — Беверли опускает камеру на уровень талии. — Ч-что бы это ни б-было, оно уже старое, по-осмотрите на цвет. — Билл хмыкает, обходя выкорчеванные корни. Беверли елозит зубами по внутренней стороне щеки. Марш вскочила в шесть утра, настирала одежды на всю семью, доделала проект по литературе и стряпала бутерброды не для того, чтобы поджать хвост из-за упавшей ветки. По крайней мере, она так думала, заверяя Майка, что всё будет круто. — Может, нам не надо идти дальше? Но пятна на коре смотрят на неё, словно вывалившийся из чёрного мешка труп. — Ещё н-нескольких часов не про-ошло, как мы здесь, но если х-хочешь уйти, то я не держу. — Он безразлично удаляется от белой лужи света. — Как же вы, блядь, мне все дороги. — Беверли пыхтит следом. Ругается на цепляющиеся за штанины иголки. Камера оттягивает плечо, словно Марш вверили тонну камней. Майк тихо предлагает помочь, настороженно таращась по сторонам. Ричи позади смешливо отщёлкивает: — Да-а-а, из нас, конечно, вышли бы адски хуёвые скауты. Беверли и Майк рыкают: — Заткнись, Ричи. Дальше скромное подвывание ветра разговаривает вместо них, где-то высоко стрекочут сонные птицы. Билл ждёт, что они окружат их группку в духе Хичкока. Так он и проверит давний спор с Тозиером — правда ли птицы первым делом клюют глаза? Билл направляет камеру на парочку засечек от когтей, уходит вперёд, ища что-нибудь, заставляющее застыть на месте — то ли от благоговения, то ли от ужаса. За подход к делу мистер Пай обязан поставить ему А+. — Дерьмо. — Билл спотыкается, стукаясь виском о корпус камеры. К носку ботинка приклеивается коричневый кусок земли, вскопанной чем-то тяжёлым и быстрым. Билл припадает к ямке, тропа следов ждёт его впереди, клочки валяются повсюду, словно разорвавшиеся конфетти. Грязь уже успела подмёрзнуть и схватиться. Лунки большие, неглубокие, Билл видел похожие в какой-то детской программе про животных, где ведущий сказал, что такие следы обычно оставляет олень. Или дикий кабан. Спину снова обдаёт ярким светом. — Что за… — Майк морщится, вытягивая шею ― получше рассмотреть следы издалека. — С-спокойно, он пробегал здесь д-давно. — Билл разгибается, не оборачиваясь. — Ты что, охренеть какой животновод? Надо идти назад. Билл щурится прижигающему свету. — Идите. Серьёзно, я без п-претензий, увидимся з-завтра. — Он кивает на обратный путь из леса. Сам справится. Завтра покажет им плёнки, паясничая о том, как много они потеряли. Могли бы, между прочим, попытать удачу встретить вендиго. Майк чертыхается, вырываясь вперёд: — Какой же ты на хер… — Останавливается на расстоянии от того, чтобы схватить Билла за грудки. Что-то громко бухает за деревьями, скрипит и опускается. Шагает? Билл тычется в глазок, с трудом удерживая камеру похолодевшими пальцами, — на картинке ничего, кроме теней, натягивающихся между ветвей. Что-то всхрапывает, словно тарахтящий двигатель «Мустанга». У Билла подгибаются колени. — Что это за хуйня? — Ричи тихо шипит на фоне, сбрасывая наушники на шею. Надо валить. Билл знает, что должен крикнуть это, но врастает подошвами в почву. Рука Хэнлона, остановившаяся в дюйме от его куртки, холодеет. Темнота впереди рычит, двигается с сухим треском, разгоняя визжащих от страха птиц. Обретает очертания чего-то большого со светящимися глазами. — Бежим! Кто-то первым срывается с места. Майк дёргает Билла вперёд, кость в плече резко выскакивает, не возвращаясь назад. Подошвы кед пролетают над листьями вслед за устремившимися вперёд Беверли, и… Микрофон ударяется о дерево с громким треском, Ричи перекручивает, откидывая в сторону. Беверли приближается к нему на всей скорости — они столкнутся, следом свалят Майка, как домино, — но Ричи взбрыкивает, как испуганная лошадь, и, падая, несётся вперёд. Билл видит в искорёженной удочке своё удаляющееся отражение. Вскрикивает от мелькнувшего сзади меха Медведь-медведь-медведь. Билл отталкивается пятками от земли, чтобы Майк унёс его вперёд. Камера мотается из стороны в сторону, оттягивая назад. Билл слышит хруст, проносясь мимо ели. Его запястье легчает, позволяя бежать ещё быстрее. Дорога виляет, они разъединяются, едва не влетая в дерево, Билл подгоняет Майка вперёд, почти равняясь с Беверли, но спустя несколько шагов снова отстаёт. Она рвётся схватить за рукав, но не дотягивается. Желудок подскакивает к горлу, земля кружится, Билл боится, что прошерстит её искривившейся переносицей, но грудь вслед за шеей вскидывается наверх, а ноги работают так быстро, будто не бегут, а крутят педали. Майк с Ричи несутся дальше, Беверли пробегает где-то рядом, прежде чем Билла отбрасывает назад в один резкий рывок. Что-то крепко держит его за рюкзак, мотая из стороны в сторону, — собаки так же играют с резиновой косточкой. Толстая ветка отключает его правое ухо, выбивая из тела возможность вздохнуть. Билл вываливается из лямок рюкзака, зубы клацают друг о друга, руки шарят по колючим листьям в надежде оттащить себя вперёд. Его ногу пронзает острыми челюстями. Капкана? Кости дробятся, вылазят наружу, когда Билла перебрасывают на спину. Крик заполняет лес, заглушая рычание неподалёку от лица. Оно ростом с медведя, если стоит на четвереньках. Туловищем похоже на человека, заросшего тонким слоем меховой шкуры, ноги вытянутые, как у собаки, руки со скрюченными пальцами напоминают лапы, когти на них загибаются, морда вытянутая, как у волка. Клыкастая пасть расходится по ней разрезом. Билл вбивает локти в землю, подтаскивая себя выше. Тварь хватает за плечо, поддевая когтями под ключицу, вгрызается в бок, разрывая второй лапой грудь. Челюсти перемалывают кишки. Билл выдирает куски потной шерсти, добираясь до острого уха, и дёргает изо всех сил. Пасть стискивается на его бедре ― на той же ноге, где уже успела потрепать голень. Билл кашляет сквозь пробивающуюся в горло кровь. Кажется, крик свистит сквозь распоротую грудь, но он не узнаёт своего голоса. Этот гораздо резче, так кричат солдаты в военных фильмах, надвигаясь на врага. Тело перестаёт дёргаться в такт перемалывающим плоть зубам. Его поднимают наверх слитным движением, держат под мышками с обеих сторон, голова болтается на ниточке от голого леса до Беверли, держащей железную удочку микрофона. Её сломанный край проходит там, где у твари заканчивается пасть, морда бурлит тёмной кровью, мотаясь из стороны в сторону. Беверли толкает микрофон от себя, вены на её покрасневшей шее раздуваются рёвом: — Бегите! Затылок Билла падает вниз. Наверху звёзды смешиваются с ночью и тусклым, словно плесневелый сыр, оскалом полумесяца. Что-то позади движется.