Фальшивка

      Его допросили дважды — но не о том и не так, как он боялся. Спрашивали про подозрительные сборища, хочет ли кто-то зла лидеру, как он относится к системе острова, не видел ли он чего-то странного накануне расстрела.       Расстрел. Так они это назвали.       Значит, предложенная Соней идея оказалась неубедительной, мол, фермеры стащили у кого-то пушки, хорошенько набрались, а потом не поделили девчонок. Вот только девчонки оказались их женами — две сестры чуть за двадцать, работали на тех же фермах.       Расследованием занимались советники лидера и старшина. Дружинников отправили ходить по домам — отнимать излишки технологий ПОРОКа, забирать оружие, даже разведчикам пришлось сдать запасы огнестрела. Больше никаких привилегий.       Двенадцать бесконечно страшных дней. Шепота за спиной в магазинах, криков на очередном рейде, опустевших улиц, бессонницы. И молчания, которым наказал его Томас, когда узнал про убийство невиновных.       На тринадцатый день Томас влетел в невероятном возбуждении, запер дверь и тут же на ходу заявил:       — У меня есть новости, но я расскажу только, если потом сделаешь все, что я захочу. Согласен?       Переварить это никак не получалось. Минхо застыл с ножом над раполовиненным перцем, смотрел на глянцевую мякоть и не мог решиться. А если новости плохие?       — Ну? — Томас зашел с другой стороны стола и скрестил руки на груди.       Похоже, ответ только один. Если бы у него был выбор, дверь осталась бы незапертой.       — Согласен.       Томас заметно повеселел. Зачерпнул полную ложку начинки для фаршировки и отправил в рот, затем пододвинул к себе половинку перца, но есть не стал, бодрым щелбаном скинул на пол.       — Подозревают разведчиков Бренды. — Томас нацелился на вторую часть перца. — Вычислили маршрут от контейнера до ангаров по какому-то аномальному тепловому следу. Вот только этот сверхчувствительный прибор применили слишком поздно, к тому времени разведчики давно улетели. На связь они так и не вышли, поэтому…       В ушах звенело, мешая слушать остальное, перед глазами раскачивались желтые кляксы, а тело охватила такая невероятная слабость, будто пришлось пробежать весь Лабиринт. Теперь можно не бояться и обо всем рассказать Соне.       Что-то мокрое ткнулось в грудь и запачкало шею, в нос ударил острый запах чеснока. Начинка. Томас кинул в него начинку для фаршировки! Белая смесь медленно сползала по футболке, напоминала блевоту.       — Снимай, одежда тебе не понадобится. — Томас улыбнулся и взялся за нож, повертел его в руках, словно примериваясь.       Минхо стянул с себя футболку и кинул ее прямо тут же, все равно кухонная зона превращена в свинарник. Сейчас бы заняться уборкой, а не отдавать себя в очередную жестокую игру.       — А как ты все это узнал? — спросил он лишь бы потянуть время. — Про Бренду…       — У меня есть связи в совете.       Ясно, значит, с кем-то трахается.       Томас обошел стол, наступая на половинки перцев. Давились они с отвратительно влажным хрустом, с таким же звуком ломались кости Ньюта.       — Принеси наручники. — Томас толкнул его в плечо. Несильно, но с намеком, что лучше не спорить.       Пришлось подчиниться. Достать наручники со стеллажа, отдать их и покорно вытянуть руки. И так было ясно кому они предназначены.       — Нет, повернись. — Томас развалился на диване и командовал им как господин своим рабом. — Надеюсь, ты не забыл тот твой бунт на планолете?       По спине пробежалась волна липкого отвращения.       — Томас, я тогда был другим.       — Сказки мне не рассказывай, я знаю, как работает блокиратор памяти.       Злость в голосе Томаса и то, как он надавил на браслеты наручников, чтобы они врезались в запястья при каждом неосторожном движении, подсказали лишь одно — оправдываться бессмысленно. Пощады он не заслужил.       — Помнишь, что было после того, как вы с Соней выгнали Уильяма из планолета?       Томас развернул его лицом к себе, смотрел пытливо и напряженно, выискивая что-то. Раскаяния? Ответов?       — Помню. — Минхо облизнул пересохшие губы. — Я… я…       — Ты меня изнасиловал. — Закончил за него Томас с безумнейшей улыбкой, которая превратила его лицо в перекошенную маску. — Связанного, с вонючей тряпкой во рту.       Что ж, если повезет, это будет быстро, он потерпит. Но Томас не спешил укладывать его мордой в кровать.       — Сначала я хочу посмотреть на твои слезы. — Томас толкнул его на диван, заставил сесть, а сам остался стоять, всем своим видом показывая превосходство. — Ты такой сексуальный, когда плачешь.       — Я не умею плакать по команде. — Минхо пошевелил онемевшими пальцами, но стало только хуже, наручники впились еще сильнее.       — Тогда отсоси мне как тем фермерам. Я видел, ты старался.       — Ты не смотрел!       Он не мог, не должен был. Стыд атаковал зудящей лавиной, разъедал кожу, выкручивал мышцы.       — Сначала я не смотрел. — Томас погладил его по нижней губе. — Но потом… я же не мог пропустить, как проявляется твоя шлюшья натура.       Пальцы пролезли внутрь. Бесцеремонно, до самого горла, рвотный рефлекс пришлось подавить вместе с непреодолимым желанием со всей дури сомкнуть челюсти. Не будет он реветь ему на потеху.       — Ну что за взгляд. Ничего, сейчас я тебе покажу.       Томас метнулся к кухонной зоне и вернулся с ножом. С тем самым, который еще не просох от красной мякоти. Лезвие застыло в опасной близости от носа, уложенное плашмя, оно холодило губы и подбородок.       Минхо ждал удара, ждал взрыва боли, но Томас ухватил его за сосок, выкрутил до надсадной пульсации, до сдавленного рычания.       Но никаких слез. Никаких ему, блядь, слез!       — А может, мне вскрыть твой шрам? — Томас ухватил его за волосы, оттянул голову назад и приставил кончик ножа к левой брови. — Полезет оттуда твой яд? Та, твоя другая сущность, которой ты постоянно прикрываешься?       Одно неверное движение — и можно остаться без глаза. Минхо зажмурился.       Расплата последовала мгновенно. Окатила жгучей волной, выбила из горла шумный вдох. Его затрясло, перед глазами встала черная стена.       Пощечина привела его в чувства. Томас с довольной ухмылкой таращился на кровавую полосу от пупка до груди, но хотя бы нож отложил.       — Надо было меня слушаться.       Томас наклонился, слизал кровь с раны по всем длине, и тут же прижался к его губам. С яростным напором протолкнул язык как можно глубже, не разрешая отстраниться, не разрешая разорвать горчащий металлом поцелуй.       Стук в дверь заставил обоих вздрогнуть. Томас смотрел, округлив глаза, и Минхо был уверен, что выглядит точно также — растерянно и глупо.       Неужели за ними пришли?       Когда стук повторился, крепче и настойчивее, Томас спешно отомкнул наручники, вытащил из комода полотенца и какую-то одежду, всунул ему и толкнул к ванной.       — Приведи себя в порядок.       Сказать проще, чем сделать. Руки еле гнулись, на запястьях остались багровые следы, порез адски кровил. Но это все неважно. Если кто-то узнал… если кто-то подозревает…       Минхо приложился ухом к двери и затаил дыхание. Сначала ничего не было слышно, но потом раздался голос старшины — его характерное пыхтение и покашливание.       — По рации он не отвечал, а времена сейчас, сам знаешь…       — Конечно, вы так много для нас делаете. — Томас говорил с ласковыми интонациями, да с такими противоестественными, что немедленно захотелось проблеваться.       Одно хорошо — вроде ничего не угрожает. Минхо наскоро налепил на рану пару пластырей, переоделся и вышел, нацепив маску безразличия.       Старшина пил чай и неодобрительно посматривал в сторону кухонной зоны. Должно быть, решил, что они те еще засранцы. Томас доброжелательно улыбался, но в глазах явственно читалась брезгливость.       — Ну наконец-то! — старшина отдал чашку Томасу. — В следующий раз тебе влетит, если выключишь рацию.       Оправдываться было бессмысленно, хотя бы потому что рация работала исправно. Никто его не вызывал. Ситуация все больше напоминало какую-то странную игру. Или проверку.       На улице Минхо ожидал увидеть раздолбанный грузовик, но кроме душных сумерек ничего не было. Значит, они пойдут до исправительного учреждения пешком, а старшина никак не походил на того, кто жалует ходьбу. Что-то было не так.       Половину дороги они провели в молчании. Мрачное предчувствие тащилось за ними по пятам, как недобитый зверь, царапалось под ребрами растущей паникой.       — Ты многое пропустил, — вдруг заговорил старшина, перемежая слова с натужным пыхтением. — Сегодня поймали предателей.       Старшина остановился, оглядел сонным невыразительным взглядом. Такой, кого угодно собьет с толка и усыпит бдительность.       — Мне доложили, что ты дружил с Салимом из магазина одежды.       — Недолго. — Минхо пожал плечами, чтобы изобразить безразличие. — Его не устроила моя ориентация. Он ведь из религиозной общины, а там такое не одобряли.       Паника обрела силу, разрослась подобно ветвистому дереву, завладела каждой мышцей. Утихомирить удалось ее одним единственным желанием — защитить Томаса. Там, в ПОРОКе, ему на все было плевать, там, в ПОРОКе, он был сильнее. Он притворится, он сможет.       — Понимаю. — Наконец произнес старшина после новой порции пыхтения. — Ну пойдем, у нас сейчас собрание.       

***

      На собрании он узнал имена.       Девять человек планировали захватить власть на острове. Почти всех лидер помиловал, заменил повешение на месяц в исправительном учреждении. Всех, кроме Салима и Кита — техника геотермальной электростанции.       — Они покусились на наше будущее, — старшина читал с листа, прерываясь на покашливание. — Предлагали нашим людям гнилые идеи…       Должно быть, завтра с этой речью выступит лидер, стоя перед толпой. Под аплодисменты и проклятия в адрес предателей.       Минхо вцепился в распухшее запястье, сжал, пока к глазам не подступили слезы. Он не позволит себе сорваться или соскользнуть глубоко внутрь. Он будет держаться, он выстоит.       Потом старшина раздал указания. Кого-то отправил в патруль, другим велел готовить помост для казней, оставшимся поручил сменить сотрудников исправительного учреждения.       — Проверяйте каждые полчаса, оба предателя к завтрашнему утру должны быть живыми. Никаких препаратов и никакого насилия. Приказ лидера.       Минхо выпало караулить вместе с Ренди — тем еще раздолбаем, который сразу заявил, что хрен отсюда кто-то сбежит и попросил разбудить его, когда придут их сменщики. И заснул прямо там, в опустевшем зале для совещаний.       А ведь это шанс сбежать! Но план рассыпался на части, едва зародившись.       Надо найти Томаса, добраться вместе до элитного района, уговорить Соню с Харриет, добежать до планолета. И все это скрываясь от патруля и с одним пистолетом, максимум двумя, если пристрелить Ренди.       Слишком нереалистично, он всех подставит. Их поймают и убьют.       В коридоре, где держали заключенных, стояла гнетущая тишина. От ряда глухих железных дверей и холодного света люминесцентных ламп воняло ПОРОКом. И методы исправления им под стать.       Нужную камеру он нашел быстро. Вместо замка — обычный железный засов, внутри — мягкие стены и такой же пол. Салим лежал на боку, ковырял ногтем грязно-белую обивку, лицо занавешено волосами, левая нога на цепи.       Хотелось броситься к нему, обнять, вытащить отсюда, сказать, что он пришел его спасти, но реальность проигрывала самым смелым фантазиям, крошила их вместе с остатками веры в себя.       Трус. Какой же он все-таки трус.       — А, это ты…       Салим приподнялся на локте и даже улыбнулся по-особенному мягко. Как будто не было между ними того отвратительного разрыва.       В глазах помутнело от слезы, ноги подогнулись. Минхо подполз на коленях к Салиму, заключил в неловкие объятия. Салим не сопротивлялся. А ведь мог вытащить из кобуры пистолет, мог потребовать свободы.       — Я рад, что Томас за тебя попросил… попросил не вмешивать.       Смысл никак не желал складываться во что-то оформленное. А потом до него дошло, что Салим оттолкнул его не из-за прошлых грехов. Слезы полились сильнее, в груди как будто разворошили осиное гнездо. Их колючий гул разрывал его на части.       — Зачем… зачем ты ввязался в это? Зачем нужно было идти против лидера?       Салим отстранил его, утер слезы ладонью.       — Если обманывать себя и подстраиваться под зло, разве такая жизнь чего-нибудь стоит? Я рискнул все исправить и проиграл, я это принимаю без сожаления.       Теперь Салим смотрел воинственно. Его взгляд резал, хлестал наотмашь не озвученным обвинением в малодушии.       — Пожалуйста, уходи.       И он ушел. Сбежал, как поджавшая хвост псина.       На входе тоже выставили охрану. Чутье не обмануло, это и впрямь проверка, не выкинет ли он чего.       Желание наброситься на дружинников и отобрать их автоматы, пришлось задавить на корню. Но волну удушающего гнева просто так было не погасить. Во всем виноват Томас, он не имел право за него решать.       Парковая аллея возле медицинского центра окружила совершенно внезапно. Дыхание сбилось, а в голове царил такой кавардак, что впору сдаваться на милость врачам. Значит, он бежал, не замечая ничего вокруг.       Минхо рухнул на ближайшую лавку, скрючился на ней, обнял себя руками. Это все сон, дурной кошмар, который растает с рассветом. Он зажмурился, попытался сосредоточиться на красном платье Салима, на его прекрасном лице, на их пробежках, на их разговорах обо всем на свете.       Воспоминания — все, что у него осталось.       Разбудил его пронзительный вой сирены. Он перемежался с коротким объявлением пройти к помосту для казней. Солнце пылало как сумасшедшее, плавило мозги в липкое пюре, превращало кожу в оголенный нерв.       Веки так опухли, что едва разлепились и с лавкой он, кажется, сросся. Двинуться с места означало, что реальность победила. Но и не пойти он не мог. Он себе этого не простит.       У помоста уже собралась толпа. Она раскачивалась перед глазами, искрила тысячей разноцветных всполохов. Гул голосов, смех, обрывки разговоров собирались в единый шумный ком. Реальность сбоила, реальность подсказывала прятаться, но он упорно продвигался вперед.       На плечо легла чья-то рука, навалилась всей тяжестью грядущего.       — Незачем на это смотреть.       Голос Томаса разжег притупленную ярость.       — Отвали!       Но Томас держал крепко, а на сопротивление не осталось никаких сил. Ноги дрожали так, что еще одно мгновение, и он бы свалился прямо там. Томас не дал ему упасть, подхватил под руку и повел прочь.       Дома он выплеснул на него стакан воды и зарядил такую сильную пощечину, что клацнули зубы, а нос мгновенно онемел.       Но это помогло. И придало сил. Истерика, что полыхала внутри, подсказывала дать волю кулакам. Прямо как раньше, как в ПОРОКе.       — Я все знаю! Какого хрена ты за меня все решил?! Салим…       — А ну тихо! — Томас вцепился ему в горло, пригвоздил к стене одним мощным рывком.       Хотелось его пнуть, хотелось выцарапать эти холодные жестокие глаза. Но он не посмел.       — Глупо было играть в революционеров. — Томас прекратил терзать его шею, миролюбиво похлопал по щеке. — Они практически не скрывались, набирали людей черти как. Естественно их раскрыли.       — Ты на них донес?       Натужный смех резанул по нервам не хуже ножа.       — Я много всякого дерьма делал в прошлом и теперь об этом жалею. Но нет, на Салима я не доносил, этот идиот справился и без меня. И теперь мне надо знать, ты такой же идиот? Способен выкинуть нечто подобное?       Отвечать не было смысла. Томас и не ждал ответа, он принялся расхаживать перед ним, как брошенный в клетку тигр.       — Я тебя спас. Если бы не я, тебя бы вздернули вместе с ним. А, может, и меня заодно. Так что прекращай истерить и поищи хоть каплю благодарности.       — Благодарности… — слово горчило на губах безнадежной ловушкой.       Плевать.       Минхо снял куртку и толстовку, спустил штаны вместе с трусами, одним рывком сдернул пластыри.       — Делай что хочешь. Мне все равно.       Томас наблюдал за ним с жадностью. Движения его стали медленными, дыхание сбилось, в глазах зажегся лихорадочный блеск. Это взгляд Дженсона, это его тон, его методы убеждения.       Скомканная простыня облепила лицо слишком быстро, запястья туго стянуло чем-то жестким, растревожив саднящую боль. Кажется, Томас что-то говорил, а может, и кричал. Бил его кусающими рывками. Ремнем? Проводом? Кнутом?       Не важно. Обычный день, привычная рутина. Он будет за нее цепляться, он сделает ее своей силой. Боль станет его доспехами, слезы — наградой за старания, от унижения он отмахнется. Об остальном можно не думать, остальное можно забыть.