Призрачное отражение

      Сознание возвращалось медленно, вязко. Ева открыла глаза в сумерках, которые уже перетекали в полноценную темноту, и первое, что почувствовала — это тяжесть. Она лежала в собственном теле, как в чужом саркофаге.              Комната расплывалась перед глазами. Контуры мебели дрожали и двоились, будто она смотрела на мир через воду. Веки наливались свинцом всякий раз, когда она пыталась сфокусироваться. Голова гудела — не острой болью, которую можно было бы локализовать и перетерпеть, а всепроникающей тяжестью, растекавшейся от затылка к вискам пульсирующими волнами.              Она попыталась приподняться на локтях. Мышцы не слушались. Будто кто-то методично выкачал из них всю силу, оставив лишь ватную, предательскую слабость. Руки дрожали, не держали вес тела.              Сколько она проспала?              Вопрос пульсировал назойливо. Ева с трудом повернула голову — даже это простое движение далось с усилием — и уставилась в окно. За стеклом небо окрашивалось в глубокий индиго, почти чернильный, где последние отблески заката тонули в наступающей ночи. Вечер. Она проспала полдня, если не больше.              Просто устала? После бессонной ночи, погони за крысой-анимагом по замку это было бы логично. Но эта слабость — она казалась другой. Неправильной. Слишком глубокой, не похожей на обычную переутомленность.              На придиванном столике стояла фарфоровая чашка — изящная, с тонким золотым ободком. В ней плескались остатки чая, бледная жидкость на донышке едва различалась в сгущающемся мраке. Ева потянулась к ней дрожащими пальцами, чуть не опрокинув. Поднесла к лицу. Вдохнула.              Запах ударил сразу — сладковатый, приторный, с отчетливыми нотами валерианы. Лаванда, узнаваемая и коварная. И что-то еще, что пряталось под этим травяным букетом — горьковатая нота, которую замаскировали остальные ароматы. Снотворное зелье. Крепкое, судя по тому, как все еще плыло перед глазами.              Том.               И как она не заметила? Воспоминание ударило с силой пощечины, от которой зазвенело в ушах. Его мягкий обволакивающий голос: «Отдохни. Ты заслужила покой». Заботливый взгляд карих глаз, от которого сердце сжималось в сладкой тоске. Эти глаза смотрели с такой нежностью, что хотелось верить.              И она поверила. Выпила, не задумываясь. Потому что это был он. Потому что между ними случились эти ночи, когда казалось, будто выросло нечто настоящее. Большее, чем игра и манипуляции.              Ева сжала чашку так, что тонкий фарфор жалобно хрустнул под пальцами.              Идиотка. Наивная, глупая идиотка.              Он снова ее обманул. Не грубой силой — это было бы проще принять. Не угрозами, не запугиванием. Притворной нежностью. Этими утрами, когда он целовал ее в висок. Этими разговорами в темноте, когда его голос терял свою обычную холодность и становился мечтательным. Она купилась на это. Как наивная девчонка, впервые влюбленная.              Она швырнула чашку на пол. Фарфор глухо ударился о толстый ковер, перекатился и замер, не разбившись. Даже этого удовлетворения ей не досталось.              Снотворное. Зачем ему понадобилось снотворное?              Ева села на диване, борясь с головокружением, которое накатывало волнами всякий раз, когда она двигалась чересчур резко. Мысли ворочались медленно, с усилием продираясь через туман в голове. Снотворное. Он хотел, чтобы она спала. Чтобы не мешала. Не знала о том, что он…              Пес.              Трехголовый монстр, охраняющий люк на третьем этаже. Том собирался усыпить его — зельем, рецепт которого выпытал у Снейпа под видом научного интереса. Это был первый вариант, пока он не раздобыл музыкальную шкатулку Блэков, которая сработает надежнее.              И если он использовал снотворное на ней…              Ева вскочила на ноги. Комната закачалась, пол поплыл. Она схватилась за резную спинку кресла, заставляя мир прекратить это безумное вращение и вернуться в фокус.              Ей нужно узнать, где он. Немедленно.              Она метнулась к крючку у двери и сунула руку в карман мантии, пытаясь нащупать знакомую текстуру пергамента. Карта Мародеров. Дамблдор отдал ее Еве этим утром, и она осталась активированной… Пальцы скользнули по гладкой подкладке. Ничего. Ева замерла. Проверила другой карман. Потом еще раз первый, тщательнее, глубже, отчаяннее. Вывернула наизнанку.              Пустота. Карты не было.              Том видел. Конечно, видел. Он всегда замечает больше, чем показывает. Видел, как директор вручал ей карту, как она небрежно сунула ее в карман. И забрал, пока она спала. Как же все продумано.              Воспоминание об этом утре нахлынуло с ледяной ясностью — поимка Питера Петтигрю, крысы, притворявшейся домашним любимцем Рона Уизли целых одиннадцать лет. Предателя, из-за которого погибли Лили и Джеймс Поттер. Дамблдор наверняка покинул замок сразу после, повез Петтигрю аврорам. Это дело небыстрое — допросы, протоколы, вся бюрократическая машина Министерства.              Директора не будет в замке часы. Возможно, до утра.              Том понял это мгновенно, просчитал, как всегда. А она даже не подумала. Слишком устала после утренней погони за крысой по замку. Доверилась.              Философский камень.              Эта мысль обожгла холоднее любого ледяного проклятия.              Том ждал нужного момента месяцы. С того самого дня, как узнал, что камень находится здесь, в Хогвартсе, спрятанный за семью замками, под личной защитой Альбуса Дамблдора. Драгоценная приманка, на которую Дамблдор, как подозревала Ева, надеялся выманить Волдеморта. Недоступный. Неприступный.              До сегодняшнего вечера.              Ева метнулась к двери, едва не опрокинув стул. Она замерла у порога, внезапно вспомнив. Сумка. Рывком вернулась к дивану, нащупала в полумраке потертую кожу, развязала шнурок дрожащими пальцами. Рылась в содержимом лихорадочно, отшвыривая в сторону ненужные вещи — запасные перья, свитки пергамента. Наконец пальцы наткнулись на знакомую фигурку, и Ева выдохнула.       Защитная кукла вуду — грубоватая работа, сделанная наспех в первые дни после прибытия в Лондон, когда она еще не знала, чего ждать от этого мира. В тряпичную голову были вплетены пряди ее собственных волос, темные, почти черные в сумерках. Артефакт простой, но надежный — отражает заклятия обратно в атакующего. Любая защита от Тома сейчас не помешает. Ева сунула куклу во внутренний карман мантии, поближе к сердцу.       Коридор встретил ее пустотой и звенящей тишиной. Факелы горели тускло, нехотя, отбрасывая дрожащие тени на каменные стены, превращая знакомые очертания в нечто инородное, угрожающее.              Что, если он получит камень? Вопрос пульсировал в голове в такт ударам сердца. Что, если вернет себе тело, полную силу?              Том Реддл, который убивал детей без колебаний. Том Реддл, чьи жертвы преследовали его даже в мире мертвых, в том странном лимбе. Что он сделает, когда ничто больше не будет его сдерживать? Когда он больше не будет зависеть от украденного тела, от чужой жизни?              Дамблдор. Гарри Поттер. Все, кто посмел встать у него на пути. Он их уничтожит.              Ева свернула за угол, чуть не врезавшись в рыцарские доспехи. Металл зазвенел от столкновения. Ее дыхание рвалось, легкие горели. Тело все еще не оправилось от зелья — каждый вдох давался с трудом, мышцы наливались свинцом — но она заставляла себя двигаться. Быстрее. Еще. Время уходило сквозь пальцы.              Она не могла позволить ему натворить дел.              Даже если для этого придется…              Мысль оборвалась, не завершившись. Потому что Ева не знала, на что она готова. До какой черты дойдет, если нужно будет выбирать.              Запретный коридор третьего этажа встретил ее мертвой тишиной — той особенной, звенящей, которая давит на барабанные перепонки и заставляет прислушиваться к каждому шороху.              Ева замерла у поворота, инстинктивно прижавшись спиной к стене. Камень даже сквозь ткань мантии был ледяным, и этот холод словно просачивался прямо в кости. Факелы здесь не горели — Том позаботился, конечно же. Всегда такой предусмотрительный. Тьма лежала плотным покрывалом, нарушаемая лишь слабым, призрачным светом луны, пробивавшимся сквозь узкое стрельчатое окно в конце коридора.              Ее пальцы крепче сжали палочку. Древко было теплым от ее ладони, знакомым, успокаивающим. Дыхание все еще сбивалось, сердце колотилось после пробежки так, что, казалось, его стук слышен во всем замке. Остатки зелья тянули вниз невидимыми путами, требуя лечь, уснуть, забыть. Но она заставила себя выпрямиться. Сосредоточиться. Взяла себя в руки.              Что, если уже поздно? Мысль скребла изнутри, острая и назойливая. Что, если Том уже внизу, держит камень в руках? Что, если в эту самую секунду он произносит заклинание, которое вернет ему тело — его настоящее, не украденное, не временное пристанище? Том Реддл во всей своей темной силе и величии, без ограничений, без слабостей. Лорд Волдеморт, вернувшийся из небытия.              Ева шагнула в коридор. Еще шаг. И еще. Каждый эхом отдавался в тишине, предательски громкий.              А потом она услышала музыку.              Мелодия просачивалась откуда-то спереди — тонкая, призрачная, почти неуловимая. Механическая, но при этом живая, как будто у нее имелось сердце. Колыбельная, которая пробиралась под кожу, цеплялась за сознание липкими пальцами.              Ева узнала бы эту мелодию из тысячи. Музыкальная шкатулка Блэков — старинная вещица из черного дерева с серебряной инкрустацией, которую Том забрал из мрачного особняка на площади Гриммо. Которую она видела во сне с Вальбургой. Жутковатая. Завораживающая. Усыпляющая любое существо, даже трехголового монстра.              Ева ускорилась, игнорируя слабость в коленях, дрожь в руках. Музыка становилась громче с каждым шагом — назойливая, липкая, цепляющаяся за разум. Ева почувствовала, как веки наливаются свинцовой тяжестью. Тело требовало лечь, свернуться калачиком, уснуть под эту колыбельную.              Нет. Только не сейчас. Она подняла палочку к виску.              — Сурдитас, — прошептала в темноту.              Тишина накрыла ее внезапно, тотально — как вата, как толща воды. Абсолютная, плотная, в которой слышался только собственный пульс, стучащий в висках. Мир превратился в беззвучный кинематограф — она видела, как дрожат тени от лунного света на стенах, но не слышала абсолютно ничего. Даже собственного дыхания, хотя грудь вздымалась часто, судорожно.              Ева двинулась дальше, теперь уже увереннее.              Массивная дверь в конце коридора стояла приоткрытой — небрежно, словно ее забыли закрыть в спешке. Или не сочли нужным.              Ева протиснулась внутрь, инстинктивно втянула голову в плечи, готовясь к нападению.              Зверь занимал почти все пространство комнаты.              Три огромные головы покоились на массивных лапах — каждая размером с приличный комод. Шкура была грубой, мышцы перекатывались под ней даже во сне. Грудная клетка вздымалась медленно, размеренно. Веки закрыты, но даже сквозь них проступали очертания глазных яблок, которые двигались, словно пес видел сны. Из приоткрытых пастей тянулись нити густой слюны, блестящие в лунном свете, капали на пол. Когти, длиной с человеческую ладонь, скребли каменный пол рефлекторно.              Ева замерла на пороге, вжавшись спиной в дверной косяк.              Ноги отказывались двигаться дальше. Инстинкт выживания, выкованный тысячелетиями эволюции, кричал одно — беги. Немедленно. Не приближайся к этому чудовищу. Ладони вспотели, пальцы соскользнули с палочки, пришлось перехватить ее заново.              Одна из голов дернулась во сне. Пасть приоткрылась шире, обнажив ряды зубов — каждый длиной с кинжал.              Ева перестала дышать.              Секунда. Две. Три.              Зверь не проснулся. Голова снова опустилась на лапы.              Музыкальная шкатулка стояла у противоположной стены — крохотная черная коробочка, почти игрушечная на фоне этого монстра. Крышка была открыта, серебряная балерина внутри кружилась в своем вечном танце. Ева не слышала мелодию сквозь заглушающие чары, но видела, как движется механизм, и от этого безмолвного танца становилось не по себе.              Там, за люком, Том. И камень.              Ева сглотнула, заставила пальцы разжаться на палочке. Сделала первый шаг вперед — медленный, осторожный, словно ступала на тонкий лед над бездной. Второй шаг, обходя огромную переднюю лапу. Дышать она почти не смела. Зверь мог проснуться в любой момент, если музыка оборвется. Если у шкатулки кончится завод. Если хотя бы одно ее движение будет резким, громким…              Люк зиял посреди комнаты, совсем рядом с одной из голов пса — черный квадрат в полу, провал в неизвестность. Деревянная крышка была откинута в сторону, лежала у стены.              Ева осторожно опустилась на колени у края люка, морщась от смрадного дыхания пса. Заглянула вниз.              Тьма. Непроглядная, густая, словно живая. Она поглощала даже лунный свет. Ева не видела дна. Не видела вообще ничего, кроме этой черноты, которая дышала, поднималась навстречу, звала шепотом без слов.              На полу, у самого края люка, темнело пятно. Ева осторожно провела пальцами по камню. Влажное. Липкое. Еще не высохло полностью.              Кровь. Свежая.              Чья? Тома? Но он мог залечить рану, использовать магию, чтобы не оставлять следов.              Ева смотрела в темноту люка, и та смотрела в ответ. Каждый инстинкт самосохранения кричал — не делай этого. Найди другой путь. Дождись Дамблдора. Но Дамблдора не будет еще часы. А там, внизу, Том.              Она перекинула ноги через край люка. Снизу тянуло холодом — сырым, от которого кожа покрывалась мурашками. Она сглотнула — горло пересохло от страха — и сжала палочку еще крепче, словно это могло придать храбрости.              И спрыгнула в темноту.              Желудок взлетел к горлу. Руки взметнулись вверх, пытаясь зацепиться за что-то, за что угодно. Но хватать было нечего. Только тьма, густая и безжалостная, поглощающая, обволакивающая. Воздух бил по ушам — единственное, что она чувствовала сквозь заглушающие чары.              Потом — удар.              Но не жесткий, как она ожидала. Не камень, который разобьет кости в щепки. Что-то мягкое, податливое. Упругое. Ева провалилась в переплетение толстых стеблей, они прогнулись под ее весом, но не сломались. Амортизировали падение, как гигантские живые пружины.              Мгновение она просто лежала. Грудь болезненно вздымалась. Ребра ныли — удар был сильным, хоть и смягченным. Но ничего не сломано. Кажется. Она жива.              Потом стебли пришли в движение.              Сначала один — тонкий, цепкий, как щупальце — скользнул по щиколотке. Прохладный. Влажный. Живой. Потом второй обвил запястье с неожиданной силой. Третий потянулся к шее, ласково, почти нежно.              Дьявольские силки.              Ева узнала их мгновенно по этой прохладной, почти скользкой текстуре, по тому, как они двигались — не хаотично, а с жуткой целенаправленностью. Растение-хищник, питающееся страхом и паникой. Чем больше сопротивляешься — тем крепче сжимает, тем быстрее убивает.              Стебель на запястье затянулся туже. Больно.              Не паниковать. Ни в коем случае не паниковать и не дергаться.              Ева заставила себя лежать неподвижно, хотя каждый инстинкт выживания настаивал — вырывайся, беги, сопротивляйся, делай что-нибудь. Еще один стебель пополз по животу, оставляя влажный след на коже сквозь ткань. Другой сдавил лодыжку, начал подтягивать ее глубже в переплетение.              Дыши. Просто дыши.              Она закрыла глаза в темноте. Медленно выдохнула через нос, считая про себя. Раз. Два. Три.              Магия — не единственный язык, на котором говорит этот мир. Бабушка учила этому. В ее жилах текла кровь тех, кто понимал старые пути, древние договоренности между человеком и природой.              — Bondye, gade mwen, — прошептала Ева в темноту. Креольский диалект, который она почти не использовала месяцами, но который всегда оставался с ней. — Lwa yo, tande mwen. Боже, смотри на меня. Духи, услышьте меня.              Стебли замерли. Словно прислушались, насторожились.              Ева продолжала тихо и напевно:              — Zèb la, ou pa lènmi mwen. Mwen respekte ou. — Растение, ты не мой враг. Я уважаю тебя. — Mwen sèlman pase. Kite mwen ale, tanpri. Я только прохожу мимо. Отпусти меня, пожалуйста.              Ева осторожно положила свободную ладонь на ближайший стебель. Не сжала, не попыталась оттолкнуть. Просто прикоснулась — с уважением, с благодарностью за смягченное падение.              — Mwen pa vle fè ou mal. Pa bezwen batay. — Я не хочу причинить тебе вреда. Нам не нужна битва.              Стебель дрогнул под ее пальцами, как живое существо. Потом, медленно, почти неохотно, начал отползать. Один за другим остальные стебли отступили, разжимая хватку.              Ева поднялась на ноги медленно, осторожно. Стебли больше не хватали, не тянули. Они колыхались в стороне, пропуская ее, словно джентльмены, расступающиеся перед дамой.              Что-то зацепилось за ногу.              Не стебель — текстура была другой. Ева замерла, инстинктивно напряглась, потом медленно опустила взгляд. Среди стеблей чернел кусок ткани. Она осторожно нагнулась, подняла его.              Мантия. Школьная мантия Хогвартса, черная с подкладкой цвета Гриффиндора. Разорванная, с неровными краями, словно ее содрали силой. На подкладке, вышитые аккуратно и старательно — почерком того, кому важна каждая деталь — виднелись инициалы: «Г.Г.»              Гермиона Грейнджер.              Дети.              Мысль ударила с леденящей, отрезвляющей ясностью, прогнала остатки заторможенности. Они были здесь, наверняка вся троица друзей. Гарри Поттер, Рон Уизли, Гермиона Грейнджер — три первокурсника, которые понятия не имели, во что ввязались.              Ева скомкала кусок мантии в кулаке, восстанавливая последовательность событий. Том установил музыкальную шкатулку, усыпил пса. А дети… Наверняка увидели, что трехголовый монстр спит, и решили, что это их шанс. Пошли следом. Глупые, отважные, безрассудные дети. Том видел их на карте Мародеров — не мог не видеть. Три точки с именами, движущиеся за ним по коридору третьего этажа, спускающиеся в люк. И что? Остановил? Предупредил об опасности?              Холод сжал сердце. Что будет, если они его догонят там, внизу, в последней комнате? Трое первокурсников против Волдеморта? Они где-то впереди. В этом лабиринте ловушек, которые Дамблдор расставил для взрослых темных волшебников, для воров и убийц. Не для детей.              Ева засунула кусок мантии в карман своей собственной и развернулась к каменной арке, темневшей в дальнем конце комнаты, словно пасть гигантского зверя.              Ставки только что поднялись. Теперь на кону были не абстрактные понятия — добро и зло, правильное и неправильное. На кону были живые дети.             

***

      Следующая комната взорвалась движением в тот самый момент, когда Ева переступила порог.              Десятки — нет, сотни — крылатых ключей носились под высоким сводчатым потолком, создавая живой вихрь из металла. Серебряные блики скользили по стенам, золотые искры вспыхивали и гасли, бронзовые отблески плясали в пространстве. Они мелькали так быстро, что сливались в единое мерцающее облако, гипнотизирующее и дезориентирующее. Свист рассекаемого воздуха, звон металла о металл — какофония звуков, которую Ева наконец услышала, сняв заглушающие чары.              Она на мгновение зажмурилась, прикрыла глаза рукой, пытаясь сфокусироваться. Желудок сжался в тугой, болезненный узел.              Посреди комнаты, брошенная на холодный каменный пол, как ненужный более мусор, валялась метла, сломанная пополам. Древко треснуло, щепки торчали острыми зубцами, прутья растрепались неопрятным веером. Кто-то уже летал здесь. Кто-то поймал нужный ключ и прошел дальше.              Ева прошла через комнату и подергала ручку массивной дубовой двери. Надежно заперта.              Сначала прошел Том. И испытание вернулось к исходному состоянию. Ключи снова разлетелись по комнате, дверь снова заперлась. Защита камня должна восстанавливаться каждый раз, иначе какой в ней смысл? Любой мог бы просто войти следом, пока дверь открыта.              Умно. Типично для Дамблдора — продумать все до мелочей.              Потом прошли дети — один из них снова полетел за ключом, снова открыл дверь. Значит, и ей придется лететь.              Эта мысль пришла с тошнотворной неизбежностью, тяжелым грузом легла на плечи. Ева уставилась на сломанную метлу, потом вверх — на это кружащееся безумие ключей, на высоту, которая казалась бесконечной. Потолок терялся где-то в полумраке, и невозможно было сказать, насколько он далек на самом деле.              Высота.              Ее старый враг, знакомый кошмар.              Она подошла к груде метел, небрежно сваленных у стены. Перебрала несколько, отбрасывая чересчур старые, потрепанные. Взяла ту, что казалась наименее изношенной — Чистомет Пять. Не последняя модель, но надежная. Древко было прохладным и гладким под пальцами, отполированное до блеска бесчисленными руками.              Ева села на метлу, зажав древко между ног. Оттолкнулась от пола — робко, неуверенно. Метла послушно взмыла.              «Высота — это иллюзия, — говорил Оливер, когда она в первый раз застыла на метле в трех футах над землей. — Вы не падаете, пока летите. Запомните это».              Она летела. Значит, не падала. Пока.              Ева повторяла это про себя, как мантру. Получалось. После уроков Оливера получалось.              Она помнила прошлый полет над Запретным лесом — навстречу закату, когда небо окрашивалось в золото и пурпур, а ветер бил в лицо холодными порывами. Помнила, как страх постепенно растворялся в этой головокружительной, опьяняющей свободе. Шотландский простор принимал ее тогда — бесконечный и щедрый, небо распахивалось навстречу. Она даже получала удовольствие от полета, когда земля уходила вниз крохотными квадратиками полей, а впереди открывалась только синева.              Получится и теперь.              Правда, здесь не было простора. Каменные стены давили со всех сторон, сводчатый потолок нависал угрожающе, пространство казалось ограниченным, тесным. Негде развернуться, негде ошибиться.              Но думать об этом было нельзя. Категорически нельзя.              Ключи носились вокруг нее роем разъяренных пчел, задевали волосы, плечи, оставляя царапины. Один полоснул по щеке — острый, холодный. Ева вздрогнула, но выровняла метлу — как учил Оливер во время их тренировки.              Дышать. Просто дышать.              Ева заставила себя смотреть, изучать проносящиеся мимо ключи, а не просто шарахаться от них. Золотой — новый, блестит подозрительно ярко. Бронзовый с изумрудом — не тот размер, мал для замка той двери. Серебряный, но крылья ярко-красные — тоже мимо.              Вспышка серебра чуть выше, у самого потолка, едва различимая в этом хаосе.              Ева прищурилась, сфокусировалась, поднимаясь выше.              Старинный ключ, викторианской эпохи, судя по витиеватым завиткам — точно такой же формы, как замочная скважина в той двери, она успела заметить. Одно крыло голубое, переливается в свете. Второе помято, торчит под неправильным углом, будто сломано. Ключ летел медленнее остальных — явно из-за повреждения, из-за дисбаланса.              Вот он.              Ева наклонилась вперед, перенесла вес тела. Метла рванула вверх, послушная ее желанию. Воздух ударил в лицо с такой силой, что перехватило дыхание. Глаза слезились. Ключи разлетались в стороны веером, как стая испуганных птиц, спасающихся от кошки.              Ближе. Еще ближе.              Серебряный ключ метался из стороны в сторону, уклоняясь, словно знал, что за ним охотятся. Понимал опасность. Ева вытянула руку. Пальцы скользнули по холодному металлу, почти — почти! — ухватили, но не удержали. Ключ юркнул в сторону, нырнул вниз, ускользая.              Она последовала за ним, не думая, на чистом инстинкте.              Падение.              Стремительное, безрассудное, безумное. Пол несся навстречу с пугающей скоростью. Каменные плиты становились все отчетливее, все ближе. Слишком быстро. Крик застрял в горле комом, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть.              Выровняться. Немедленно.              Ева дернула древко на себя изо всех сил, напрягая мышцы рук до дрожи. Метла взмыла вверх — еле-еле, на волосок от столкновения с полом. Прутья чиркнули по камню с протяжным, душераздирающим скрипом. На мгновение мир перевернулся, закружился.              Ключ порхал у самой двери, казался растерянным, дезориентированным — столкнулся с препятствием и не знал, куда лететь дальше.              Последний рывок. Сейчас или никогда.              Ева вытянулась вперед всем телом, пальцы распахнулись максимально широко. Сжались на холодном, твердом металле.              Есть!              Она рухнула на пол, не удержав равновесия. Метла выскользнула из-под нее и покатилась к стене с грохотом. Колени ударились о камень — больно, до звездочек перед глазами, но совершенно неважно. Ева сжимала ключ в кулаке мертвой хваткой, чувствуя, как его зазубренные края впиваются в ладонь, оставляя вмятины в коже.              Она просто дышала. Глубоко, судорожно, жадно глотая воздух. Пока сердце не перестало колотиться, как бешеное, пытаясь вырваться из груди.              Потом, с трудом, поднялась на подкашивающихся ногах. Прошла к двери. Вставила ключ в замочную скважину дрожащими пальцами. Повернула, боясь, что ошиблась, что это не тот.              Щелчок.              Механизм поддался легко, будто ждал именно этого прикосновения.              Дверь медленно распахнулась, открывая путь дальше.             

***

      Шахматная комната встретила ее мертвой, давящей тишиной поля недавней битвы.              Разбитые фигуры усеивали пол, останки павших солдат после кровавой резни. Белый мрамор и черный обсидиан, расколотые на куски. Коня разрубило пополам — косой, жестокий удар. От ладьи остались только обломки башни, зубцы разметало по полу. Пешки валялись обезглавленные, их круглые головы отдельно от тел. Пахло пылью, застоявшимся воздухом и чем-то острым, металлическим, узнаваемым — кровью.              — Помогите! — Голос — тонкий, испуганный, совсем детский — эхом отразился от каменных стен, многократно умножая отчаяние. — Пожалуйста, кто-нибудь! Кто-нибудь есть?!              Ева бросилась вперед, не раздумывая, быстро обогнула покореженные фигуры. Острые осколки хрустели под ногами.              За останками белого короля — величественного даже в падении — прислонившись к его массивному подножию, сидел Рон Уизли. Лицо мертвенно-бледное, восковое, веснушки выступили темными пятнами, как брызги грязи на снегу. Губы были бескровными, дрожали мелкой дрожью. Левая рука прижата к боку, между пальцами медленно, но неумолимо сочилась темная и густая кровь. Форма была испачкана мраморной пылью.              Рядом с ним, на коленях в разорванной мантии — той самой, чей кусок Ева нашла в силках — сидела Гермиона Грейнджер. Тихие слезы текли по грязным щекам, прокладывая чистые дорожки. Колени были ободраны. На правом виске темнел синяк, уже наливающийся багровыми оттенками.              Что-то крупное — осколок шахматной фигуры — лежало в паре дюймов от ее ноги. Если бы оно упало чуть левее…              — Профессор Фонтейн! — Гермиона вскочила, споткнулась о собственную мантию. Голос дрожал, срывался, взлетал высоко — на грани истерики. — Боже мой, вы пришли! Слава Мерлину! Рону плохо, очень плохо, мы не знаем, что делать, как остановить кровь, Гарри побежал дальше, а профессор Моретт…              Она резко замолчала, втянула воздух с хрипом — словно только сейчас поняла, что задыхалась. Схватилась за край разбитой фигуры, чтобы устоять на ногах.              — Тихо, — мягко, но твердо оборвала Ева поток паникующих слов. Она опустилась на колени рядом с Роном, осторожно отодвинула его руку от раны. Мальчик поморщился, застонал. — Дай посмотреть.              Глубокий порез на ребрах, края рваные, неровные. Осколок мрамора, скорее всего — от одной из фигур во время жестокой партии. Кровь текла, но не пульсировала фонтаном — артерия не задета, внутренние органы, судя по всему, тоже. Это хорошо. Можно вылечить.              Взгляд скользнул по разбитым фигурам, по этому побоищу из мрамора и обсидиана. Испытание не восстановилось. Видимо, потому что Рон с Гермионой остались здесь. Защитные чары ждут, пока комната полностью освободится, прежде чем вернуть фигуры на места.              И хорошо. В шахматы она особенно играть не умела — училась в детстве, но дальше базовых правил так и не продвинулась.              Хотя… Мысль кольнула острой иглой вины. Какой ценой досталась эта удача? Рон истекал кровью. Гермиона в синяках и слезах. Лучше бы она играла. Лучше бы рисковала своей жизнью, а не дети расплачивались за ее легкий путь.              — Снейп, — выдохнул Рон сквозь стиснутые зубы, каждое слово давалось с усилием. Лицо искажала гримаса боли. — Он… он идет за камнем. Мы видели… тогда, на квиддиче… он проклинал метлу Гарри. Пытался его убить. Хотел сбросить. Мы все видели.              Снейп. Конечно. Они думают, что это Снейп. Кто мог бы заподозрить милого, обаятельного, всегда улыбающегося профессора Моретта? Кто мог бы подумать, что за этой дружелюбной маской скрывается Волдеморт — темный маг и убийца.              Но Снейп сейчас далеко — в Лондоне, с Дамблдором, занимался допросом Петтигрю. Его не было в замке уже несколько часов. Никто не придет на помощь этим детям. Никто, кроме нее.              Ева потянулась к шее, нащупала знакомую, успокаивающую тяжесть мешочка гри-гри под воротником мантии. Развязала кожаный шнурок дрожащими от спешки пальцами, высыпала содержимое на ладонь. Травы, которые она всегда носила с собой, на все случаи. Корень окопника для заживления тканей. Тысячелистник для остановки кровотечения. Щепотка соли для очищения раны от темных влияний.              — Это будет жечь, — честно предупредила она, растирая травы между ладонями, смешивая их в однородную массу. — Сильно. Но ты должен потерпеть, хорошо? Можешь?              Рон кивнул, сглотнул, приготовился.              Она прижала теплую смесь к ране. Рон выгнулся дугой, вскрикнул — пронзительно, голос сорвался. Пальцы вцепились в руку Гермионы так, что побелели костяшки. Он задыхался, хрипел, пытался молчать и не мог.              — Почти… почти все, — шептала Ева, продолжая растирать порошок, хотя видеть эту боль было невыносимо. — Еще немного. Ты справляешься, Рон. Ты очень храбрый.              — Все хорошо, Рон, — шептала Гермиона, сама плача. — Профессор Фонтейн поможет. Она знает, что делать. Потерпи еще чуть-чуть.              Ева шептала на креольском — тихо, чтобы дети не расслышали непонятных им слов. Обращалась к духам исцеления, древним и милосердным. Просила их помочь, вмешаться, залечить рану этого ребенка.              Травы нагревались под ее пальцами, становились почти горячими. Впитывались в рану, проникали глубоко в ткани. Кровотечение замедлилось. Остановилось совсем. Рон обессиленно откинулся на камни.              — Профессор Моретт пошел за Снейпом, — проговорила Гермиона, голос дрожал от страха и пережитого потрясения. — Он велел нам ждать здесь, в безопасности. Сказал, что остановит его сам, что справится. Но Гарри… Гарри не стал ждать. Не смог. Он сказал, что это его долг — остановить убийцу его родителей. И пошел следом. За профессором Мореттом.              Ева почувствовала, как внутри все сжимается в холодный узел. Том был здесь, в шахматной комнате. Видел детей, игравших партию на жизнь и смерть. И что? Играл вместе с ними? Вряд ли. Скорее всего, просто скрылся под чарами невидимости — стоял в стороне, наблюдал, ждал, пока они закончат свою кровавую партию и освободят ему проход. Зачем тратить время и силы самому, когда есть удобные пешки? Конечно, было бы наивно думать, что он бы вмешался. Что спас бы детей, если бы что-то пошло не так. Том не из тех, кто рискует ради чужих жизней.              И в итоге Том и Гарри наедине. С философским камнем.              Ева почувствовала, как ледяной холод медленно, неумолимо ползет по венам, сковывает конечности.              — Когда? — спросила она. Голос прозвучал ровно, спокойно — удивительно, учитывая ураган внутри. — Когда они ушли? Точно.              — Несколько минут назад, — Гермиона всхлипнула, вытерла нос рукой. — Может быть, пять? Или десять? Не знаю точно.              Пять минут. Десять.              Вечность, когда речь идет о Волдеморте и мальчике-который-выжил. О том, кто жаждет бессмертия, и том, кто стоит у него на пути.              Ева резким взмахом палочки срезала длинный кусок от края своей мантии. Перевязала Рону ребра туго, но не слишком — чтобы не мешать дыханию. Мальчик тяжело вздохнул, облегченно прислонился спиной к холодному камню короля.              — Вам нужно… — начал он хрипло, с трудом выговаривая слова. — Вам нужно помочь Гарри. И профессору Моретту. Снейп опасен. Очень. Он же темный маг, убийца…              Да. Опасен.              Только не Снейп. Совсем не он.              Ева могла сказать им правду. Прямо сейчас. Могла объяснить, что профессор Моретт — не тот, за кого они его принимают. Что в теле милого Энтони Моретта живет Том Реддл — темный лорд, который убил родителей Гарри одиннадцать лет назад. Который пытался убить самого Гарри, младенца. Что настоящая опасность исходит не от Снейпа с его угрожающим видом и резкими манерами, а от того, кто идет сейчас рядом с их другом. Кто улыбается и говорит ласковые слова, пока точит нож за спиной.              Но что это изменит?              Они дети. Перепуганные, раненые, измученные дети, застрявшие в подземелье, полном смертельных ловушек. Правда только напугает их еще больше. Ввергнет в панику. А та — худший советчик.              — Останьтесь здесь, — сказала Ева, поднимаясь на ноги. Голос прозвучал тверже, чем она чувствовала себя. Посмотрела им прямо в глаза — сначала Гермионе, потом Рону. — И не двигайтесь никуда, понятно? Ни при каких обстоятельствах. Ждите, пока не придет помощь. Профессор Дамблдор скоро вернется.              Ложь. Слова прозвучали правильно, убедительно, но что-то внутри сжалось в болезненный узел от этой вынужденной неправды. Дамблдор не скоро вернется. Может, через несколько часов.              — Но Гарри… — начала Гермиона, глаза вновь наполнились новыми слезами. — Он же там один…              Не один. С Томом. Что было намного, намного хуже, чем одиночество.              — Я найду Гарри, — произнесла Ева, и это обещание легло камнем на грудь. Совершенно не уверенная, сможет ли сдержать его. Что найдет его живым. Не уверенная ни в чем, кроме того, что солгать детям сейчас — единственный способ не усугубить их панику. — Просто ждите. Доверьтесь мне.              Гермиона кивнула. Этому кивку, этой вере цены не было. И Ева чувствовала себя подлой, предавая это доверие недосказанностью.              Она развернулась к дальней двери — той, через которую ушли Том и Гарри.              Каждый шаг давался тяжело. Словно она шла не по камню, а по вязкому болоту, которое засасывает все глубже. Потому что она понимала с абсолютной, кристальной ясностью: впереди, за этой дверью, все может измениться. Окончательно. Точка невозврата, за которой начнется совсем другая история.              И она понятия не имела — совершенно, абсолютно не представляла — на чьей стороне окажется, когда придет время делать выбор. Когда нужно будет решать между Томом и всем остальным миром.       

***

      За дверью коридор резко нырял вниз. Каменные ступени, скользкие от сырости, уходили в кромешную темноту, густую и непроглядную. Ева оперлась на стену, когда остаточная слабость от сонного зелья закружила голову.              Может, вернуться? Вывести детей наверх, в безопасность, дождаться Дамблдора? Пусть директор разбирается сам — он же всемогущий, он же всегда все знает наперед… Философский камень — его проблема.              Но Гарри Поттер там, внизу. Одиннадцатилетний мальчик, который думает, что сражается со Снейпом, а на самом деле лицом к лицу с…              С Волдемортом.              Ева оттолкнулась от стены, взяла себя в руки усилием воли. Подняла палочку — кончик засветился бледным, призрачным светом. Люмос едва пробивал окружающий мрак, но лучше, чем ничего.              Она спускалась быстро, почти бегом, игнорируя дрожь в коленях и головокружение. Не думая о возможности оступиться, сорваться вниз. Каменные стены давили с обеих сторон, воздух становился все холоднее, все более затхлым. Пахло сыростью, плесенью и чем-то еще — химическим, едким, что щекотало ноздри и заставляло морщиться.              Круглая комната в самом низу встретила ее жаром и светом — контраст был настолько резким, что на мгновение ослепил.              Пламя — совершенно черное, поглощающее свет вокруг себя — взметнулось у входа, откуда она только что пришла. И пурпурное, словно сотканное из закатных облаков, напротив — у дальней двери, последней преграды. Огонь плясал в дверных проемах без дров, без какого-либо видимого источника. Магический. Смертельный — это было очевидно по тому, как воздух вокруг дрожал и искажался, как плавился камень по краям проемов.              Посреди комнаты стоял стол. Простой, деревянный, грубо сколоченный, покрытый слоем многомесячной пыли. На нем — семь бутылок разного размера и формы, выстроенные в ряд. Пыль на столе была смазана местами, словно кто-то двигал пузырьки, изучал их. Видимо, в одном из пузырьков зелье, которое помогает пройти дальше. Но сами жидкости внутри выглядели нетронутыми. Наверное, какое-то заклинание восполнения — выпил содержимое, и оно немедленно восстанавливается для следующего искателя.              Значит, Том и Гарри уже прошли. Уже там, за пурпурным пламенем.              Ева склонилась ближе к столу, тщательно изучая бутылки, пытаясь найти хоть какую-то подсказку. Две маленькие, узкие, с почти черной жидкостью внутри — выглядели зловеще. Одна круглая, приземистая, наполовину заполненная чем-то мутным, молочного цвета. Высокая, изящная, с бесцветным содержимым, похожим на чистую воду. И еще три — средних размеров, ничем не примечательные.              На столе лежал свернутый пергамент — с обожженными, почерневшими краями, будто его пытались уничтожить. Сжечь дотла, чтобы никто не смог прочесть загадку, не прошел следом. Но комната восстановила его, как восстанавливала зелья в бутылках. Защита камня не позволяла уничтожить ее элементы полностью.              Ева развернула хрупкий листок. Несколько строк текста — логическая задача, загадка про яды и противоядия. Времени вникать не было. Каждая секунда промедления могла стоить Гарри жизни.              Знает ли Том, что она идет за ним? Видел ли на карте Мародеров ее имя, движущееся по испытаниям? Вряд ли — если Ева сама не видела этих комнат на карте, значит, они на нее не попали. По причине того, что Карта была создана раньше, или испытания были скрыты чарами — какая разница. Ева надеялась, что ее появление выйдет неожиданным. Отчаянно надеялась.              Времени на размышления не оставалось. Значит, придется действовать по-другому. Полагаться на то, чему учила бабушка.              Ева развязала свой мешочек гри-гри — почти пустой теперь, после исцеления Рона. Вытряхнула жалкие остатки на ладонь. Пара птичьих косточек, тонких и полых. Пыль трав. Щепотка земли с могилы предка.              Она рассыпала все это по столу, прямо перед бутылками, создавая тонкую линию порошка. Провела указательным пальцем по нему медленно, осторожно.              — Montre mwen verite, — прошептала в тишину комнаты, в пляшущее пламя. — Montre mwen chemen. Покажи мне правду. Покажи мне путь.              Порошок задрожал. Мелко, едва заметно. Потом начал двигаться — медленно, будто нехотя, словно подхваченный невидимым ветром, которого не было в этой закрытой комнате. Крохотные частицы ползли по столу, обтекали одни бутылки широкими дугами, избегая их. К другим — притягивались, как железные опилки к магниту.              Темная жидкость в маленькой узкой бутылке — порошок обогнул ее широкой, почти панической дугой. Яд. Смертельный, судя по реакции. Мутная субстанция в круглой приземистой бутылке — частицы легли вокруг нее аккуратным кольцом, не приближаясь. Бесполезная, нейтральная жидкость.              Высокая изящная бутылка с бесцветным зельем, похожим на родниковую воду, притянула порошок, как магнит металл. Частицы легли вокруг ее основания ровным, почти благоговейным кругом, создавая идеальную окружность.              Путь вперед.              Ева взяла пузырек в руку. Холодное, гладкое стекло в ладони. Жидкость внутри плескалась при движении — почти невесомая. Она поднесла бутылку к свету, всматриваясь. Сколько там? Один глоток? Может, два небольших?              Хватит ли, чтобы пройти через пламя? Только один способ узнать. И времени на раздумья, на сомнения больше не оставалось.              Ева поднесла горлышко бутылки к губам. Зелье пахло льдом и свежей мятой — чистым, обжигающим холодом. Она выпила все до последней капли, чувствуя, как ледяная волна растекается по венам, превращая кровь в нечто похожее на жидкий азот. Пальцы мгновенно онемели. Дыхание стало клубами густого пара. Внутри распространялся арктический холод, пробирающий до костей.              Пурпурное пламя плясало перед ней в дверном проеме — высокое, широкое, непроницаемое. Языки огня тянулись к ней, словно живые существа, жаждущие поглотить, превратить в пепел.              Сейчас или никогда.              Ева шагнула в пламя — и мир взорвался пурпуром. Огонь поглотил ее, обвил, стянул. Холод зелья боролся с жаром, создавая невыносимое чувство — одновременно гореть и замерзать. Каждая клетка кричала от противоречивых ощущений. Сквозь пламя почти ничего не видно. Только танец пурпурных языков, только жар и холод, переплетающиеся внутри. Выдержит ли зелье? Хватит ли его? А если закончится прямо сейчас, посреди пламени? Последний шаг.              Она вышла с другой стороны целой и невредимой.              Короткий коридор — не больше десяти шагов. В конце — массивная дверь. Приоткрытая — щель была узкой, но достаточной, чтобы увидеть свет. Золотистый, теплый и манящий, он просачивался сквозь нее, падал на каменный пол узкой полосой.              И оттуда доносились голоса.              Голос Тома — знакомый до боли. Мягкий бархат, который мог превратиться в лезвие в любой момент.              И тонкий, ломающийся детский голос Гарри Поттера — полный решимости, страха и чего-то еще. Отчаяния, может быть. Или безрассудной храбрости, которой славились гриффиндорцы.              Ева побежала.