Из кожи

Оно движется за ним, деревья сменяются проводами, коричневым потолком машины, чем-то ярко-белым. Билл никогда бы не подумал, что окажется на небесах. Здесь пахнет, как у Эдди дома, — накрахмаленными простынями и лекарствами. Джорджи тоже где-то здесь? Ждёт его там, где белизна уже не слепит, а гладит по волосам первыми снежинками, пока дома зефир тает в кружке горячего шоколада. Джорджи должен быть рядом с чуланом с рождественскими подарками. «Только не говори р-родителям, что снова н-нашёл их» В раю им с Биллом точно должны подарить огромную железную дорогу. По ней-то всегда будут ходить поезда. Чух-чух-чух! Длинный упитанный состав мчит по рельсам, покачивая тебя в кровати, а покатые деррийские домики остаются мушками на стекле. Снег согревает пушистой шубой, напевает Биллу «Тише, малыш», смутно напоминающую о том, как губы мамы двигались в свете ночника, прежде чем поцеловать на ночь. «Сладких снов, моё солнышко». В какой раз ты решил, что лучше никогда не просыпаться? Сей-час. Его вытаскивают из-под снега к флуоресцентной лампе, вокруг плафона пляшут желтоватые вспышки, трещины, провода пожарной сигнализации. Проснись, неудачник, тебя выгнали из рая. Катетер погружен под пластырь на правой руке, в прикреплённой к нему трубке замыливается отражение белых простыней. Биллу хочется поверить, что он лежит на снегу между раскинутых ангельских крыльев. — Уильям, вы слышите меня? Мужчина лет сорока стоит возле его кровати, на кармане халата бейджик «Доктор Томкинс». Буквы становятся отчётливее, когда он нагибается. Билл жмурится, надеясь снова поймать снежинки кончиками ушей.

***

Если больница похожа на рай, то Билл бы с удовольствием скатался до ада. Доктор Томкинс расспрашивает о самочувствии, светит в глаза фонариком, сообщает о том, что на Уильяма напало животное. Раны на груди подпекает при мысли о вытянутой морде. Ричи, Майк и Беверли дотащили его до дороги. Билл рассчитывал услышать, что часть его кишок растянулась от леса до попутки, но всё оказалось куда лучше — они остались внутри живота. Зато травмирован желчный пузырь, часть желудка и удалён кусок печени. — З-значит ли это, что еда в ш-школьной столовой станет ещё ужаснее? — Со временем твоё тело восстановится и ты сможешь есть нормально. Ты со всем справишься, Уильям. Как и с тем, что Ричи с Майком оказываются в его палате раньше родителей, а разобравшись с кофе-машиной в холле, Беверли приносит эспрессо для себя и слабый мясной бульон специально для обглоданной печени. Марш ставит плашку на тумбу, уголки рта дрожат, взгляд становится масляным, ложась на перевязанную ногу. — Врачи говорят, ты молодец, твоё тело быстро восстанавливается. Могло бы быть гораздо хуже. — У Беверли царапина поперёк переносицы, подвёрнутая лодыжка и перевязанная рука — следы боя с онемевшими мышцами, проигравшими резкому подъёму к дороге. — Если бы не вы. С-спасибо, вы спасли мне жизнь. Которую ты готов был обменять на заголовок в газете: «ПОДРОСТОК УБИТ СТРАШНЫМ ЗВЕРЕМ». — Для тебя всё что угодно, чувак. — Ричи притворяется, что чешет веко, пока смахивает слёзы. Шутит про то, что Билл может говорить девчонкам, что на него напала акула, пока он сёрфил на островах. «Т-тогда нужна одна из твоих гавайских рубашек» Майк расспрашивает о самочувствии, Беверли о том, что говорят врачи. — А п-ро вас что го-оворят? — Мы отделались лёгким испугом и растяжением связок, после мисс Марш-мастерицы-микрофонов тварь убежала. Похоже, мы напугали её больше, чем она нас, — Ричи нервно усмехается. Что это было? Витает вокруг больничной койки вместе с выхолощенным запахом лекарств. Билл чувствует его острее, обнимая ребят на прощание, — дома они будут вонять больницей, словно приходили проститься с умирающим родственником.

***

Отец с матерью приходят, когда Билл считает капли раствора, накрапывающие из инфузионного пакета. Шерон утирает нос салфеткой, Зак говорит, что всё будет хорошо. Его мозолистые пальцы осторожно дотрагиваются запястья — погладить? Сжать? Прикосновение ложится ниже шрамов, занимающих треть руки. Для тех, кто спросит, — Билл не умеет пользоваться ножом, для Эдди — умеет чересчур хорошо. Другие отпечатки таланта на плечах, скрыты под больничным халатом, на ногах не видны под одеялом и бинтами. Какова вероятность того, что доктор Томкинс сказал им? Эта мысль прокручивается, как фарш в мясорубке, пока мать гладит Билла по голове. Что-то тёплое шевелится у неё под ресницами, прежде чем она велит ему отдыхать. Что-то, не заглядывающее в их дом уже год с тех пор, как Джорджи пропал. Родители приходят ещё два раза. Отец хмурит седые брови на хвост шрама, виляющий за рукава халата, — грохнулся с велика, спица чиркнула автограф. Эт старое, па-а. Эт ничё серьёзного. Лучше беспокойся о перемолотых костях в правой ноге. Билл удерживает шутку в сомкнувшихся губах — одноногий заика, вот умора. Самая интересная достопримечательность Дерри, потеснившая Пола Баньяна. Даже жаль, что врачи собрали ногу по частям, — шутки не вышло. Джорджи бы сейчас, наверное, посчитал, что на старшего брата напала целая стая медведей. Так как оно выглядело, мистер Денбро? Полиция припирается через неделю, первыми заходят наетые пончиками животы, вторыми — потухший энтузиазм копов из маленького городка. Как там писали в «Дерри Ньюс»? «У нас тут пьяные драки да бойни цыплят». У Билла все шансы быть на первой полосе. — Мы говорили с твоими друзьями, они сказали, что на вас напало, эм, чудовище. — Офицер Руди, крупный мужик с рыжими усами и тонкими тараканьими волосками по всему телу, держится за пряжку ремня. Билл бы впечатлился басистым мужским голосом, если бы все его габариты не состояли из жира и застоявшейся воды. — Вообще-то, один сказал: «Жуткая херня, похожая на дитя спаривания Чужого и бигфута». — Офицер Родрик стоит ближе к выходу с ручкой и блокнотом. Из-под фуражки торчат светлые волосы, обрамляющие вытянутое лицо. Он помоложе, но уже успел нарастить пивной живот. Билл косится на дверь, родители вышли за неё пятнадцать минут назад. — Это было… Я не у-верен в том, что это. Но оно было п-похоже на бо-ольшого волка. Медведя. Человека. Билл ярче всего запомнил пасть — вытянутая, зубастая, крепкая. — Волка, — Руди задумчиво протягивает, поднимая толстые брови. Офицер Родрик шуршит ручкой по бумаге. Билл елозит здоровой ногой по матрасу, лишь бы не содрать гипс со второй: последние несколько дней она так чешется, что не даёт спать по ночам. Копы спрашивают о том, что детишки забыли в лесу ночью, как они выбрались, всё то, о чём точно успели рассказать Рич, Бев и Майк. Билл старается избегать повторяющихся вопросов о том, как выглядело животное, боясь выпалить: «В Дерри завёлся монстр, который выест население пострашнее “Миллера”». Они всё равно не поверят. Спишут на шок, подростковую фантазию, помноженную на богатый опыт просмотра ужастиков. А даже если поверят, то сделают всё по старинке — ни хера не найдут. Копы прощаются, хлопнув блокнотом. Билл отклоняется на потеплевшую подушку, морщась. За окном медленно смеркается.

***

Нога зудит уже неделю, доктор Томкинс уверяет, что это нормально, равно как и то, что чесотка накинулась на грудь и повреждённую ключицу. Симптом заживления или стресса. При перевязке раны выглядят обычно. Билл чаще передвигается на костылях: до туалета, подышать коридорным воздухом, иногда даже до лифта. Врачи и медсёстры улыбаются, качая головой, — он резво идёт на поправку, то ли благодаря молодому организму, то ли генетической особенности. Ричи считает, что он превращается в оборотня. Друзья привычно окружают кровать. В прошлый раз они передали, что о хреновине в лесу трубит весь город, а вся школа молится о здоровье Денбро и почти собралась наведаться к нему в палату, если бы Ричи не защитил «право аутсайдера». — Почему ты не сказал копам, что на тебя на прыгнул отпрыск Хищника? — Ричи вкрадчиво глядит на Билла, стараясь не цепляться за бинты, выглядывающие из-под халата. — Да не был он похож на Хищника, — Беверли громко цокает. Она сидит примерно там же, где обычно стоит капельница, постоянно косится на катетер в вене. На чёткую вереницу шрамов выше него. Остаётся надеяться, что чудовище заботит её больше, чем игра Билла в Курта Кобейна. — Отвали, — Ричи морщит нос. Беверли вытаскивает средний палец. — Он был похож на что-то ненормальное, сойдёмся на этом. — Майк осторожно опирается на решётку кровати. — И всё же почему ты им не сказал? — Хэнлон не даёт забыть, что из их компании он самый старший. Пубертатная реакция на стресс — паясничать, Майка — зарыться в суть. — С-серьёзно? Потому что это бред. Н-никто в эту херь не по-оверит, особенно полицейские. Особенно деррийские. Они верят в пьяные драки возле баров, семейную поножовщину, стаи бродячих собак, возможность свалить домой не в семь, а в шесть тридцать. — Ты должен был всё равно им сказать, ты главный свидетель. Может, это было какое-то мутировавшее животное или ещё что. — Майк упорно смотрит прямо, игнорируя лоскуты бинтов и гипса, на котором уже набралось «здесь находится крутой шрам» от Беверли, «выздоравливай» от Хэнлона и «на него напал ти-рекс» от Ричи. Там, где гипс впивался в кожу, припряталось: «ты херовый друг», «а если бы мы оказались на больничной койке?», «а если бы мы умерли?». — Ваших п-показаний им в-вполне достаточно! И в-взрослые не верят в чудовищ, сми-иритесь. Билл знает лучше, чем они. Знает, что если ребёнка не находят на четвертые сутки, то нет смысла искать. Если за полгода зверя так и не подстрелили, то он продолжит жрать маленьких мальчиков, пока в Дерри не сократится шмат населения. — Только без ссор, пожалуйста. — Беверли тянется за банкой газировки возле ножки стула. Билл перебирает складки на халате здоровой рукой, вдавливает ноготь в середину синего цветочка — вчера их было двести один, сегодня ровно двести. Позавчера, когда ему меняли капельницу, нашлось двести два. Возможно, если Билл умудрится стянуть рукава, то насчитает все триста. — Эта херь была похожа на оборотня. — Ричи ведёт языком по верхним зубам, сгоняя брови к переносице. Билл жмурится. По позвонкам клацает холод. Челюсти смыкаются на шейных, хрясь! Смерть либо паралич. Выбирай, что по нраву. Билл чувствует гнилостное дыхание твари на шее. Стирает, притеревшись щекой к плечу. Его погрыз волк. Нечто с вирусом бешенства. Поэтому стало так сложно спать? — Ох, славно, теперь мы внутри «Тени оборотня». — Беверли обдаёт теплом, придвигаясь к кровати. — Не думай об этом, главное, ты жив и идёшь на поправку. Билл касается виском эполетов на её куртке. Кожа на груди покрывается горячим зудом.

***

Боль стягивает голову, как плёнка пакета. Вдох-выдох Во рту оседает собственное вонючее дыхание, озноб пронизывает кости, на уровне живота что-то шевелится, продавливает следы зубов-лап-когтей. Темнота вытекает из-за линии деревьев, знакомо всхрапывает, мигая красными огоньками. Куртку подхватывает ветер, лунный свет серебрит путь к искорёженной удочке, отсвечивающей розовой пастью у Билла за спиной. Челюсти схлопываются, обдавая ухо смрадным теплом. Стон поднимает с кровати до того, как Билл понимает, что проснулся. Сквозь жалюзи дробится дневной свет, снаружи переговариваются медсёстры. Доктор Томкинс уже должен был начать обход палат. Боль перекатывается от туловища к ноге, костыль давит на нежную подмышечную впадину, свободная рука нащупывает изголовье кровати. Швы под ключицей шевелятся. Как Билл вообще умудрялся ковылять по больничному коридору до окна с видом на ратушу? Одеяло волочится по полу, пока скрючившееся пальцы пытаются удержаться за стену, Билл сипит, наваливаясь всем весом на костыль, под повязками горит бок, проткнутое плечо взрывается болью, словно его поднимают на крюке. Пот замыливает очертания входной двери, капает на пол с промокших локтей. Билл тянется к ручке в надежде вдохнуть прохладу коридора. Бухается на пол. Тело скручивает в иссохший комок, боль сковывает голосовые связки. Ножки кровати, капельницу, холмы белого одеяла постепенно съедают чёрные пятна. Может, он всё-таки встретится с Джорджи в раю. Тиски на груди разжимаются, Билл рывками хватает запах медикаментов, остатки агонии скапливаются в лужицах пота на спине, груди, животе. Схлынивают, когда грудная клетка надувается, будто кислородная подушка. Надувается-сдувается-надувается… В сломанной ноге что-то роится, сдвигается со звонким хрустом. Билла подкидывает вверх, удар затылком скашивает потолок набок, избавляя от чувств до того, как кости вновь скрипнут, извернувшись. Вскрик вываливается на пол сырым комом слюней. Ногу перестаёт выкручивать, к горлу поднимается желчь. Билл подтягивает себя с помощью ножки кровати, хватается за выпирающий матрас, одного рывка хватает, чтобы упасть на простыню. Повязка на руке рвётся быстро, словно её не стягивали каждый раз, когда меняли, Билл ведёт ногтями под ключицей, внутренности снова начинают дрожать — на месте взбухшего отверстия от когтя остался только тёмный плоский круг. Бинты с живота разматываются по всей кровати, словно на койке распаковали свежую мумию. Внутри у неё косые шрамы от укуса, чуть выпуклые и белые. Билл проводит по ним с силой, не чувствуя ни-че-го. Он не решается снимать гипс, лишь опирается на сломанную ногу до тех пор, пока не поймёт, что она не болит. Доктор Томкинс приходит проведать его через час, Билл погружается под одеяло по шею, комкая бинты спиной, его нога висит на растяжке, всё ещё выглядя сломанной. До перевязки осталось восемь часов.

***

— Воу-воу, тигр, у меня нет фетиша на порно с ампутантами. — Ричи кисло гнёт губы, неровная линия зубов приоткрывается, пока Билл стряхивает слои марли. — Заткнись, Ричи. — Беверли слепо пихает Тозиера в плечо. Беспокойство приглушает россыпь веснушек на её носу. Билл чует тревожные пальцы по краям шрама до того, как она осмеливается приблизиться. Белая взбугренная кожа отзывается тёплым покалыванием от вспорхнувшего выше касания. Беверли мямлит: — Но это же… это невозможно… Билл открывает продырявленное плечо. Вдавливает её большой палец в ороговевший кругляш — лишь бы он заболел. Палец впечатывается до красного следа. Ничего. — Билл, это пиздец. — Ричи деловитого придерживает свой подбородок. — Заткнись, не нагнетай. — Беверли белеет, будто ни много ни мало наблюдает за посадкой инопланетного корабля на кукурузное поле. — Что это всё, вашу мать, значит? — Майк стоит в углу, дверной проём отбрасывает на него рассеянную тень. — А не очевидно? Да у нас тут ремейк фильма «Вой»! — Ричи выкрикивает конец предложения, словно игрушка-пищалка. — В таком случае ты умрёшь первым, — Билл шипит, надевая рукав халата. — Да брось! Спрячь коготки! Ты оборотень! Это же очевидно! — Брови Ричи подлетают вверх. — Заткнись! — Беверли и Майк одновременно шикают. Тозиер перекатывается с пятки на носок, его диафрагма на секунду сжимается, чтобы взорваться: — Надо придумать, как это объяснить, а что, если?.. О боже, над тобой начнут проводить эксперименты! Засунут иглы в глаза, трубки в задницу и всё такое! — Ричи, на хуй, это последнее предупреждение. — Беверли вспыхивает как спичка, сгребает Тозиера за отворот куртки, встряхивая. Ричи кряхтит: — Да всё-всё! Билл вытягивает бинт из-за поясницы, тот скручивается на полу, как сонная змея, рядом падает следующая со следами засохшей крови и лимфы. Укутываться для перевязки не остаётся никакого смысла. Вместо заботливых рук медсестры его ждут эксперименты. Они все молчат. Будто стоят около его надгробной плиты, а последних слов всё не наскребается. Уильям Денбро, ужасный брат и друг. — Лучшая стратегия — ничего не объяснять. Делай вид, что ты тоже ничего не понимаешь. И ещё можешь обмолвиться, что у какого-нибудь твоего прапрадеда тоже была сумасшедшая способность к регенерации. — Майк опасливо оглядывается на небольшое окно в двери. Сторожит от врачей? Надеется сбежать? Никогда ведь не знаешь, что выкинет оборотень. Никогда не знаешь, что выкинет Билл. Эдди бы им перечислил целый список: Шантаж Угрозы Ложь Девиантное поведение Суицидальные наклонности Отличные главы для некролога.

***

Доктор Томкинс выкачивает из вены три литра крови, советуется с несколькими ведущими терапевтами городской больницы, досадливо качает головой. Диагноз: абсолютно здоров. «Вы наш новый феномен, Уильям», — отправляют домой на заднем сиденье родительского «Бьюика». Билл по старинке натягивает рукава до самых ногтей, пока отец глядит сквозь зеркало заднего вида, ничего не спрашивая ни на долгом светофоре, ни на ленте трассы, ни минуя мамину клумбу с гортензиями. Шерон обнимает на пороге, спустив потрёпанную кожаную сумку с плеча. Её холодные пальцы выбираются из-под Биллиного капюшона, обручальное кольцо прижигает гусиную кожу на шее, Билл вздрагивает на хрупкой груди, расслабляя без того хлипкий замок на маминой пояснице. — Я так рада, что всё хорошо, милый. Я так рада, что ты вернулся. А ты нет. У тебя всё ещё потускневшие от горя зрачки, жидкие рыжеватые волосы, когда ты обнимаешь меня, то больше не нагибаешься, чтобы поцеловать в щеку. Отец уходит на кухню, Билл заползает Шерон за спину, утягивая рюкзак на плечо. — Спасибо, мам. Осенний холод заворачивается в незастеленную кровать, вплетается в волосы с голубыми нитями заката. Облака пушатся над пиками электростанций, начало октября, дымное и промозглое, залезает через окно вместе с посапыванием старых досок, к ним присоединяется льющаяся на кухне вода, щелчок микроволновки, приглушённое карканье ворон. Билл доверяет размеренное дыхание подушке, окунаясь туда, где они с Джорджи вместе читают о приключениях Робин Гуда.

***

Ветер расчёсывает волосы, ноги пружинят легко и быстро, будто их перестало притягивать к земле, череда домишек пролетает мимо, отмеченная редеющими деревьями, сердце приятно раскачивается от солнечного сплетения к кадыку. Мост поцелуев в это время года обрастает окурками, обуглившимися кругами поверх рукописных сердечек. Билл взбивает жухлые листья у ливневой канавы. Ноги держат далеко от земли, его голова выше, чем обычно, а икры выглядят мускулистыми, крепкими. Женщина впереди — низкая и худая, озерцо седины на проборе поблёскивает в темноте, как спинка светляка. Она бежит, разгоняя грязные листья, вскрикивает, переваливаясь через забор, когда Билл резко дёргает её за рукав плаща. Женщина падает с грохотом, теряя лодочку с левой ноги. Но вскакивает там, из-за теней видны только полы плаща и сверкающие на пятке порванные колготки. Она рвётся вперёд, словно лань, которую спугнули с водопоя, но Билл знает — в её правом бедре обломок ветки, оторван кончик уха, поясница пульсирует от ушиба. Хруст костей напоминает свежеиспечённый хлеб — разломить. Положить в рот. Билл находит её по всхлипываниям, перехватывает бойкие руки, швыряя на землю. Наваливается коленом поверх бедра, женщина взвизгивает. Она кричит, краснея, когда её ладонь выкручивается к внутренней стороне руки, обломок кости выпирает сквозь бугристую плоть. Привкус крови облизывает ноздри. Билл раскусывает его в каплях пота над верхней губой. Комната зернится, словно киноплёнка, постель на ощупь мокрая — в пять лет, когда он часто писался в кровать, ощущение было таким же. В темноте прячутся скинутые на пол вещи, книги, неразобранный рюкзак, старые кеды без следов свежей земли. С улицы раздаётся крик, Билл вжимается в окно до дымного отпечатка носогубных складок. Во второй раз крик оборачивается лаем, сквозь листья мелькает взбеленившаяся соседская собака, выпрыгнувшая из будки. Привкус крови сползает к гландам.

***

Стоит в глотке пухлым бугристым комом слизи, когда Билл чистит зубы, сухо обнимает мать за талию, пересекает Уитчем-стрит. Школьный автобус подхватит его только послезавтра, за возвращение из мёртвых причитается два дня отдыха. На лиловом горизонте вырисовывается кудрявая башка Ричи. День, что вечер, — такой же стухший. Парк у канала по обыкновению засыпан шприцами, набитыми кончой презиками, обоссанными одеялами-домиками для бомжей. Ричи, Майк и Беверли сидят на камне, огораживающем канал, по весне превращающийся в текучий бурный водопад, осенью же лениво трущийся о поросшие слизью стены. Беверли обнимает первой, ероша волоски на шее. — Как ты? — Майк мрачно кивает на его выздоровевшую ногу. Вой ветра перебивает еле различимый плеск, Билл смотрит на сбитые носки кед, слышит, как его шаги бьются о пустынную дорогу к Мосту поцелуев. — Нормально. Вместо камня под ладонями шуршит рубашка, колотится чужой пульс. — Ну-с, тебе уже хочется вонзить в кого-нибудь зубы? — Ричи придвигается, елозя курткой. Вместо скрипа молнии о камень — взвизг сухожилий. Как же ей было страшно — Н-нет, нет, я в порядке, со мно-ой всё в порядке. Беверли, Ричи и Майк говорят так же быстро, как водопад молотит воду по весне. Билл не слышит их, вместо пустых банок из-под пива перед ним несётся ночь, посеребрённые сединой волосы, чёрное пальто, быстрые ноги, далёкий мечущийся под ботинками асфальт. Кровь. Он вспорол ей горло. Ногтями. Тебе уже хочется вонзить в кого-нибудь зубы? В болтливую физиономию Ричи, послушать, как мелодично череп проваливается к завиткам мозга. Билл оборачивается. Его рот плотно стиснут. Или впиться Беверли в язык, затем вытащить глазные яблоки. Отгрызть от Майка кусок выше бедренной кости. Билла тошнит, манит опрокинутся к стылой протухшей воде, оплыть, как белая пена. Кожа на шее ершится мурашками, они бегут к позвоночнику, на бока, к шрамам. Кто-то наблюдает за ним, кто-то говорит в его голове. Он вглядывается за линию канала, среди рыжих кустов светятся два жёлтых огня. — Эй, ты чего? — Беверли кладёт ладонь ему на плечо. Билл отмирает, ощущая зоркий прищур на затылке. Жёлтые вспышки тают там, где встречаются веки. — Я-я в порядке.