Призрачное отражение

      Ева проснулась оттого, что затекла рука, зажатая под чужой головой. Персидский ковер у камина царапал кожу плеча острыми ворсинками — вчера вечером, когда они с Томом упали на него, он казался мягким. Но утренний свет безжалостно обнажал правду: роскошный узор скрывал грубую основу, способную оставить красные отметины на коже.              Она осторожно повернула голову. Серое предрассветное марево просачивалось сквозь тяжелые бархатные портьеры, лишая цвета всякой теплоты, превращая их в оттенки пепла и стали.              Том спал рядом, повернувшись к ней спиной. Темные волосы рассыпались — выглядели не той идеальной волной, которую он так тщательно укладывал днем, а естественными непослушными прядями. В слабом свете его кожа обретала мраморную бледность — безупречную и холодную. Ева проследила взглядом линию его плеча, спуск к узкой талии, и почувствовала предательское тепло внизу живота.              Осторожно, стараясь не потревожить его сон, она высвободила руку. Покрывало, которое Том вчера набросил на них, сползло, обнажив плечо. Прохладный воздух коснулся кожи, заставив поежиться. Ева подтянула ткань выше и села, прислушиваясь к размеренному дыханию рядом. Спит. Хорошо.              Ванная комната встретила ее шокирующей прохладой кафельных плиток под босыми ногами — контраст с теплом ковра был почти болезненным. Ева включила кран, и вода полилась тонкой серебряной струйкой. Холодная. Именно то, что нужно, чтобы прогнать наваждение ночи.              Она щедро плеснула в лицо, позволяя ледяным каплям стечь по шее. В зеркале отразилась ее бледность с темными кругами под глазами. Растрепанные черные волосы обрамляли щеки, а губы все еще хранили легкую припухлость от поцелуев.              Кто они теперь? Любовники? Само слово казалось до абсурда неподходящим, когда речь шла о Томе. Он не относился к числу мужчин, способных принести букет роз или процитировать сонет Шекспира при лунном свете. Скорее уж швырнет к ногам голову поверженного врага и сочтет это вполне достаточным проявлением романтических чувств.              Защитник? Ева почти рассмеялась собственной наивности. Да, вчера он защитил ее от оживших мертвецов, которые едва не разорвали их на части призрачными когтями. Но разве не он сам втянул ее в эту бездну, полную кошмаров и темной магии?              А Энтони…              Ева сжала край раковины. Технически это его тело. Его руки касались ее кожи. Его губы… Нет. Она резко тряхнула головой, разбрызгивая капли воды на зеркало. Не сегодня. Эту головоломку она распутает потом, когда сможет думать трезво, без того чтобы внутри все сжималось в болезненный узел.              Ева вышла из ванной бесшумно, прокралась через комнату, ступая по мягкому ковру и старательно обходя скрипучие половицы. Ей не хотелось, чтобы Том проснулся, по крайней мере сейчас, пока она еще не придумала для себя линию поведения. Очень хотелось сбежать отсюда, уйти от его насмешливого взгляда и неизбежных саркастичных комментариев о случившемся. Но, черт возьми, это были ее покои.              Дорожная мантия Тома валялась на бархатном пуфике у входа — черная ткань свесилась на пол, словно крыло раненой птицы. Качественная шерсть. Ева подняла ее, встряхнула. Тяжелая, добротная, пахнущая его горьковатым парфюмом. Она потянулась к крючку на стене, намереваясь повесить мантию как положено.              Что-то выскользнуло из внутреннего кармана и упало на пол с мягким стуком — звук показался оглушительным в тишине. Маленькая книжечка в черной кожаной обложке. Та самая, которую она вчера видела в его руках, когда он вернулся от Малфоев.              Ева замерла, напряженно прислушиваясь. Только размеренное тиканье старинных часов на каминной полке — каждый звук отмерял секунды, в течение которых она могла удовлетворить любопытство.              Она подняла находку. На обложке золотыми буквами было выгравировано: «Том Марволо Реддл». Неужели это его дневник? Кожа потертая по углам, словно книжицей часто пользовались, носили с собой. Ева провела пальцем по буквам — холодные, выпуклые. От дневника исходила та же концентрированная магия, что и от медальона Слизерина — плотная, словно подземная река, текущая в абсолютной тьме.              Не удержавшись от искушения, она открыла первую страницу. Пустая. Перелистнула — снова пустая. И следующая. Все страницы были девственно чисты, лишь слегка пожелтевшие от времени. Зачарован, конечно. А чего она ожидала — откровенных записей в духе «сегодня планирую захватить мир, а завтра — отдых у моря»?              — Хочешь прочитать мои самые сокровенные тайны?              Ева дернулась так резко, оборачиваясь, что дневник едва не выпал из рук. Том стоял прямо за ней — босой, в одних черных брюках, с обнаженным торсом. Как он подкрался так бесшумно?              Она невольно проскользила взглядом по его груди — поджарые мускулы, бледная кожа, тонкая дорожка темных волос, спускающаяся от пупка вниз. Затем с усилием подняла глаза к его лицу. Том смотрел с любопытством, без гнева или раздражения. Губы тронула тень саркастической улыбки.              — Есть еще что-то, чего я о тебе не знаю? — Ева постаралась, чтобы голос звучал небрежно, с легкой насмешкой.              Том медленно наклонил голову набок, и прядь темных волос упала на глаза.              — Вообще-то, я полон загадок, — сказал с притворной обидой.              Когда он успел научиться так говорить? Еще недавно в его речи не было и намека на подобную легкость. Только холодная вежливость и едва скрываемая угроза.              — Например? — Ева приподняла бровь в вызывающем жесте. — Удиви меня.              Он шагнул ближе. Еще один шаг. Ева невольно попятилась и уперлась спиной в дубовую дверь. Том положил ладони по обе стороны от ее головы, запирая в ловушке между своим телом и твердым деревом. Наклонился так близко, что его дыхание обожгло щеку теплом.              — Например, то, что ты сводишь меня с ума.              А потом он ее поцеловал.              Не жестко и требовательно, как вчера после того кошмара с мертвецами, когда адреналин бился в венах, заставляя действовать на инстинктах. Медленно, глубоко, словно у них была целая вечность. Его рука скользнула по ее щеке, пальцы зарылись в спутанные волосы.              Где высокомерный ледяной принц? Где угрозы и манипуляции? Ева на мгновение замерла, ошеломленная этой неожиданной нежностью. А потом закрыла глаза и ответила на поцелуй, позволяя себе утонуть в сладком обмане.              Дневник упал на пол между ними, забытый. Только черная обложка поблескивала в бледном утреннем свете.              

***

      

      Два месяца пролетели незаметно, словно сон. За высокими окнами замка снег постепенно отступал под натиском весны. Сначала появились первые проталины — темные пятна земли среди белого покрывала. Потом робкая зелень травы, а следом и набухающие почки на ветвях старых дубов. Воздух наполнился свежими запахами — влажной земли, молодых листьев и чего-то неуловимо сладкого, что приносил теплый ветер с озера.              Весна входила в свои права медленно, но неотвратимо. В щебете птиц на рассвете, который теперь наступал все раньше. В теплых лучах солнца, пробивающихся сквозь цветные витражи Большого зала и рисующих радужные блики на каменных плитах пола. В легком ветерке, который теперь не кусал щеки зимним холодом, а ласкал кожу обещанием грядущего тепла.              Ева не могла точно сказать, когда именно все изменилось между ними. Просто однажды поймала себя на том, что с нетерпением ждет вечера — времени, когда можно будет зайти к Тому.              Внешне их распорядок остался прежним. Утром — завтрак в Большом зале, где они сидели рядом за преподавательским столом, изображая влюбленную пару перед любопытными взглядами студентов. Роль внимательного жениха в исполнении Тома больше не казалась натужной — он подавал ей тосты, наливал чай, иногда шептал что-то на ухо, заставляя смеяться. Днем — занятия, встречи с коллегами, привычная рутина преподавательской жизни.              Но вечера… Вечера стали совершенно другими.              — Знаешь, почему трансфигурация живых объектов требует гораздо больше магической силы? — спросил как-то Том, листая толстый фолиант.              Ева устроилась в кресле напротив, поджав ноги под себя. Рядом с ними потрескивал камин, хотя на улице уже было достаточно тепло. Но огонь создавал особую атмосферу уюта, превращая профессорские покои в подобие домашней гостиной.              — Потому что у них есть собственная магическая сигнатура? — предположила она, отрываясь от проверки студенческих эссе.              — Близко, но не совсем точно. — Том поднял взгляд от книги. — Дело в том, что жизнь по самой своей природе сопротивляется изменениям. Даже примитивная амеба борется за сохранение своей формы, своей сущности. Неживая материя податлива — она не возражает против того, чтобы стать чем-то иным. А живая… упряма.              В другой вечер она рассказывала о своей работе медиума в Новом Орлеане. О престарелой вдове, которая наняла ее, чтобы связаться с покойным мужем, а тот первым делом принялся возмущаться, что она выбросила его любимую удочку.              — Представляешь? — смеялась Ева. — Двадцать семь лет брака, двое детей, куча совместных воспоминаний. А он помнит только о чертовой удочке!              Том рассмеялся в ответ — коротко, но искренне.              — У меня был учитель в Хогвартсе, — сказал он после небольшой паузы мечтательно. — Профессор Слагхорн. Обожал засахаренные ананасы — готов был продать душу за коробку из «Сладкого королевства». Однажды я принес ему целую партию, и он полтора часа рассказывал мне о редчайших ингредиентах для зелий. Оказывается, путь к сердцу действительно лежит через желудок.              — Взятка засахаренными фруктами? — Ева приподняла бровь с притворным возмущением.              — Стратегический подход к получению знаний, — поправил Том с серьезным видом, но уголки губ предательски дрогнули.              Истории текли между ними все свободнее с каждым вечером. Том рассказывал о первых годах в Хогвартсе — о том, как мальчишка из лондонского приюта учился понимать новый мир, полный магии и возможностей. О бесконечных часах в библиотеке, где он поглощал книги с ненасытностью. О дуэльном клубе, где быстро заработал репутацию опасного противника.              Ева делилась воспоминаниями о детстве в Новом Орлеане — о бабушке, обучавшей ее тонкостям общения с духами. О первом успешном сеансе, когда ей было всего тринадцать. О забавных случаях из практики, когда призраки оказывались на редкость ворчливыми или, наоборот, чересчур болтливыми.              Весенние вечера становились длиннее, и они часто засиживались далеко за полночь. Иногда молчали, занятые каждый своим делом — Том читал очередной древний трактат по магии, Ева готовила конспекты для уроков или проверяла домашние задания. Но это было комфортное молчание, лишенное напряжения и скрытой угрозы.              Прикосновения стали естественными, незапланированными. Ее рука на его плече, когда она заглядывала в книгу, которую он читал. Его пальцы, поправляющие выбившуюся прядь волос с ее лица. Поцелуй перед сном — сначала неожиданный, потом все более уверенный.              Сердце предательски замирало каждый раз. Ева понимала, что это опасная игра. Том был как весенняя гроза — красивой, захватывающей дух, но способной в любой момент ударить смертоносной молнией. И все же она не могла удержаться от желания выйти под этот дождь, почувствовать на коже его прохладные капли.              Они ни разу не обсуждали, что происходит между ними. Не дали этому названия или определения. Возможно, потому что любое слово было бы слишком простым для той сложной смеси притяжения, опасности и неожиданной нежности, что связывала их невидимыми нитями.              Весна располагала к легкомыслию. И Ева решила поддаться этому настроению — не думать о неизбежных последствиях, не анализировать каждый жест и взгляд. Просто быть здесь и сейчас, в этом странном пузыре близости, который они создали среди каменных стен древнего замка.              Когда-нибудь все это закончится. Она осознавала это с болезненной ясностью. Но пока за окнами цвели яблони в школьном саду, а вечера были полны тихих разговоров и осторожных прикосновений, она позволяла себе не думать о будущем.              

***

      

      Лондон пах дождем и старой магией — той плотной, концентрированной силой, что веками пропитывала каждый камень в мощеных переулках. Ева моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на мокрых булыжниках под ногами. Черные старомодные туфли на низком каблуке, начищенные до зеркального блеска — не ее. Руки в изящных кружевных черных перчатках — тоже чужие. Она подняла ладонь к лицу и увидела массивное кольцо с выгравированным гербом Блэков — родовым щитом одной из самых древних волшебных семей.              Вальбурга. Опять.              Косой переулок простирался перед ней во всей своей кривобокой красе. Старинные дома с нависающими верхними этажами создавали ощущение тоннеля, а вывески на замысловатых кронштейнах поскрипывали на ветру. Витрина аптеки отразила знакомое теперь лицо — надменное, с резко очерченными скулами, темные волосы, собранные в строгий пучок.              Вальбурга шла медленно, оглядываясь по сторонам, словно искала кого-то конкретного. Мимо проплыла витрина «Совиного почтамта» с клетками, полными птиц разных размеров и окрасов. Потом книжная лавка «Флориш и Блоттс» с грудами томов в витрине — от учебников по травологии до сборников волшебных сказок. Ева чувствовала напряжение в каждой мышце тела Вальбурги, целеустремленность в каждом шаге.              Кафе-мороженое Флориана Фортескью уютно примостилось между лавкой котлов и магазином мантий. За одним из столиков под полосатым зонтиком сидели четверо подростков, увлеченно поедающие разноцветное мороженое. Вальбурга остановилась.              — Сириус.              Черноволосый мальчик поднял голову от вазочки с фисташковым мороженым. Тринадцать лет, не больше, но в его осанке уже читалась та же блэковская гордость — прямая спина, высоко поднятый подбородок. И в то же время что-то упрямое, бунтарское в сжатых губах.              — Мама. — Он осторожно положил ложку на стол. — Что ты здесь делаешь?              — Это я должна задавать вопросы, Сириус Орион Блэк. — Вальбурга подошла ближе, и полноватый мальчик с мышиным лицом нервно отодвинулся к краю скамьи. — Ты сбежал из дома. Никто не знает, где ты находишься.              — Я у друзей, — Сириус выпрямился еще сильнее, бросая вызов материнскому гневу. — У тех, кто не запирает меня в комнате за то, что распределяющая шляпа отправила меня на Гриффиндор.              Взгляд Вальбурги медленно скользнул по остальным мальчишкам. Джеймс Поттер — растрепанные черные волосы торчали во все стороны, очки съехали на кончик носа, в позе читалась та беззаботная уверенность, что бывает только у баловней судьбы. Римус Люпин — бледный, худощавый, с едва заметными царапинами на щеке, которые он пытался скрыть за отросшими волосами. И Питер Петтигрю, который нервно заерзал на скамье, явно желая провалиться сквозь землю.              — Поттер. — Вальбурга выплюнула фамилию так, словно это было ругательство. — Конечно же. Храбрый Джеймс Поттер и его маленькая стая гриффиндорцев. Заражаете моего сына своими прогрессивными идеями?              — Это называется дружба, — Джеймс решительно встал, заслоняя собой Сириуса. — Возможно, вам стоит попробовать как-нибудь.              — О дружбе я знаю достаточно. — Вальбурга зло усмехнулась, и пальцы ее инстинктивно потянулись к палочке на поясе. — Знаю, например, что слабые всегда предают первыми. Когда становится по-настоящему опасно.              Питер побледнел до синевы и вскочил так резко, что опрокинул свою вазочку. Розовое клубничное мороженое растеклось по деревянной столешнице липкой лужицей.              — Я… мне нужно… — он попятился, заикаясь от страха.              — Питер, сядь, — тихо, но твердо сказал Римус, но тот уже отступал к выходу.              — Видите? — Вальбурга даже не повернулась, чтобы посмотреть, как Питер спасается бегством. Его торопливые шаги эхом отдавались между каменными стенами узкого переулка. — Крысы всегда убегают первыми. Все твои дружки именно такие.              — Неправда! — в голосе Сириуса прозвучала такая горечь, что Ева почувствовала, как что-то сжимается в груди. — Питер просто… он вернется! Он не предатель!              — Поттер, может быть, и будет защищать тебя, — в голосе Вальбурги появилась странная, почти мечтательная нотка. — Верный до смерти. Но кто защитит самого Поттера, когда крыса приведет к нему волка?              Римус дернулся при слове «волк», но не отвел глаз.              — Мы защитим друг друга, — упрямо повторил Джеймс, положив руку на плечо Сириуса. — Всегда. Что бы ни случилось.              — «Всегда» — очень громкое слово для таких юных сердец, — Вальбурга повернулась к сыну. — Ты вернешься домой, Сириус. Рано или поздно. От крови Блэков так просто не отречься.              Косой переулок начал расплываться по краям, витрины магазинов текли, как акварель под дождем. Последнее, что увидела Ева — лицо тринадцатилетнего Сириуса, упрямое и гордое, и розовое пятно растекшегося мороженого на деревянном столе.              

***

      

      Ева резко села в постели, хватая ртом воздух. Шелк пижамы намок от пота и прилип к спине, сердце отчаянно колотилось в груди. За окном только начинало светать — серое предрассветное небо едва различимо проступало сквозь щель в занавесках.              Питер Петтигрю. Вот как звали Хвоста.              Не храбрый и бескомпромиссный Сириус предал семью Поттеров. Питер. Маленький, трусливый Питер, который убежал при первых же резких словах сорокалетней женщины.              Вальбурга знала. Или предчувствовала с тем мрачным даром предвидения, что иногда проявлялся в древних родах. И пыталась предупредить, но кто станет слушать безумную миссис Блэк с ее желчными пророчествами?              Ева встала на дрожащие ноги. Где она недавно видела это имя? Петтигрю… Петтигрю… Оно крутилось на языке, знакомое и важное.              Карта Мародеров!              Осознание ударило как молния. Она бросилась к письменному столу, выдернула ящик так резко, что он едва не выпал целиком. Пергамент лежал на самом дне, под грудой перьев и пузырьков с чернилами, многократно сложенный в аккуратный прямоугольник. Ева развернула его дрожащими пальцами, приложила кончик палочки к поверхности.              — Торжественно клянусь, что замышляю только шалость.              Чернильные линии побежали по пергаменту, словно живые, вырисовывая знакомые очертания Хогвартса. Большой зал — пустой, слишком рано для завтрака. Гриффиндорская башня — студенты мирно спят в своих кроватях. Слизеринские подземелья — там тоже царила предрассветная тишина.              Коридор у кухни…              Ева наклонилась ближе к карте, прищурившись. Крошечная точка двигалась вдоль стены медленно, осторожно. Подпись рядом гласила: «Питер Петтигрю».              Но как это возможно? Питер Петтигрю, который, как она теперь знала, и был Хвостом, погиб одиннадцать лет назад. Сириус Блэк убил его вместе с дюжиной ни в чем не повинных магглов, взорвав половину улицы. Все газеты писали об этом. Именно за это Сириуса без суда отправили в Азкабан.              Если только…              Если только все произошло совсем не так.              Ева смотрела, как точка с именем мертвеца крадется по замку в предрассветной тишине, и лед медленно расползался между лопаток. В Хогвартсе был предатель. Тот самый предатель, из-за которого погибли Лили и Джеймс Поттеры.              И он находился где-то рядом с их сыном.              

***

      

      Ева выскочила из своих покоев, набросив мантию поверх ночной рубашки. Пижама с рисунком в виде маленьких котят нелепо выглядывала из-под черной ткани, но ей было наплевать на приличия. Карта Мародеров трепетала в левой руке, как боевое знамя, в правой она нервно сжимала палочку.              Коридор третьего этажа. Ей нужно было попасть туда как можно быстрее, перехватить Петтигрю, пока он не исчез снова в какой-нибудь щели. Она свернула за угол так резко, что врезалась в чью-то высокую фигуру.              — Мисс Фонтейн, что за… — Снейп выпрямился с привычной ему ледяной надменностью, отряхивая черную мантию. Его темные глаза сузились, подмечая каждую деталь ее странного наряда — растрепанные волосы, пижаму, босые ноги в домашних тапочках.              — Со мной, быстрее! — Ева схватила его за рукав, не церемонясь. — Питер Петтигрю жив! Он здесь, в замке!              Снейп резко вырвал руку.              — Вы окончательно потеряли рассудок? — в его голосе прозвучала смесь презрения и беспокойства. — Петтигрю мертв одиннадцать лет. Блэк убил его на глазах у свидетелей.              — Нет времени объяснять! — Ева уже бежала дальше по коридору. — Поверьте мне! Помогите!              Секунду Снейп стоял неподвижно, борясь с самим собой. Потом выругался сквозь зубы каким-то особенно изобретательным проклятием и последовал за ней. Его шаги — четкие, размеренные — контрастировали с ее панической поспешностью.              Лестница вниз, ступени мелькали под ногами. Еще одна лестница. Поворот налево к кухням. Ева на бегу разворачивала карту, пытаясь не споткнуться о полы собственной мантии. Точка с подписью «Питер Петтигрю» уже отходила от кухни, направляясь к выходу в холл.              Надо было позвать Тома. Мысль кольнула болезненно, как нож между ребрами. Он бы знал, что делать в такой ситуации. Он бы точно поверил в то, что Петтигрю жив, потому что…              Потому что именно Петтигрю выдал ему местонахождение семьи Поттеров. Именно благодаря этой крысе Том — Волдеморт — нашел их дом, скрытый под сложнейшими защитными чарами. Она не может полагаться на него. Не в этом деле. Горечь разлилась во рту, почти физически ощутимая.              — Фонтейн! — Снейп нагнал ее у очередного поворота, дыхание сбилось от быстрой ходьбы. — Немедленно объясните, что происходит!              — Сириус невиновен, — Ева едва переводила дух, слова вылетали обрывистыми фразами. — Это Питер предал Поттеров Волдеморту.              Лицо Снейпа мгновенно окаменело при упоминании имени Поттеров, челюсти сжались. Но он продолжил шагать рядом, бросая на нее настороженные взгляды. Явно думал, что она либо сошла с ума, либо перебрала огневиски, либо наелась каких-нибудь галлюциногенных грибов.              Коридор перед кухней был пуст. Ева остановилась так резко, что Снейп чуть не налетел на нее сзади.              — И где же этот воскресший мертвец? — Он презрительно огляделся по сторонам. — Я никого не вижу.              Ева сверилась с картой, поднося пергамент ближе к факелу. Точка была прямо здесь, буквально в паре метров от них. Но коридор выглядел совершенно пустым — только портрет с натюрмортом на стене да мерцающий огонь в кованом кронштейне.              Однако карта Мародеров никогда не лгала. Если она показывает человека, значит, он здесь.              Как можно не видеть того, который стоит прямо перед тобой? Мантия-невидимка? Дезиллюминационные чары? Или что-то более хитрое?              — Импедимента! — Ева взмахнула палочкой, посылая заклинание помех широким веером по коридору. — Фините инкантатем! Акцио мантия-невидимка!              Воздух дрогнул от магии, но ничего не изменилось.              — Вы охотитесь на привидений, Фонтейн? — Снейп скрестил руки на груди с видом человека, чье терпение подходит к концу. — Или решили устроить утреннее театральное представление для моего развлечения? Так вот, мне оно наскучило.              Думай. Думай!              Карта показывает Петтигрю здесь, но его не видно глазами. Если не мантия-невидимка, то что? Может, он спрятался?              — Гоменум ревелио!              Красное свечение вспыхнуло и медленно угасло, оставив после себя россыпь светящихся силуэтов. На кухне — множество маленьких огоньков. Домовые эльфы, которые уже начинали готовить завтрак. И еще один огонек, крошечный, почти незаметный, у самого пола в тени стены.              Ева бросилась вперед. Снейп последовал за ней, выхватывая палочку.              Крыса. Обыкновенная серая крыса с облезлым хвостом прижималась к каменной стене, парализованная заклинанием помех. Но в ее черных глазках было что-то слишком разумное для обычного грызуна — страх, граничащий с отчаянием.              Снейп наклонился, пристально разглядывая животное, и вдруг резко замер.              — Передняя лапа, — прошептал он едва слышно. — У нее не хватает пальца.              Ева опустилась на колени рядом с замершей крысой. Питер Петтигрю. От него после взрыва нашли только оторванный палец. Единственное, что позволило всем поверить в его смерть.              Она посмотрела прямо в маленькие черные глазки застывшей крысы и увидела в них ужас человека, чья самая страшная тайна вот-вот будет раскрыта.              — Крысы всегда убегают первыми, не так ли, мистер Петтигрю?              

***

      

      Кабинет Дамблдора плавал в медовом сиянии рассвета. За массивным столом восседал сам директор Хогвартса — яркое пятно среди сдержанной роскоши кабинета. Восточный халат цвета спелой вишни струился складками, расшитый золотыми драконами и лотосами. Из рукавов выглядывали полосатые манжеты пижамы — деталь столь обыденная, что почти абсурдная в этих стенах.              Дамблдор невозмутимо изучал привязанного к креслу мужчину. Веревки врезались в запястья и лодыжки, оставляя красные следы на бледной коже, узник трясся мелкой, неконтролируемой дрожью.              — Не хотел!.. — Голос Питера Петтигрю срывался, слова спотыкались друг о друга. — Я только спасал свою жизнь, пытался выжить! Вы же должны меня понять! Он бы убил меня, точно убил бы!              Снейп презрительно фыркнул, отвернувшись к окну.              — И ради спасения собственной шкуры вы отправили на смерть целую семью? — в голосе Дамблдора звучала лишь задумчивость, без укора или возмущения.              — Они были моими друзьями! — Питер всхлипнул, по щекам потекли слезы. — Вы думаете, мне было легко? Но у меня не было выбора!              Ева стояла у стены, вжавшись спиной в холодный камень, и не могла отвести взгляд от этого жалкого зрелища. Редкие седые пряди прилипли к его потному лбу, щеки обвисли складками, а крысиные черты стали еще более выраженными — будто долгие годы в шкуре грызуна наложили отпечаток на человеческое обличье. Сколько лет он провел, скрываясь? Какой невообразимый кошмар — существовать в теле животного, подбирать крошки под столом, дрожать от кошачьего мяуканья…              — Трусость, которая стоила бесчисленных жизней, — произнес Снейп. Каждое слово резало воздух, как осколок. — Воистину достойная награда за вашу… предусмотрительность.              Петтигрю съежился еще больше, втягивая голову в плечи, словно черепаха, пытающаяся спрятаться в панцирь.              — Вы не понимаете! — Голос сорвался на визг. — Он был сильнее! Намного сильнее всех нас вместе взятых! Я не мог противостоять ему, не мог…              — Могли, — мягко перебил Дамблдор, и в его интонации не было ни капли осуждения, лишь печальная констатация факта. — У каждого есть выбор, Питер. Вы могли прийти к нам за защитой. Могли предупредить Джеймса и Лили об опасности.              — Он читал мысли! — Питер дернулся в путах, лицо исказилось от отчаяния. — Он бы узнал! Он бы…              — Одиннадцать лет, — тихо сказала Ева, и все взгляды обратились к ней. — Одиннадцать лет Сириус Блэк гнил в Азкабане за преступление, которого не совершал. Пока вы прятались в облике крысы.              Дамблдор кивнул, сняв очки и начав протирать их медленными движениями.              Внезапно дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Том влетел внутрь, затем замер, оценивая диспозицию.              — Что здесь происходит? Ева?..              Его взгляд метнулся от Евы к Снейпу, потом к Дамблдору в нелепом халате. Напряжение сгустилось в воздухе, стало почти осязаемым — давящее, готовое взорваться от малейшей искры.              Дамблдор небрежно взмахнул палочкой. Кресло медленно развернулось, скрипнув ножками по полу, и продемонстрировало пленника во всей его жалкой красе. На мгновение в глазах Тома промелькнула вспышка узнавания. Но тут же исчезла, растворилась, словно ее никогда и не было.              — Кто это? — Том шагнул ближе, брови сошлись на переносице. — И по какой причине он связан?              — Позвольте представить Питера Петтигрю, — Дамблдор сложил длинные пальцы домиком, очки блеснули в рассветных лучах. — Человека, который предал Лили и Джеймса Поттеров. Того, из-за кого невинный Сириус Блэк провел долгие годы в Азкабане.              Петтигрю издал панический звук — что-то среднее между всхлипом и стоном.              — Полагаю, пришло время исправить эту вопиющую несправедливость, не находите? — В голосе директора прозвучала сталь.              Снейп двинулся к двери, мантия взметнулась за ним черным крылом.              — Я принесу сыворотку правды. Веритасерум высшего качества, свежайший…              — Благодарю вас, Северус, но у авроров, к которым мы с мистером Петтигрю сейчас направимся, имеется собственная сыворотка прекрасного качества, — Дамблдор повернулся к Еве, и его взгляд потеплел. — Мисс Фонтейн, позвольте выразить вам искреннюю благодарность. Ваш чудесный артефакт оказался поистине волшебным.              Дамблдор взял со стола сложенный пергамент — тот самый, что он уже изучил, — и протянул Еве. Она приняла Карту Мародеров, поспешно сунула в карман мантии. Том проследил это движение взглядом — острым, цепким.              — Пойдем, дорогая. — Он подошел, положил руку на ее локоть. Прикосновение было мягким, но в нем чувствовалась настойчивость. — Ты наверняка утомилась после столь… насыщенного утра.              Его пальцы сжались крепче, направляя к выходу. Ева покорно последовала за ним. В ушах звенело от усталости и какого-то странного, необъяснимого облегчения. Словно тяжелый груз, который она несла, сама не сознавая того, внезапно свалился с плеч.              Питер Петтигрю остался в кресле — дрожащий, жалкий, сломленный — под спокойным, пронзающим взглядом Дамблдора.              

***

      

      Коридоры замка медленно пробуждались от ночного сна. Навстречу попадались редкие студенты, спешащие на завтрак, к со стороны Большого зала доносились ароматы еды и звон посуды. Хогвартс потягивался в объятиях утренних лучей, стряхивая с себя остатки дремоты.              Ева шла рядом с Томом, едва переставляя ноги. То странное облегчение все еще растекалось по груди теплой волной. А следом, как морской прилив, накатила пустота. Холодная, звенящая, она заполнила освободившееся место.              Ева остановилась, прислонилась к прохладной стене.              — Что-то не так? — Том обернулся, в его голосе прозвучала нотка беспокойства.              Ева покачала головой. Не ее эмоции — понимание пришло с пугающей ясностью. Не ее облегчение и не ее пустота. Вальбурга. Тот кусочек души миссис Блэк, что зацепился за нее во время прерванного ритуала месяцы назад. Он жил в ней, направлял, нашептывал на ухо советы и предостережения. А теперь, когда миссия выполнена, он ушел. Растворился, как утренний туман под лучами солнца.              — Все в порядке, — сказала Ева наконец, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Просто устала.              Они дошли до покоев Тома в полном молчании. Он открыл дверь, пропустил Еву вперед с галантным жестом.              — Заходи. Нам нужно поговорить.              Она прошла внутрь. Камин потух, воздух был прохладным и застоявшимся. Том взмахнул палочкой — огонь мгновенно взметнулся в очаге, разгоняя утренний холод.              — Почему ты пошла ловить Петтигрю без меня? — Он повернулся к Еве, скрестив руки на груди. Поза казалась спокойной, но она видела напряжение в линии плеч. — Почему именно со Снейпом?              — Ты правда не понимаешь? — Ева откинула волосы с лица, встретив его взгляд прямо. — Я не могла тебе доверять.              Том непонимающе нахмурился, складка залегла между бровей.              — Петтигрю — твой слуга! — ее голос окреп, в нем зазвучала сдерживаемая месяцами злость. — Ты мог его отпустить, потом все стереть у меня из памяти!              — Ты должна была подумать о моих интересах в первую очередь. — Его тон стал жестче, холоднее. — Кому, скажи на милость, нужно твое благородство?              — Сириусу Блэку, например! — Ева шагнула вперед, не сдаваясь. — Он наконец-то выйдет из этой проклятой тюрьмы!              Что-то мелькнуло в глазах Тома — острое, болезненное, быстро скрытое.              — Значит, ты предпочитаешь какого-то Сириуса Блэка мне.              Слова прозвучали тихо, но в них была такая горечь, что Ева невольно дрогнула. Но тут же отогнала эмоции.              — У меня тоже есть свои интересы, — она выпрямилась, собрав всю решимость. — И я буду поступать так, как считаю правильным.              Воздух между нами натянулся. Она понимала, что не стоило бы раздувать конфликт с самим Волдемортом. Но не могла прогнуться и уступить. Не сейчас, не после всего.              Том смотрел на нее долго, изучающе, словно пытался заглянуть в самую душу. Потом внезапно улыбнулся и примирительно поднял ладонь.              — Да, ты права, — голос стал мягче, почти ласковым. — Если я требую, чтобы ты учитывала мои интересы, то должен поступать зеркально с твоими.              Ева моргнула, не веря ушам. Такого резкого перепада настроения от него она не ожидала.              — Ты, наверное, устала и встревожена? — Том подошел к небольшому столику у окна, взял изящный фарфоровый чайник. — Позволь, я сделаю тебе чай.              «Он ведет себя по-человечески» — мысль мелькнула и удивила ее. Пару месяцев назад он бы взорвался от ярости при таком открытом неповиновении. А теперь… Может быть, для него действительно не все потеряно?              — Садись, — Том указал на кресло у камина.              Ева опустилась между мягких бархатных подушек. Тепло от огня ласково согревало, в плечах медленно расслаблялось накопившееся напряжение. Том колдовал над чайником, добавляя травы из маленьких баночек сосредоточенными движениями.              — Вот, — он протянул изящную чашку, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. — Выпей, пока горячий. Тебе станет легче.              Аромат мелиссы действительно был успокаивающим, но что-то в его чрезмерной заботливости царапало. Том сел в кресло напротив, наблюдая, как она подносит чашку к губам.              — Я не хочу ссориться с тобой, Ева, — сказал он мягко. — Ты слишком дорога мне.              Аромат мелиссы смешивался с медом и чем-то еще — едва уловимым, знакомым. Ева сделала глоток — горячий, сладкий, удивительно успокаивающий. Веки стали тяжелыми. После раннего подъема и всех переживаний это было естественно.              — Отдохни, — голос Тома прозвучал почти нежно. — Ты заслужила покой.              Ева кивнула, сделала еще глоток. Голова закружилась от усталости, мысли стали вязкими. Чашка выскользнула из ослабевших пальцев, но Том ловко подхватил ее в воздухе взмахом палочки.              — Спи, — его голос показался таким далеким.              И Ева послушно закрыла глаза, проваливаясь в темноту.