Фальшивка

      — Собирайся! У меня для тебя сюрприз.       Этим требованием Томас его ошарашил, стоило открыть глаза. Положил прямо на кровать рожок вощеной бумаги. Сверху приклеена крохотная записка с поздравлением, внутри конфеты из синтетического шоколада — сердечки и кругляши, обсыпанные орехами.       Томас следил за каждым его движением суетливым бегающим взглядом. На удивление трезвый. Хотя в свой выходной мог надраться прямо с утра.       Конфеты Минхо не любил и день рождения у него был месяц назад, но Томас старался, он не заслуживал, чтобы ему напоминали об ошибке или жаловались, что вместо завтрака придется тащиться неизвестно куда. И пропустить встречу с Френки. И тревогу лучше запихнуть подальше, постараться не думать, что она скребется всеми конечностями и орет не хуже сирены.       Что-то было не так.       Они прошли через весь остров — к маяку. В фильмах они круглые и высокие, а этот выглядел как нагромождение трех прямоугольных блоков, с облезлой штукатуркой и мшистыми проплешинами. Наверху проржавшее ограждение, вместо окон деревянные щиты. Только безумец выберет себе такое жилье.       Отсюда должен был быть виден соседний остров, но из-за границы купола его очертания расплывались и двоились, все равно что смотреть на мутную темную кляксу. Чайки носились над головами как сумасшедшие, шумели не хуже волн — может, у них рядом гнезда, а может, им тоже мешал пронизывающий холодный ветер.       Томаса ничего не смущало. Он уселся прямо в траву, ближе к обрыву, вытащил из глубин куртки нечто продолговатое, завернутое в кусок ткани, и положил рядом с собой.       — Это тебе.       Внутренний голос захлебывался от крика. Это ловушка, прелюдия к очередным унижениям. Надо бежать, а не садиться рядом. Нафиг сюрпризы, нафиг Томаса.       Стоило развернуть ткань, как лицо запылало от стыда. И почему он везде ищет подвох? На него смотрел нож. Клиновидное острие, от гарды до середины лезвия — зубья, способные перепилить кости, чуть выше ручная гравировка. Черные буквы с завитушками складывались в любимое имя.       Лучший подарок на девятнадцатилетие. Лучший день, который у него был за эти девятнадцать лет.       — Подумал, ты захочешь носить меня с собой, — Томас довольно улыбнулся, а потом приложил палец к его губам. — И не надо никаких благодарностей, хорошо? Сегодня твой день.       Может, Томас так просит прощения? Выбрал хорошее место. Вокруг россыпь полевых цветов — больше сиреневых, но есть и белые, похожие на те, что им встретились во время вылазки в Канаде. Из-за ветра под солнцем не жарко, волны красиво пенятся у скал, а если прислушаться к чайкам, они будто выкрикивали их имена.       Наверное, Томас тоже вспомнил ту прогулку к озеру. Сорвал белый цветок, потянулся к нему, вставил стебелек в волосы возле уха. Пропустил пряди через пальцы, пустив по спине разряд сладкого тока.       — Тебе идет. И отвлекает внимание от шрама.       Вроде комплимент, а неприятно царапнуло. Томас тут же исправился — с невинным выражением поцеловал в уголок рта, чтобы тут же наградить глубоким влажным поцелуем.       — Любишь меня? — спросил Томас, когда Минхо прижал его к траве.       — Конечно.       Томас сощурил глаза, будто ждал чего-то другого.       — Люблю, — выдохнул Минхо ему в губы.       — В маяке должна быть кровать. — Томас уперся рукой ему в грудь, мягко отстраняя. — Пойдем, уложишь меня туда…       — Что? Там живет Феликс.       — Ну и что. — Томас уже сидел и деловито стряхивал с джинсов травинки. — Ты можешь заходить, куда угодно. Если он дома, просто выгонишь. Скажешь, что ищешь запрещенку. Или что вы там обычно говорите.       Разочарование скрутило горло и теперь кололось в носу. Нет, он не заплачет, это просто блядский ветер. Да и чайки выкручивают нервы истошными воплями.       — Томас, ты ради этого меня сюда привел? Только давай честно.       — Мне нужно забрать грибы.       — Ты хотел сказать украсть? — Минхо бросил взгляд на нож и на мгновение представил, что он тоже был добыт подобным образом. Нет, в одиночку Томас не стал бы рисковать.       — Как можно украсть незаконную вещь? — Томас схватил его под локоть и потащил к маяку. — Давай, сделаем дело, и продолжим наше маленькое романтическое свидание.       На стук никто не ответил.       Незапертая дверь скрывала за собой убогое помещение с обшарпанными стенами и сломанной лестницей над головой, древние керосиновые лампы вместо электричества и могильный холод.       Кровать здесь и впрямь была. Накрытая дырявым покрывалом, из-под которого выглядывало несвежее постельное белье. С нее Минхо и начал, пока Томас обшаривал захудалый шкаф с одной дверцей. Вторая зачем-то стояла рядом.       До чего же мерзко! Это было так неправильно, что воспоминания усиленно подкидывало ту выходку в ПОРОКе. Они с Томасом влезли в чужую комнату, и теперь делают практически то же самое.       — А помнишь, как мы вломились в комнату ебаря Дженсона?       — Смутно. — Голос Томаса звучал глухо.       — Меня потом наказали.       — Ну да, припоминаю, тот русский тебя выпорол. — Томас скинул гору одежды прямо на пол и теперь проверял каждый карман. — Так себе наказание за погром.       — Нет, Томас, меня посадили в карцер, а потом… потом Дженсон пришел…       В пальцы вцепились кусачие зубы — они вибрировали, они раскачивали ногти. Минхо сжал кулаки, постарался остаться в реальности. Ему помог Томас — холодный тон мигом ткнул рожей в действительность.       — Только не говори, что Дженсон и тогда тебя трахал, ни за что не поверю.       Значит, дальше можно было не продолжать. Что ж, подозрения во лжи он заслужил. Поэтому лучше молчать и полностью сосредоточиться на обыске.       Наконец-то грибы нашлись. После полутьмы маяка солнце больно ударило по глазам. Почему-то мутило, почему-то хотелось удавиться.       — Иди домой, мне надо их обменять. — Томас отвернулся, чтобы спрятать глаза от света, а может, заодно и от стыда, — Я приду, и сможешь делать со мной что угодно.       — Я пойду с тобой.       Томас не ответил, но и прогонять не стал. Шел до самого промышленного сектора со странным сосредоточенным выражением, словно боялся, что сделка сорвется.       Но все прошло гладко. В одной из мастерских Томас отдал пакетик с грибами Блейку — механику, который славился тем, что демонстративно не общался с женщинами. Взамен получил шкатулку из красного дерева — если ее открыть, крошечная девушка танцевала под хриплую печальную мелодию.       И кому нужна подобная хреновина? А самое главное, на что был обменен его подарок? Этот вопрос мучил так сильно, что разболелась голова, а желудок будто скрутили в кулаке. Надо было срочно поесть, надо было срочно узнать правду.       — А как ты расплатился за нож?       — Точно хочешь знать? — Томас даже замедлился, покрепче вцепился в шкатулку, будто подумал, что ее сейчас отнимут. — Пришлось потерпеть пару сеансов специфических практик. Один из хирургов в медицинском центре коллекционирует ножи, он же сделал гравировку. Ну не смотри так, мне не понравилось, он любит довольно мерзкие вещи.       — Как его имя?       Будет иронично, если этот ублюдок первым познакомится с «Томасом».       Томас сделал вид, что не услышал, к тому же они уже пришли. И не куда-то, а к самому знакомому дому в элитном районе. Пришлось ждать возле крыльца, пока Томас менялся с Харриет на зеленые бусы.       Еще менее понятная для обмена вещь, которую Томас отнес соседям напротив. Выскочил с блестящими от возбуждения глазами. В руках конверт из плотной белой бумаги, лицо пылает, словно на него накинулась лихорадка.       — Команда Бренды летала в Англию. — Томас пошел вперед так быстро, что Минхо едва за ним поспевал. — Там теперь сплошные зараженные, вирус и туда пробрался. И я попросил… попросил Бренду. Многие дома разграбили, забрали всякую фигню, знаешь, люди такие идиоты, хватают никому ненужное золото.       — Томас, что там?       Но Томас будто не слышал. Домой он влетел, натыкаясь на все подряд, добрался до дивана, положил перед собой конверт и прижал ладони к губам. Его заметно потряхивало.       — Хочешь, я открою?       Томас кивнул.       Минхо ожидал чего угодно — только не ворох фотокарточек. В фильмах такие вставляли в семейные альбомы. На него смотрел мальчик лет четырнадцати в темно-синем пиджаке с вычурным гербом на кармане. И мальчик верхом на лошади. И мальчик в обнимку с родителями — немолодой парой в идиотских свитерах. А вот он постарше — якобы пытается прикрыться от объектива камеры. У него и тогда были омерзительно хитрые глаза. Судя по датам, еще до вируса, до вспышек на солнце. Двадцать лет назад Дженсон уже выглядел так, будто собирается примкнуть к мировому злу.       Пальцы жгло. Огонь разгорался, полз на клеймо, с каждой секундой отвоевывал все больше места.       Руки разжались сами собой. Несколько фотографий соскользнули с дивана, разлетелись по полу. Томас кинулся их поднимать, улыбался, смахивая слезы.       Хотелось на него заорать. Заставить порвать в клочья каждую мерзкую рожу. А еще лучше сжечь. Но Томас выглядел таким счастливым. Так он когда-то смотрел на Ньюта, так он когда-то описывал свою любовь к Дженсону. Глупо ревновать к мертвецам, но еще глупее им проигрывать.       — Томас, от них надо избавиться. Если кто-то найдет… Кого ты только сюда не приводишь.       Дженсон похищал детей. А скольких он мучил и убивал, счет шел на сотни, а может, и на тысячи. Да хватило бы одного, что он был правой рукой Авы Пейдж.       Томас уставился в одну точку и совершенно спокойным тоном пообещал:       — Избавлюсь. Но это все равно что убить его… снова.       Выхватил одну из фотографий, на той, где Дженсон вырядился в свободную белую рубаху, и ушел с ней ванную. Чтобы подрочить? Или порыдать? Из-за шума воды не разобрать. Но лучше бы он поторопился, хотелось смыть с себя сегодняшний день.       Минхо провел по волосам и почувствовал холодную липкость. Цветок скукожился и выглядел на ладони жалкой пародией на себя. Рядом с ним все умирает, рядом с ним все превращается в фальшь.